Последствия

– Нет, я-то тут при чём! – рассмеялся Альфонс, запрокинув голову. – Как при чём? А кто это придумал? – возразил ему Рассел, делая ещё глоток прямо из горлышка бутылки. – Братец, это вовсе не он был – это полковник… фюрер, то есть, – меланхолично вздохнул Флетчер. – Что? Опять он? Да как? – Да он же как заноза в заднице, поверьте! – фыркнул Эд, вызвав новый приступ смеха у всех четверых. – Ты смотри только, чтобы он тебя не услышал! – Ой да ладно… – Что-что вы там обсуждаете? – крикнул им с другого конца стола Мустанг, подозрительно сощурившись. – Ничего-ничего, сэр! – Я всё слышу! – Да-а, конечно… и глаз у него как у орла… справа сидит… – Эд, твою ж мать! – Нашу с Альфонсом, попрошу… – Да без разницы, у меня из-за тебя газировка носом пошла! – Может, ты её не туда пил? – А я вот думаю… Разговоры и смех за этим краем стола не стихали. Это был вполне обычный вечер из числа тех, на которые Рой Мустанг время от времени великодушно давал милостивое разрешение – а именно командная попойка в ближайшем баре. То есть, вовсе не обязательно прямо попойка – пили все довольно умеренно, больше того – майор Мустанг не пила вовсе по известным всем здесь счастливым причинам, – но вечер отдыха. Самое страшное осталось далеко позади. Сейчас даже не верилось, что всё это было правдой. Во всяком случае, так думал сейчас Эдвард Элрик. Он сидел, вальяжно закинув руку на плечо Альфонсу, и нахально и весело огрызался в ответ на подколы Рассела Трингама, а иногда и его младшего брата Флетчера. Ситуация всех устраивала: Трингамы считали, что шутки никого ни к чему не обязывают, а Элрики испытали в какой-то момент огромное облегчение, поняв, что они вполне себе могут держаться друг с другом так, как хотят, и всё это будет списано на их талантливую игру. Ал, правда, краснел первое время, когда Эд на глазах у всех беззастенчиво целовал его в щёку, но потом привык и «вошёл в роль». Иногда по вечерам, лёжа в обнимку в кровати, они со старшим хихикали над этой вообще-то довольно неловкой ситуацией и позволяли себе подумать, что бы было, если бы их друзья поняли, что это всерьёз. Но всегда сходились на том, что не дай бог это произойдёт в реальности: хватит им Винри, Джулии и Ризы, они всё-таки девушки… После очередного взрыва дружного хохота Эд отстранился от младшего брата, потянулся, сделал ещё глоток из своего стакана и повернулся было что-то спросить у Альфонса (а если серьёзно, то просто бросить на него взгляд, полный обожания), когда внезапно всё резко изменилось. То есть, для всех всё осталось по-прежнему, но для старшего Элрика… Он вдруг побелел как полотно. Всё происходило как в замедленной съёмке. Звуки музыки доносились словно из-под воды. Ал не делал ничего такого, что могло бы спровоцировать происходящее в голове Эдварда. Наоборот, он вообще в тот момент, когда брат повернулся, зажмурился, откинувшись на спинку стула, и смахнул рукой упавшую на глаза растрепавшуюся чёлку. И всё-таки именно этот жест и заставил Эда испытать такой приступ ужаса, что он тут же подскочил на ноги. – Я… сейчас, – выпалил он одним духом, развернулся на каблуках и бросился в сторону уборной. – Да мы вроде ещё не много выпили… – озадаченно пожал плечами Флетчер, глядя ему вслед. – Но в общем-то… Эй, Ал, ты чего? Младший Элрик, не мигая, широко распахнутыми глазами смотрел в ту сторону коридора, куда только что скрылся Эдвард. Он уже видел такой взгляд. Испуганный до смерти. – Мне тоже надо, – он встал из-за стола. – У тебя всё хорошо? – Да, всё отлично, не переживайте. Скоро буду, – и он, сильно сжав губы, скользнул в полутёмный коридор. – Странные они сегодня, – в недоумении протянул Рассел, переглядываясь с младшим.

***

– Эд, что случилось? – Альфонс замер на пороге, прикрыв за собой дверь и напряжённо гипнотизируя спину старшего брата, облокотившегося на подоконник. – Я… – Н-не под…под…ходи… пож-жа…луйста… – хрипло, с трудом, выдавил из себя Эдвард, не поднимая головы. Его трясло. И хуже того – он заикался. И сильно. Брови Ала взлетели. Тревога росла. Да какая тревога, это уже была паника. Что такое должно было произойти, чтобы Эд начал заикаться? Да чёрт бы даже с ним, с заиканием, – но просить не подходить? – Эд… – У-умоляю, Ал-л, с-стой т…т…там! – сжав виски, почти крикнул старший. Альфонс сглотнул. – Хорошо, – он поднял руки в знак того, что он даже не будет пытаться, и отступил назад, практически вжимаясь в холодную кафельную стену. – Хорошо, я не буду подходить, Эд. Я просто… постою здесь, если тебе нужна будет помощь. Эдвард мотнул головой и истерически усмехнулся. Помощь. А может… неужели это алкоголь? Нет, быть не может… картинка была слишком и слишком отчётливая, а шрамы ныли слишком назойливо, чтобы это можно было счесть плодом больного воображения. Но разве он мог? Альфонс? Да никогда… или мог? Ведь это… Такие неотчётливые, обрывистые мысли мучали его минут десять. Он всё никак не мог ухватиться ни за одну. Они ускользали, они расплывались и терялись, воспоминания смешивались и переплетались. Откуда это взялось, откуда? Он испытывал подобное впервые в жизни. Он с головой ушёл в эту туманную жижу мыслей. Младший Элрик все эти десять минут неподвижно стоял у стены, молча, со страхом и болью следя за каждым движением и каждым жестом брата. Что происходит и как ему помочь? Что так мучает Эдварда, что он вот уже в который раз болезненно и жутко кривится – ему даже отсюда видно? Знать бы, что делать. В любом случае, оставаться здесь после этого будет нельзя. Надо домой. Но как, если… Эд вынырнул из воспоминаний и резко обернулся, почувствовав чьё-то присутствие в комнате. И тут же в ужасе попятился, больно стукнувшись головой о какую-то балку. Это и привело его в чувство. Он схватился за затылок и зашипел, пока Ал испуганно вжался в стенку ещё сильнее – у него не было никаких сомнений в том, что Эдварда до полусмерти напугал именно он. Но почему? Эд, наконец, глубоко вздохнул, опустил глаза и медленно заговорил: – Ал, п-прос…ти. Я н-не знаю ч…что эт…то т-так…к…кое. Нужн-но д-дом…мой. Т-только… д…дай д-д…догов-ворить – н…не… трог-гай м-мен…ня. С-совс…сем. П-прош…шу. П…прос-сти, н-но… – Я обещаю, что не притронусь к тебе, Эд, до тех пор, пока ты сам меня об этом не попросишь. Клянусь, – тихо, едва слышно – но достаточно, чтобы его услышал Эдвард – произнёс Альфонс. – И я сделаю так, чтобы тебе не задавали вопросов. И сам не буду ничего спрашивать. Если хочешь, подожди меня здесь, я принесу твой плащ. Эд недоверчиво, вымученно улыбнулся, не поднимая глаз, и кивнул. Шорох возвестил ему о том, что брат скрылся за дверью. И что? Голова раскалывалась. Ведь не мог. Не мог он. Это был не он. Но ведь… он? Что за чёрт? Это же Ал, Альфонс, его младший братик, которого он так любит и который так любит его! Прошло минут пять до того, как Ал вернулся. Видимо, дипломатично объяснить, куда и почему пропал Эдвард и зачем им вдруг так срочно уходить после получаса вечернего застолья, требовало своего времени. Едва заслышав знакомые шаги, Эд снова отвёл взгляд. Ему почему-то было страшно смотреть в лицо Альфонсу. Как будто он может в нём увидеть что-то, что… – Держи, – Ал остановился у двери, не делая даже попыток подойти ближе, и протянул Эдварду его плащ – благо руки позволяли. Потянувшись к нему пальцами, Эд потрясённо, как будто в первый раз, отметил, до чего младший внимателен к его желаниям и просьбам. Ал держал ткань за самый край, чтобы даже ненароком не задеть руку Эдварда, и, едва плащ выскользнул из его рук, сделал шаг назад, показывая, что он услышал старшего. А сам Альфонс и не мог по-другому. Боязнь случайно причинить Эду боль дошла до своего пика, когда он понял, что брат сейчас почему-то панически боится его. Если бы это могло помочь, он бы исчез или изменил внешность – но он не мог. Ведь это была палка о двух концах. Элрики никому не доверяли больше, чем друг другу. И только Ал знал – скорее интуитивно, но всё же – как себя держать с Эдом и чем можно его успокоить. И ладно бы это было только с его стороны – он мог бы объяснить кому-то из близких, что нужно делать, а сам бы… он бы придумал, что сам бы. Но загвоздка была в том, что сам Эдвард никому не позволил бы помочь себе, кроме Альфонса. Он испытывал ужас перед младшим, сам не зная отчего, и в то же время тянулся к нему за помощью. Тем более мучительная ситуация, душившая обоих братьев своей неопределённостью и неясностью. – С…спас-си… – Эд, пожалуйста, не нужно. Пойдём домой. Иди за мной на таком расстоянии, на каком тебе будет удобно, – и Ал с тоской на сердце вышел из уборной в коридор. Эдвард испытывал сейчас жгучее желание кинуться за младшим братом, крепко обнять его и покрыть благодарными горячими поцелуями всё его лицо, его бархатные щёки и мягкие губы, его густые, но аккуратные светлые брови, пушистые длинные ресницы, прячущие за собой обожаемые Эдом тёплые серо-карие глаза… но не менее сильный страх перед Альфонсом не позволил ему этого сделать. Чёрт. Да что же это такое?

***

– Тебе стоит поспать, Эд. Всё остальное завтра, – Ал стоял у окна в комнате Эдварда (то есть, в их комнате) и внимательным грустным взглядом следил за тем, как прячется под одеялом его любимый старший брат. Ему пришлось отвернуться, когда Эд стал раздеваться, потому что тот до того перепуганно взглянул на него, что просто кровь в жилах стыла, как будто Альфонс был каким-то ужасным маньяком. Эд судорожно кивнул, кутаясь в плед и тут же зажмуриваясь, чтобы не смотреть на младшего. – Д-да, т-ты… п-прав…т-только… – Я уйду спать к себе в свою комнату, – Ал старался говорить как можно тише, спокойнее и мягче, хотя само это решение как ножом по сердцу проходилось. – Если я тебе буду нужен, ты всегда можешь меня позвать. Но я тебе обещал и ещё раз обещаю, клянусь, что я не притронусь к тебе до тех пор, пока ты этого не захочешь. Поверь мне, я не нарушу своё обещание, Эд, – он хотел было добавить, как обычно, что до безумия его любит, чтобы нарушить клятву, но прикусил язык – если Эдвард так шарахается от него в плане простых прикосновений, то как же он отреагирует на пусть и словесное, но изъявление любви? От этого тоже было больно, но он готов был стерпеть что угодно ради Эда. – С…спас…сибо, – упрямо выдохнул Эдвард. – Не за что, брат. Эд съёжился, когда шаги младшего приблизились, и от внимательного взгляда Ала это не ускользнуло. Он ускорился, чтобы не пугать старшего ещё больше, и буквально в три шага оказался у двери. – Спокойной ночи, Эд. Не отвечай мне, не нужно, – он щёлкнул выключателем и ушёл к себе – в комнату напротив, где не спал вот уже почти год. Губы Эдварда скривились в чём-то похожем на улыбку, когда его истерзанное сознание, наконец, провалилось в сон.

***

Альфонс долго, очень долго всматривался в черноту за окном. Там завывал ветер, зловеще трещали голые ветки деревьев, переносились клубы снега. Вполне созвучная с его мыслями картина, которую он не видел, а слышал. Что же он сделал? Что произошло? И как помочь? Когда он отвернулся от окна, было уже за полночь. Не в силах бороться со съедающим его беспокойством, Ал бесшумно прокрался к комнате Эда и замер на пороге, вглядываясь в темноту. Глаза, привыкшие к ней, уже хорошо различали всё почти как днём – тем более никто из них не задвинул шторы. Дыхание Эдварда – Альфонсу было это слышно даже здесь – было неровным и тревожным, а сам он свернулся клубочком. Ал знал, что это значит – брату снились кошмары или что-то очень неприятное. Если бы всё было как обычно, он бы просто сгрёб Эда в охапку, прижал к себе, согрел – и всё было бы в порядке… а теперь… но не оставлять же всё так? А утром, когда он проснётся… Младший Элрик хмуро свёл брови и развернулся. Сначала за водой и таблетками от головы, хоть они выпили и немного. Затем – к себе за ещё одним одеялом, ведь Эд тот ещё мерзляк. И, наконец, прежде, чем уйти, закрыть шторы, чтобы утром солнце – если только оно выглянет – не разбудило старшего. Через пять минут всё было сделано. Укутав Эдварда в тёплое одеяло (хорошо, что тот даже тревожно спал крепко), Ал замер возле кровати, изо всех сил борясь с желанием наклониться, погладить Эда по волосам и оставить на его виске лёгкий поцелуй. Но это был бы слишком большой риск. И к тому же он обещал. Так что Альфонс, сжав зубы, неслышными шагами вернулся к себе. – Мяу? – Тише, Хеймерик, не буди его… лучше пойди полежи с ним. Ты ведь не я, хотя мы во многом похожи. Белый пушистый кот Элриков, подаренный Эдом Алу на день рождения летом и напоминающий им реинкарнацию Альфонса Хейдерика, блеснул в темноте голубыми глазами и исчез в темноте, спрыгнув с кровати младшего Элрика, – очевидно, действительно пошёл к Эдварду. Альфонс дёрнул уголком губ, прикрыл дверь и зажёг светильник на тумбочке возле кровати. Конечно, он не сможет сейчас так просто заснуть. Не без Эда. Он разучился спать без него.

***

Когда Эдвард проснулся, было ещё темно. Он зевнул спросонок и немного потянулся, бросая взгляд на настенные часы. Стрелки на светлом циферблате показывали половину пятого. Рань такая… но ведь и лёг он вчера не поздно, как обычно, а когда ещё и десяти не было. А почему… Эд со свистом выдохнул, морщась. Точно. Вспомнил. И Ал сегодня спит в своей комнате… но тогда почему так тепло? Он резко сел на кровати и услышал по левую руку от себя недовольное кошачье фырканье. – Хеймерик? Ты что тут?.. ты же у Ала на коленях спишь обычно… – прошептал Эдвард, озадаченно пальцами касаясь ушей кота. Тот снова фыркнул, словно бы недовольный таким глупым вопросом, и соскользнул с кровати, скрываясь за дверью. Ну вот, ушёл, собственно, к Алу… Но ведь не кот же единый?.. Эдвард растерянно опустил глаза и быстро заморгал. А. Вот оно. Ал, наверное, принёс ещё одно одеяло. И укрыл его так, что он и не почувствовал. Как и всегда, когда Эд засыпал где попало… в горле пересохло, старший Элрик мотнул головой и потянулся к выключателю. Надо сходить за водой. Наверное. Идти за водой не пришлось – стакан оказался на тумбочке. Как и таблетки от головной боли и адсорбенты. Конечно, всё это принёс Альфонс. Эдвард провёл рукой по лбу. И он всегда так… Ал так всегда заботится о нём… Пока он глотал таблетки и запивал их водой, взгляд зацепился ещё за одну маленькую деталь, вконец растрогавшую старшего Элрика. Шторы. Он хорошо помнил, что, когда он засыпал, они были открыты. А теперь их задвинули, да так плотно, что ни один луч не мог бы проникнуть в комнату. Альфонс. Эдварду было радостно, больно, стыдно и грустно одновременно. И всё ещё страшно. Но каждая деталь здесь, в этой комнате, вплоть до отсутствия самого Ала здесь, убеждала его в том, что младший брат не мог причинить ему боль. Что он любил его. Как можно в это не верить? Как он может его отталкивать? Эд опустил на пол тут же замёрзшие ноги (вернее, одну замёрзшую, вторая ведь была стальная) и поёжился от холода. Но ему нужен был Ал. В первую очередь потому, что спать без него он не мог, и вообще удивительно, что столько проспал. Во-вторых, потому, что Альфонс по-человечески был ему необходим – просто Эдвард любил его. И всё. Из-за двери комнаты младшего Элрика струился тёплый свет ночника. Эд замер. Он не спит? Уже? Или ещё? Но почему такая тишина? Робея, он заглянул внутрь и не сдержал тёплой улыбки. Свет горел, это правда, но сам Альфонс задремал, полулёжа на подушке, прислонённой к спинке кровати. Его брови были хмуро сведены, словно он был чем-то обеспокоен, пальцы левой руки касались лба, а вот правая свешивалась с подлокотника, будто Ал выронил что-то. Хотя почему будто – на полу действительно лежала небольшая книжка в чёрном кожаном переплёте и перьевая ручка. Эд прекрасно знал, что это. Все записные книжки Альфонса были такими. Он едва слышно подошёл ближе, наклонился, поднял дневник и ручку и отошёл к письменному столу, собираясь оставить их там. Эдвард вовсе не собирался заглядывать внутрь – он очень щепетильно относился к личной собственности, – но что-то заставило его перевернуть книжку и замереть, вглядываясь в косые, немного неровные буквы. «Я давно здесь не писал и не писал бы ещё дольше. Оставлять просто заметки, записывать перлы Эда или рисовать его куда приятнее, чем делать полноценные записи. Но я просто не знаю, куда это деть. Что с этим делать. Как мне быть. Что я сделал тогда такого, что Эд так испугался? Что произошло? Была ли это моя вина? Мне кажется, что нет, ведь ещё за пару секунд до этого… а я даже ничего не сказал! Тогда почему? Что случилось? И главное, как мне ему помочь? Я не знаю. Я такой идиот. Я не могу не слушаться его, тем более когда он в такой панике. Я же клялся, что никому не позволю причинить ему боль, никому, даже себе. Я же готов убить любого, кто попытается это сделать. Тогда почему этим кем-то постоянно оказываюсь я? И если бы я только понимал, чем именно я причиняю боль… но сейчас мне кажется, что одним своим существованием. Если бы я только мог не быть собой. Но я не могу не существовать, потому что я ему нужен. Я нужен Эду и в то же время он меня до безумия боится? Почему? Что я сделал не так?? Я просто слабак, наверное, да ещё и сентиментальный. Пообещал не трогать – так не трогай. И не надо мне, совесть, твердить, что я и не дотрагивался, всё равно я принёс одеяло, а потом долго стоял рядом и я же знаю, что хотел, ну хотел ведь погладить его по волосам и поцеловать! Ну что я за человек такой, ведь я обещал! А если серьёзно, то почему? Я видел Эда до такой степени испуганным всего несколько раз. Или измученным? Какая тут разница… Первый был ещё в детстве после того, как эта сволочь Барри чуть не убила его и Винри. Потом… наверное, когда-то ещё (не помню), но… в больнице, когда он мне во всём признался (я до сих пор не могу вспоминать ту ночь без слёз, господи, Эд, братик, солнце, как же я тебя люблю! и даже сказать сейчас нельзя, а вдруг напугаю…) – я помню, он прикрыл глаза ладонью и сказал сквозь слёзы, что ему так больно вспоминать, что делал с ним Зависть (блять, я его слишком легко отпустил, я бы мог сейчас убить его больнее и страшнее за все страдания Эда, за каждый его шрам, за каждый вздох, стон, за… всё, чёрт возьми, – а с другой стороны, мне нужно убить в первую очередь себя, потому что это я во всём виноват), что он не может мне об этом рассказать… Потом, жутко похожее на то, что теперь, было в Милосе – после того, как он напился… Я так боялся, что делаю что-то не так, что я его пугаю, что – и почему только? – он будто наказания от меня ждал? Почему? Я же так его люблю! Я в любой из этих раз был готов душу и тело снова отдать только за то, чтобы помочь ему, чтобы ему было легче, чтобы он не боялся… Так почему? Почему всё так? Он не боялся меня даже в тот раз, когда мы узнали о том, что у нас фетиши похожие, только зеркально… Даже когда Эд, мой Эд лежал передо мной связанный, он не боялся меня – что же я сделал не так сейчас? Может, я в чём-то… ошибся или сказал не то, как тогда, когда он вышел из себя полтора месяца назад, в октябре? Но это же было ровно наоборот, тут, наверное, я мог бы испугаться, я и боялся, только не жёсткости и боли, а того, что я ошибся или обидел его… да к чему это всё? Я ведь молчал сегодня, когда он так посмотрел на меня, что у меня сердце в груди перевернулось, – так что же? Мы даже выпили не очень много, и всего только пиво… а может… да ну, бред какой-то. Почти год прошёл. Хотя Зависть… это же очень глубоко было? А может… он что-то вдруг вспомнил? Или я ему в этот момент что-то напомнил, ведь он говорил, что этот гад принимал вид меня… Да за что ему это, чёрт возьми, в чём виноват мой Эд??? Надеюсь, он хоть выспится… может, Хеймерик немного согреет его? Но заикания – это жутко… И как мне вести себя завтра? Как, если, стоит мне только посмотреть на него, как у меня возникает стойкая потребность укутать его во что-то, накормить, спрятать от всего мира, обнимать и не отпускать от себя ни на секунду – и если даже малейшее моё не то что прикосновение – приближение на шаг! – так безумно его пугает? Эд, как же мне тебе помочь? Ты сказал по дороге домой, что тебе нужна моя помощь, сам ты с этим не справишься и что мы поговорим завтра утром… и при этом тебя трясло так, что мне плакать хотелось, что я беспомощный тогда, когда это больше всего тебе нужно… А он ещё тогда в Милосе сказал, что я, наверное, разочарован. Придурок мой. Какое ещё разочарование, когда я тебя люблю больше жизни, больше мира, больше… я даже не знаю, чего, но так братьев не любят, так вообще никого не любят, как я тебя люблю, а ты своё «разочарован»… идиот. Да что я несу опять? Мне так страшно и так одиноко. Завтра будет понятно, что делать… наверное. Но я просто… что я просто? Я ведь всё сделаю, чтобы Эду стало лучше. Надо будет – уйду, умру, убью, лишь бы… Эд, мой любимый Эд, мой любимый родной старший братик…» Последняя буква заканчивалась длинным росчерком, свидетельствовавшим о том, что Ала здесь сморил сон. Впрочем, Эд об этом не думал. Он прижимал левую ладонь к губам, смаргивая и глотая частые слёзы. Правая рука, которой он держал дневник младшего, мелко подрагивала. Эдвард осторожно опустил книжку на стол. Да, на страницах остались мокрые следы. Он и не собирался скрывать, что прочитал. Он вообще больше ничего не собирался скрывать от Альфонса. Мог ли он знать, что Ал так его любит? Мог, ведь Ал постоянно ему говорил об этом. И всё же эти записи… он будто раньше не осознавал до конца. Эдвард развернулся, взглянул из-под мокрых ресниц на спящего Альфонса и, не сдержавшись, всхлипнул. Ал, в отличие от него самого, спал очень чутко, поэтому чуть ли не в ту же секунду открыл глаза и, проморгавшись, уставился испуганно на заплаканного старшего брата, стоящего посередине его комнаты. – Эд, что ты, что случилось? Тот зажмурился и бросился вперёд. Сил у него больше не осталось, и уже через несколько секунд Альфонс потрясённо гладил Эда, буквально бьющегося в истерике в его объятиях, по спине. – Эд… Эд… братик… солнце моё, что ты? Эд… – П-прост…ти, я проч…чит-тал т…вой днев-вник… – задыхаясь, выпалил Эдвард то, что нужно было сказать в первую очередь. – Ничего, это не страшно, Эд, там не было ничего такого, что я бы хотел скрыть от тебя, что я бы… Эд… – Альфонс хотел было поцеловать его в лоб, но одёрнул себя и, притянув Эда ещё ближе, прижался щекой к его виску. А если брат не хотел бы, чтобы он его целовал? – Эд, братик… Не переживай, я ведь тебе давал читать свои старые дневники, ты знаешь, что я тебе доверяю даже больше, чем себе, у меня нет от тебя тайн… – С…спас…сиб-бо… – Эдварда снова тряхнуло так, что младший испугался, что тот ударится обо что-то. Поэтому Ал почти незаметно передвинулся к центру своей кровати и машинально подтянул одеяло, укрывая им Эда. – Не за что, Эд… Эд… Эд, я здесь, я рядом, не бойся, всё будет хорошо… Всё будет хорошо… – Ал прикусил губу, чувствуя, как Эдвард сам прижимается к нему плотнее и так крепко сжимает объятия, что у него хрустят рёбра. – Эд… маленький мой, слышишь, всё будет хорошо, Эд! Эд подавился всхлипом, утыкаясь брату в плечо. Это было как… как в детстве, его так утешала мама… мама… Эдвард прижал ладонь к губам, пытаясь приглушить очередной приступ рыданий. – Эд… – у Ала сердце кровью обливалось. Эд так же его успокаивал тогда, в Тейбл-сити… А ещё – ещё так успокаивала их мама. И это помогало. Помогало. Да. Мама. Альфонс глубоко вздохнул и заговорил ещё тише и мягче, ласково гладя Эдварда по голове, плечам и спине: – Эд, солнце, всё наладится. Я тебе обещаю. Всё будет хорошо. Ведь я всегда рядом. Я всегда помогу тебе и защищу тебя. Я… Эд… Того трясло, как в лихорадке. Альфонс зажмурился. Да как же… как же ему помочь? Его вдруг осенило. Он немного ослабил объятия (Эдвард тут же перепуганно вцепился в его плечи) и тихо, еле слышно запел. Эд замер, широко распахнув красные от слёз глаза и глотая судорожные всхлипы. У Альфонса был красивый, завораживающий (его точно) голос. А слова и мелодия… он тоже их помнил. Этот романс пела иногда по вечерам мама, когда они спрашивали её, почему она такая грустная. И после того, как она пела, усадив их обоих на колени, ей становилось лучше – она улыбалась, словно отпуская что-то. И теперь… это работало. Становилось легче. Не так больно. Так… почти спокойно. Когда Ал допел последний стих, Эдвард уже не дрожал всем телом, хотя иногда ещё судорожно вздрагивал. Старший Элрик немного отстранился и поднял, наконец, голову, чтобы взглянуть в глаза брата. Младший смотрел так светло, чисто и с такой безумной любовью, что губы Эда сами собой дрогнули в улыбке. – С…спасибо, Ал. – Не за что, Эд, – шёпотом ответил Альфонс, пальцами осторожно убирая рассыпавшиеся по лицу Эдварда длинные светлые пряди. – Не за что. Можно мне… поцеловать тебя? – Да, Ал. Да. Поцелуй затянулся надолго. Когда они оторвались от губ друг друга, Эд сжал левой рукой правую ладонь Ала и тихо, очень медленно – он уже понял, что только так он не заикался, – произнёс: – Ал… можно… я… расскажу… тебе… сейчас… что… произошло? – Если ты этого хочешь, братик. Я не хочу на тебя давить, – Ал опустил левую руку на плечо Эда, не отводя взгляда от его лица. – Ты… не… давишь… мне… просто… будет… легче. – Тогда говори, Эд. И не торопись. Я слушаю тебя внимательно. – Спасибо. Ал… дело… в том… что я… нет, не… так. Что ты… угадал. – Я? Угадал? – даже в приглушённом свете лампы было видно, что Альфонс побледнел. – Ты хочешь сказать… – Очевидно… мой мозг… поставил… блок… и… я… не помнил… части… того… что он… делал. И… я думаю… что сегодня… то есть… вчера… в баре… блок… почему-то… слетел, – Эд вдруг вздрогнул, уловив в глазах Ала мелькнувший зловещий огонёк, и Альфонс мысленно выругался на себя. Нельзя себе позволять даже мельком показывать злость, даже если это злость не на Эда. Он всё ещё… напуган? – Прости… – Нет… всё… в порядке… Ал… знаешь… я не…говорил… но я… тогда… там… думал… что… слава…богу… он… не знает… как я… тебя… люблю… потому что… в мыслях… об этом… я находил…единственное… спасение… хотя… раньше… боялся… ты… знаешь… Ал прикусил язык, на котором вертелось «Знаю, дурень, надо было мне быть внимательнее и догадаться раньше самому». – Но… оказалось… что… он… знал. – Что? – потрясённо выдохнул младший Элрик. Эд зажмурился, крепче сжав его за руку. – Он… знал. И… это… и было… самое… худшее. Всего… один… день… но… это… он… он… – Эдвард широко распахнул глаза, и Ал снова поймал тот самый ужас, что и вчера, в баре. Но этот ужас почти моментально растворился в привычном тёплом и родном взгляде. – Ал… я… господи… я… не… могу… рассказать… если бы… только… ты мог… прочитать… мысли… – Постой, Эд, – Альфонс трясущимися пальцами провёл по щеке Эдварда. Ему было страшно. Но он должен был помочь. Эду надо, чтобы он понял. Просто понял. Ну конечно. – Помнишь, я тебе рассказывал, что тогда, когда он похитил тебя, я постоянно слышал твой голос в голове, особенно в последнюю ночь и в последний день? Я хорошо помню твоё «я тебя люблю» почти шёпотом и твои крики… Старший Элрик сглотнул, кивая. – Ещё бы я не помнил… так к чему я – ведь это было ещё до того, как мы признались друг другу во всём… а после этого наша связь с тобой ещё больше усилилась – помнишь, в Милосе… Эдвард снова кивнул. – Поэтому… я думаю… я могу попытаться увидеть то, что ты мне хочешь показать – если только ты доверишься мне. Ты… можешь? – Я… доверяю… тебе… полностью… и безоговорочно… Ал, – на удивление твёрдо произнёс Эд, с надеждой смотря в серьёзные глаза младшего. – Ты… думаешь… что… получится? – Я уверен, – Ал улыбнулся пересохшими губами и немного наклонился к лицу Эда. Внезапно в глазах старшего снова мелькнул страх, и Альфонс вздохнул. – Эд, я думаю, нужно закрыть глаза. И представь, что я – не я… – А кто? – прошептал Эдвард, покорно опуская веки. – Мама. – Мама… – выдохнул тот и снова еле заметно улыбнулся. Альфонс кивнул своим мыслям, глубоко вздохнул, тоже закрыл глаза и прижался лбом ко лбу любимого старшего брата.

***

– Ал, это ты?.. – Заткнись. – Ал… – Что я тебе сказал делать? – Заткнуться… – Вот и заткнись, пока я не разозлился окончательно… иди за мной. Быстрее. Ну? – Я не могу, мне больно… – А, тебе больно? Ну что ж, я могу помочь… – Ал, что за..! Чёрт! – Добавить? – Н-нет… – Чудно, тогда быстрее. Тебе понравится. Я ведь знаю, чего ты всегда хотел. – Я… – Но сегодня мы будем делать то, что нравится мне, и ты очень передо мной виноват, чтобы я тебя так просто простил. Поэтому я тебя накажу. Много раз накажу. А ты будешь слушаться меня. Ты понял? – Д-да… – Как неуверенно… понял? – Да, Ал! – Уже лучше. Тогда раздевайся и становись на колени. – Что?.. – Тебе плохо слышно?! Выполняй!.. молодец, братик, а так ты куда понятливее… неплохо выглядишь… я, пожалуй, тоже разденусь. Тебе же так нравится представлять меня раздетым, верно? – Ал… – О, ты снова меня ослушался, вот незадача, придётся тебя снова наказывать… руки за спину! И не смей пытаться выкрутить их! Да… так лучше! А теперь открой-ка ротик и не вздумай его закрывать… – Ал… м-ф… – Так, прекрасно… теперь я могу раздеться… посмотри на себя, ха! Что ж ты молчишь? Теперь нечего сказать? Или не можешь? Вот незадача… а теперь опусти голову и плечи на пол. Ещё! Сильнее! Нет, бёдра не смей опускать, мне будет неудобно! Это ещё что, Эд, слёзы? Ты такой слабый и непоследовательный, братец! Ты же хотел именно этого, нет? Скажешь, нет? Ого ты громкий… а может, тебе больно? Может, я резковато? Да какая мне разница, в общем, ты прав – мне же хорошо, а ты должен быть благодарен, что тебя трахает твой обожаемый младший брат! Давай-ка громче… э, нет, не вздумай терять сознание… Это была только одна из сцен. Потом были ещё. И ещё. И ещё. Ал застекленелым взглядом следил за тем, что делал «он» – то есть, гомункул в его образе, – с Эдвардом. И это был худший кошмар в его жизни.

***

Альфонс резко отстранился от Эда и, тяжело дыша, в ужасе уставился ему в глаза. Эдвард растерянно медленно поднял веки – он не знал, удалось ли, о чём сказал Альфонс… но тут же понял, что да. Повисла жуткая тишина. Наконец, младший Элрик покачал головой и протянул к Эду руки. А Эдвард не мог оторвать взгляда от его огромных глаз, в которых стояли слёзы и отражалась просто нечеловеческая боль. – Боже мой, Эд… это… это… господи, за что… – шёпотом всхлипнул Ал. И Эдвард, наконец, понял. Это был совершенно другой Альфонс. Настоящий, любимый, обожаемый им до сердечного стона, до умопомешательства младший братик. И он был иной. Он не был похож на того ничем, кроме, может быть, черт лица и разреза глаз. Но ведь и Хейдерик был похож – а всё же не он. Он – сидит здесь, напротив него, и, кажется, мучается за него больше, чем сам Эдвард за себя.

Родной – это тот, чья боль тебе больнее собственной.

Его глаза – совсем другие. Даже когда он злится, даже когда не в настроении, даже когда всё совсем плохо – они смотрят на Эда с бесконечной любовью. Его губы – мягкие, немного по-детски пухлые, даже впиваясь в губы Эдварда требовательным грубым поцелуем, всё равно остаются на вкус как морозная вишня и доводят до помешательства. Его голос совсем иной – глубокий, ласковый, даже когда срывается на крики, как тогда, перед тем, как он, идиот, ушёл в феврале, как тогда, когда потом, в мае, он увидел свежий порез на внутренней стороне локтевого сгиба Эда. Его руки прикасаются совсем иначе – бережнее, трепетнее, даже когда они связывают его, даже когда затыкают рот кляпом, он-то знает… его тело вовсе не такое холодное и безразличное, как тело гомункула в его образе – его Альфонс всегда тёплый, даже горячий, почти как их кот. Он весь мягче и ласковее, его скулы не такие острые, его волосы лежат легче, воздушнее. Зависть не знал всех его шрамов, всех его родинок, которые наизусть заучил Эдвард. И он не знал, что даже… даже внутри Ал ведёт себя по-другому. Как он мог вообще сомневаться, как мог бояться, как мог перепутать, даже мысленно?.. Чёртов алкоголь… Эд тряхнул головой и, отпуская все страхи (которые ещё будут сниться не раз ему в кошмарах, но Ал всегда окажется рядом, чтобы спасти его от всех монстров), бросился в объятия младшего. – Эд, ты… ты… господи, Эд… – у Альфонса по щекам, которые Эд сейчас осыпал поцелуями, катились слёзы. – Эд, я… боже мой… Эд… – Ал, я тебя… так люблю… люблю… слышишь?.. люблю, Ал… – И я тебя люблю, Эд. Я… можно мне взять тебя на руки?.. – Ты можешь… больше… не спрашивать. Я всё понял… Ал, я тебя люблю… тебя… а он… так ничего и не смог понять… и не мог понять… что ты совсем другой. Ал… я же знаю… что ты не причинишь мне боль… – Никогда, Эд, – теперь на истерику пробивало Альфонса, хотя он ещё держал себя в руках, с недоверием, страхом и вместе с тем щемящим восторгом в груди отвечая на поцелуи Эдварда. – Ты для меня дороже жизни, дороже мира. Я всё отдам, чтобы ты был счастлив. Всё, Эд… – Не надо ничего… только будь со мной… только живи… – Я буду жить, Эд, пока живёшь ты. И я с тобой. Всегда с тобой. – Ал, прости, что я… такой идиот иногда. Я просто… никто без тебя. Скажи, то, что ты написал… это правда? – До последней строчки. – С ума сойти… – А мы уже… – Мне порой так жаль… что я не могу отвести тебя к алтарю. – Эд, ты… ты такой дурак иногда… – Ал шмыгнул носом, поднимая голову Эда за подбородок указательным пальцем и счастливо, хотя всё ещё потрясённо улыбаясь сквозь слёзы. – Зато только твой, – шёпотом ответил тот, подаваясь вперёд и целуя его в приоткрытые родные губы. Полулежать в объятиях Альфонса на его коленях и целовать его до умопомрачения было таким подарком судьбы, за который он никогда не сможет расплатиться. – Мой… никому тебя не отдам, – выдохнул Альфонс между поцелуями.