Афоризмы сердца моего

      У Чуи красный байк заводится с гулом на всю улицу, кожаная куртка, сигареты с дорогущей зажигалкой в кармане и сломанный нос, истекающий кровью. Алые линии плывут по подбородку, но он не утирает их, а просто неспешно затягивается, примыкает губами к тонкой палочке фильтра, смакует. Пальцы стучат по панели мотоцикла в незамысловатой мелодии.       Костяшки саднят, плечо ноет, голова раскалывается от боли, но слегка опухший нос, неужели, онемел и не чувствуется. Зря Накахара всё-таки приехал. Досаждать Акутагаве совсем не хочется.       Для Рюноске нет такого понятия, как беспорядок. Аккуратность прослеживается в каждом его движении, а изящность пленяет, заставляя Чую часто выпадать из реальности. Он ненавидит прибегать к насилию, на драчунов смотрит с презрительным снисхождением.       Они разнятся даже в моральных устоях, во вкусах, а внешность так вообще бешенным контрастом ослепляет своей уникальностью. Оба до невозможности сложные, дикие по отношению к романтике, не могут понять как правильней прильнуть к друг другу.       Пока Накахара метался между тем, чтобы остаться и тем, чтобы свалить поскорее, не взваливать на чужие плечи свои невзгоды, ледяные ладони нежно обхватывают его щёки. Чуя едва не давится дымом от внезапного появления, шустро туша сигарету под ботинком. Голубые глаза широко раскрываются.       Наполненное гневом лицо с играющими желваками заставляет неумолимо сжаться. Парень виновато улыбается, отчего корочка крови на нижней губе лопается.       — Кто? — последнее чего ждал Чуя, так это гнев направленный не на него. — Кто это сделал?       Пальцы ласково проводят по скулам, почти невесомо касаются ушибленных мест. Во взгляде и действиях полно противоречий, поэтому Накахара тушуется. Он взволнован и растерян. Совсем не та реакция, к которой он морально готовился.       — Пустяк, — руки пробегаются по спине, а после складываются в замок на чужой пояснице. — Их оказалось больше, но, как видишь, целый и на двух ногах перед тобой я.       Старается придать голосу уверенности и немного стали. Рюноске без нажима порой не убедить. Ссоры, скандалы — все они прекращаются в тот же миг, когда Чуя отвечает полным стойкости, без жалко дрожащих губ или заикающихся слов, что вылетают из уст, побуждённые волнением. Акутагава скривился на последней фразе, саркастично бурча:       — Целый?.. — куцые брови взметаются вверх.       — Кхм, — Чуя неловко прокашлялся. — Относительно целый.       С силой сравнимой с чудом, парень выдерживает на себе острый, словно острие ножа, взгляд, пронизывающий насквозь. Чуя еле сдерживается от того, чтобы не провести указательным пальцем по переносице, разглаживая морщинку. Может из-за мучающей совесть вины, а может из-за долгой разлуки прилив кипящей внутри нежности всё распаляется. Хочется сунуться в объятья, расцеловать бледное лицо, зарыться пятернёй в волосы, перебирать пальцами тёмные локоны.       Чуя почти тянется к Акутагаве, дабы восполнить пробелы в их тактильности, но младший с тяжёлым вздохом строго зыркает на него и упрямо без лишних пререкательств тащит за собой в сторону дома. Рюноске нарочито громко высказывается о нелепости выяснения отношений через драки, но Чуя всё равно влюблённо улыбается, ощущая как переплетаются их пальцы.