Письмо

«Я скучаю по Киллуа.» — понимает Гон с пронзительной ясностью, открывая глаза. С расставания у корней дерева прошёл месяц. А в груди — вселенская пустота. Словно бы… Киллуа назвал это умным словом «вакуум» Гон назовёт это состояние «пустое ведро после рыбалки». И вот он снова — Киллуа, Киллуа, Киллуа…– проникающий в его мысли, поселившийся в его голове — и не пожелавший уходить. Если бы только Гон его прогонял… «Я скучаю.» Просыпаться с этой пустотой. Глядеть в потолок. Привычно, и с тем, как-то…неправильно? Шелест листвы за окном. Пробиваются лучи солнца сквозь багровеющий лиственный покров. Шум ветра, порта, рыбаков и моря — где-то вдалеке. Шелест занавесок невесомых на окнах, грохот тарелок и кастрюль — этажом ниже, на кухне. Мито готовит обед. Обед?.. «Я опять проспал так долго?..» — смутное удивление. Все мысли ото сна — вялые…хотя уже как месяц в них такой туман. Гон просто думает, что однажды это пройдёт. Как и неожиданная привычка медлить, желая побольше занять времени, побыстрее дождаться заката… Чтобы снова проснуться — и ждать света луны сквозь окно, шелеста листвы и…"Хэй, Гон!» Как ждать чего-то совсем несбыточного. Гон ждёт. В трещинах штукатурки на потолке и тени от желтеющей листвы — всё так знакомо. Хруст древоточцев в дереве за стеной, крики моряков на пристани — столь задорные, что, кажется, самому бы хотелось забираться на мачты и заползать на самый киль, пока ветер не выдует из головы всю печаль, — клич лесных птиц, улетающих на юг — с детства слишком родные, текущие в крови. По ним скучаешь, слушая ночами Йоркшинскую симфонию автомобильных колёс… Гон действительно не мог уснуть в городе порой. Как хорошо, что Киллуа был рядом, чтобы выбраться на крышу вдвоём, не перекинувшись ни словом — и перелетать с одной многоэтажки на другую, пока достаёт сил… «А его волосы такие серебряные в лунных лучах.» А затем — болтать о ерунде, усевшись над самой пропастью… Раскинутые в стороны руки. Кровать, чуть поскрипывающая в районе середины. И пустота. Пустота в груди, словно ведро для рыбы, которое много дней подряд чего-то ждёт. «Моё ведро ждёт рыбы, а я — тебя.» Он хотел бы найти белокурую макушку в толпе прибывших на пассажирском корабле. Гон уже успел подружиться со всеми моряками единственного из судов, прибывающего всегда ко сроку, так часто приходящего — и всё равно нездешнего. Корабль, вёзший их с Киллуа сюда однажды… Он забирается на мачты, пока судно стоит у берега, болтает с членами команды, старается рассказывать весёлые истории, и всё же спрашивает, будто бы это может что-то изменить: «А вы не видели _там_ эдакого белокурого мальчишку и его сестрёнку?» Словно бы т а м, на м а т е р и к е для него больше места нет. Один раз его спросили: «А какой он из себя?» Затем — спрашивать перестали…лишь качали головами неизменно. Зато каждый быстро понял, что об этом неизвестном мальчонке островной сорванец может болтать без перерыва часами… И о нём первое впечатление — в весёлых медовых глазах неприкрытая грусть. Гона в порту знает каждый. Не они ли провожали его на экзамен на охотника два года назад? Не они ли встречали его — странно изменившегося, но — с необычайным светом в глазах? Женщины поговаривают, что лишь старики, прошедшие через войну и вернувшиеся назад, глядят так… «Этот мальчишка ждёт чего-то почти несбыточного. Знает это, но ждёт.» «Тоска во взгляде…жёны моряков так глядят…» «Хороший парнишка, умелый…да больно только печальный, при том что болтает и сигает по реям побольше нашего.» — шепчется команда, посёрбывая грог вечерами. «И странно только, что чуть соберёмся отплывать — сиганёт на берег — и там стоит, маша рукой…» Материк словно стал загадочной страной, куда больше нет возврата… «По крайней мере, не для тех, кто полностью беззащитен.» Т а м будет слишком глупым предстать перед Биски, перед Зуши, перед учителем… Слишком…ну, просто нельзя. Просто слишком стыдно сказать: «Простите, у меня больше нет нэн…» Это словно строить лодку несколько лет, а затем разбить её о скалы…и броситься в море в шторм, надеясь доплыть до дальнего берега. «Я скучаю по Киллуа.» Это так обычно…так же, как и то, что небо голубое, что морю полагается биться о скалы. А Гону — быть тут, вечерами корпеть над решением мудрёной задачи из школы, грызть кончик карандаша — и думая о Киллуа, расписывать её решение. Но это всё будет вечером, а пока — кровать чуть скрипит, а птицы на улице всё так же поют. Пока — наступает осень. Пока — на столе осталась невыключенной лампа. Бумага. Карандаш… Решение как-то приходит само. С голосом Мито, за завтраком. «Я скучаю по Киллуа.» — А? Может, напишешь письмо? Бумага. Карандаш… «Привет, Киллуа.» Росчерк грифеля по бумаге поверх надписи. Рука дрожит. Гон почти видит его улыбку, его: — Ты чего там застыл? — взгляд. Чувствует себя замершим на пороге комнаты, в смущении. Мысль о Киллуа даёт позволение войти. Оно толкает писать дальше. «Я честно не знаю, что писать. Не хочется писать что-то банальное…» Хочется плакать. Он продолжает царапать. «Я так скучаю, Киллуа. Китовый остров без тебя не тот. Весь мир — не тот. С Киллуа действительно всё видится иначе… Знаешь, я как будто всю жизнь жил под водой, как рыба, и…затем вынырнул на поверхность, задыхаясь от воздуха, ощущений, от яркости! Мир вне острова такой яркий. Другой! Тоже больно бывает, но ничего. У меня есть ты! Или лучше сказать — был? Я не знаю, Киллуа. У тебя ведь есть Аллука, а у меня… Я только с тобой и могу выбираться к поверхности… Это похоже на сказку о принцессе в башне, драконе и принце. Только я не знаю, кто из нас принцесса. Уже давно запутался. Наверное, страхи — самые страшные драконы. А ещё Иллуми — он тоже, немножко. Более материальный (сложное слово, но Киллуа такие нравятся, да?), но победить его легче, да? И ваша с Аллукой сказка даже более правильная. Там принцесса прилежно ждала хотя бы. А мы — что? Спасали друг друга по очереди, хотя, это ты меня спасаешь, всё же больше ты… Что-то я не похож на принцессу, да? Косы не хватает, как минимум. Мне хочется плакать, Киллуа. Но я помню о тебе, и это как свет луны в подземелье. С ним — помнишь о свободе. Ничего, если я буду просить тебя быть со мной как можно дольше? Я думаю, я должен был сказать эти слова тебе гораздо раньше. Как раз тогда, когда ты засыпал у моей постели — помню только твою прохладную руку и луну на твоих ресницах… И то, как ты улыбаешься во сне. Я рад, что ты улыбаешься. С Аллукой — чаще всего… Твоя улыбка с ней — особая.» Гон не знает, что о с о б е н н а я улыбка просто — вымученная, когда просто для младшего улыбаешься, словно заверяя: «всё хорошо, хорошо, хорошо…» Не знает, но догадывается. «Как она? Всё так же боится лягушек? Я на днях видел одну…думаю, они всё же очень хорошие. Если я покажусь ей в костюме лягушки, она испугается или перестанет их бояться? Было бы забавно увидеть её реакцию, да? У нас наступает осень…листья — уже красные-красные, а рыбаки убирают лодки и принимаются штопать сети. Бабуля сказала, что скоро будет шторм. У неё всё так же начинают болеть коленки… Ночь будет холодной. Вы тоже не мёрзните, хорошо? Иммунитет к ядам, насколько помню, на простуды не распространяется! Знаешь, Киллуа. Я так скучаю. Так, что, кажется, только открываешь глаза утром, а уже хочется, чтобы завтра настало. Потому что, кажется, весь мир отодвинулся на второй план. Словно я не слышу всего этого, этих звуков, с которыми гогочут чайки и бабуля говорит во дворе с соседкой, словно я больше не дома, когда на Китовом острове. Я хочу слышать тебя… Я — пустое ведро, ждущее рыбы. Я — прорвавшаяся велосипедная шина. Я — лодка, которую долго строили, а затем бросили на скалы. Я как книга, которая ждёт своего второго тома, я — как недорешанная задачка по математике… А ты решаешь задачки, а, Киллуа? Наверное, да, ты же очень умный. Мито говорила, что это нужно, чтобы быть умным и сдать экзамены…вот бы в школе они были похожи на экзамен на охотника, да? Тогда бы мы быстро сдали. Знаешь, я всё не могу понять, что не разговариваю с тобой напрямую, что ты не ответишь. Прости, я сломал телефон, и на острове некому его починить… Я думаю, мне не стоит появляться на материке. Биски и Винг-сан будут злы на меня… Ты же сможешь иногда писать мне, да? Знаешь, Киллуа, Джин сказал, что пока искал его, я нашёл то, что мне действительно было нужно. Он, на самом деле, не такой уж и хороший отец, но, зато, как охотник!.. И на пользу мира он служит…» Гон чёркает нервно словно бы пытаясь убедить в этом и самого себя, и незримого, но всё такого же упрямого Золдика. Будто бы четыре подчёркивания могут из сердца стереть разочарование. На сердце — тепло. На сердце — тяжело. На лице — слёзы. «Но в этом он был прав. Я ведь нашел тебя. Знаешь, Киллуа, я думаю, что не хотел бы с тобой расставаться у подножия того дерева… Знаешь, кажется, я люблю тебя» Карандаш летит в сторону. Только дописанное письмо превращается в комок бумаги, пока по щекам градом катятся слёзы. «Я наконец-то всё понял.» Ровно через сутки, прежде чем выйти из дома в сторону порта, Гон всё же захватывает бумажку, приколотую кнопкой с лягушкой к стене. В кармане болтается лицензия охотника и билет на корабль, отплывающий в сторону м а т е р и к а. Теперь осталось лишь найти его… И сказать эти слова в лицо. Ну, теперь-то у Гона есть опыт в поиске людей… Моряки с корабля понимают, что мальчишка с острова наконец решился. Теперь солнцу лишь остаётся найти луну, не побоявшись войти во тьму.