Потерян и не найден

Белый свет слабенькой лампочки, чуть трясущийся, мигающий, бликами отражался в лежащих на столе очках и жутко действовал на нервы. По больничному белые стены, будто в психушке, давили, сжимались, стесняли, приближались, разрывая гудящую голову на кусочки. Молчание затягивалось, и с каждой тихой секундой мозг всё старательнее искал хоть какие-то звуки, чтобы не сходить с ума: биение собственного сердца, слишком частое для обычного спокойного человека, ритмичные постукивания ногой по устланному ковром полу, тяжёлое дыхание, будто сдавливающее лёгкие, превращающее их в бесполезные пустые тряпочки, и до скрежета зубов противное спокойствие психолога. Джон его слышал, слышал как мирно текла кровь по венам, качаемая спокойным ничем не взволнованным сердцем, слышал умиротворённое дыхание, нисколько не утяжелённое, свободное, вольное, слышал всё, зная, что это галлюцинация, вызываемая слетающим с катушек мозгом в тщетной попытке сохранить хоть каплю адекватности. И наконец, решив смиловаться, психолог прекратила эту пытку, нарушив кошмарную тишину: — Попытайтесь пересказать те события, — попросила она. Спокойно, без упрёка и настойчивости, скорее предложила даже, будто имея в виду «Я тебя выслушаю». И Джон, сглотнув давящий, перекрывающий кислород ком, попытался.

Давно убит мой последний друг.

Его прикончил мой первый враг.

Крыша, холодный ветер опалял красные щёки, тугие верёвки крепко сжимали израненные запястья, а сильные руки шестёрок — плечи Джона, не давая ему подняться с колен. Дуло автомата, как подстраховка, упиралось в затылок, пробирая ледяным металлом до мурашек. Его не пытались заткнуть, но и не слушали, игнорируя молящие вопли. А Линч — последний из друзей, единственный выживший человек, ведь Льюиса, Хьюго и Дастина больше нет, — безвольно лежал на спине, захлёбываясь в собственной крови. Он не мог пошевелиться, не мог перевернуться на живот, не мог абсолютно ничего, только смотреть плывущим взглядом, уже совсем нечётким, потерянным, на избившего его Генри Лемптона, вдавливающего запачканным кровью ботинком худое плечо в холодный бетон, и последние разы вздыхать, тяжело и жадно. Горло болело, беспощадно драло, но Джон упорно продолжал кричать, вопил из последних сил уже охрипшим голосом в тщетной попытке достучаться до остатков сочувствия в ожесточённом сознании Лемптона, пока изящная длинная нога, вся запачканная в крови, не толкнула беспомощное тело к краю.

Я бы хотел, чтоб не стало нас двух. Было бы проще, но вышло не так.

Тёмно-голубые глаза, совсем потухшие, пустые, не выражающие ничего, уставились на серое небо. Там, среди редких облаков, бегали все они — Льюис, Хьюго, Дастин и Линч — и звали его, кричали, подзывая руками, лучезарно улыбались и просили присоединиться к ним. Стоило сильным рукам исчезнуть с плеч, Джон попытался встать, но собственное тело казалось неподъёмно тяжёлым. И он пытался снова и снова, привставал и падал, нелепо ползая на коленях, опускаясь лицом на бетон и неотрывно пялясь в небо. Из-за того, что руки были заведены за спину, будто опьяневшее тело никак не могло найти равновесия, и тупая, почему-то почти неощутимая боль в израненных запястьях тоже слегка отвлекала, пусть и не так сильно. Сердце колотилось всё сильнее, всё больнее ударялось о рёбра и, казалось, вот-вот бы закричало, завопило о помощи, подняло бы наконец непослушное тело на ноги и направило к ним, туда, на небеса. Вздохи были хриплыми, свистящими, будто в лёгких зияла огромная дыра, и каждый давался с трудом и жгучей болью. «Вот бы больше не дышать» — вдруг выдало опустевшее сознание Джона, когда он вновь неустойчиво пытался подняться с колен. Но он вновь упал, в очередной раз на несколько секунд оторвавшись от неба взглядом, и заметил кровавое пятно возле края крыши. Огромную кровавую лужу, в которой буквально пару минут назад безвольно валялся Линч, которая уже постепенно засыхала под напором сильного обжигающе холодного ветра, постепенно превращаясь в бесформенное коричневое пятно. И вдруг прямо из этой лужи появилась лестница, узенькая с высокими ступенями, ведущая прямо наверх, в облака, к сияющим улыбкам друзей. И Джон пополз к ней. Он больше не пытался вставать, — всё равно не получиться — поэтому пополз, толкаясь ослабевшими ногами и подтягиваясь из последних сил острым подбородком. Как вдруг тупая, глухая боль в затылке, медленно надвигающаяся темнота, разрастающийся шум в ушах и резкое ничего.

Он был обречён — значит, вроде как, я ни при чём. Это ебучее «вроде».

Сил совсем не было. Противный писк, звенящий, громкий, звучащий со всех сторон, постепенно затухал, а тьма перед глазами отступала, отдавая власть слишком яркому, слепящему свету. До искр сжав глаза, Джон кое-как приподнялся на четвереньки. Всё тело болело, ломило, не давая нормально двигаться, водило в стороны. Нащупав какую-то опору, вроде как стену, он наконец смог встать на ноги и открыть глаза. Туч немного поубавилось, и солнечные лучи стали протискиваться сквозь появившиеся отверстия к земле, и, какое совпадение, один из них падал прямо на Джона, будто издеваясь. Вдруг он замер, резко осознав: руки ничего не держало. Его развязали. Запястья по-прежнему ныли и болели, но уже не кровоточили, и руки в целом могли двигаться свободно. А могли ли раньше? Тёмно-голубые глаза, кажущиеся синими из-за освещения и падающих теней, уставились на уже коричневое засохшее кровавое пятно на краю крыши. Может, приложи он ещё больше усилий, успел бы помочь Линчу? Постарался бы ещё немного, не сдался бы и, возможно, сохранил бы хоть одного друга, хоть последнего. А может и нет. Да, скорее всего нет, он бы всё равно не успел, он бы никак уже не смог. Вроде.

Мой последний друг улетел, как с балкона бычок, И погас вместе с окнами дома напротив…

Засохшее коричневое кровавое пятно. Джон подошёл к нему, пошатываясь, спотыкаясь, падая и поднимаясь, и резко остановился, будто вкопанный в землю. Чуть наклонился вперёд, выглядывая, смотря вниз, и совсем потухшие тёмно-голубые глаза вдруг загорелись последним бликом эмоций. Егор Линч, буквально пару минут назад ещё способный что-то сказать, ещё ощутимый, ещё живой, безвольно лежал на тротуаре. Тело изгибалось в нереальных позициях, которые при жизни Линч никогда бы не повторил, лицо, и без того похожее на кровавое месиво, после падения лишилось челюсти, отлетевшей на несколько метров куда-то в сторону, совсем лишив себя узнаваемости. Под трупом пряталась ещё одна лужа, ещё алая и не засохшая, всё увеличивающаяся и увеличивающаяся с каждой минутой. В голове невольно пронёсся тот крик. Последний хриплый крик, надрывный, истошный, беспомощный, отчаянный, предсмертный, когда всё уже и так было понятно, когда уже ничего нельзя было изменить. Линч вскрикнул тогда, блеснув своими ярко-зелёными искренними глазами, в инстинктивной попытке позвать на помощь, в попытке спастись. Джон никогда не забудет этот крик, никогда не забудет эти глаза, никогда не забудет это лицо, никогда не забудет этого Линча, изуродованного и обречённого, которого так и не смог спасти. И вновь повисло молчание. Психолог ничего не отвечала, хотя сама часом ранее попросила всё пересказать, а Джон не решался поднять красные от частого трения глаза, чтобы понять причину. И ещё этот дурацкий раздражающий свет, навязчиво лезущий в глаза даже когда голова опущена, и эта невыносимая духота, и этот едкий запах каких-то дорогих духов. Сколько можно? Подождав ещё немного, Джон достал из кармана пачку сигарет. Он ненавидел всё это, они вместе с Линчем ненавидели, но смысла уже не было, а значит и предрассудки слушать было глупо. Длинные пальцы ловко выудили сигарету, убрали обратно пачку, достали зажигалку. Комнату стал медленно заполнять дым, послышались глухие шаги каблуков по ковру — психолог, видимо, пошла открыть окно, даже не подумав возразить курению в её кабинете, — последнее решение запульсировало в голове. А в целом, да. Джон достал припрятанный динамит, поджёг фитиль от сигареты, бросил взрывчатку на середину комнаты и замер, максимально глубоко вдохнув едкий дым. Психолог, кажется, что-то крикнула, но Джон не услышал её. Взрыв оглушил раньше.