Одно признание

— Я люблю тебя. Ты смотришь на меня внимательно, но не говоришь ни слова, а я нервно сжимаю и разжимаю ткань своего глупого черного свитера. Только сейчас до меня доходит, что на твоём фоне я кажусь гадким утёнком: ты поправляешь классический пиджак, который тебя на съемках надеть заставили, пока я неловко ерзаю на своём месте, пытаясь сделать вид, что меня совсем не волнует, что я будто в поход собрался. Твои волосы немного растрёпаны, как всегда, но тебе это даже по-настоящему идёт, а мои просто уродливо спутаны, потому что я не догадался расчесаться перед встречей с тобой. Ты поправляешь очки, которые на тебя нацепил костюмер и которые теперь скрывают от меня твои глаза, и продолжаешь молчать, а мне хочется сквозь землю провалиться. Зачем я все это затеял? Можно же было бы продолжать работать вместе, заниматься общим делом, общаться, и ты бы никогда не узнал, вероятно, что я уже несколько месяцев хватаюсь за каждую встречу с тобой и чувствую, что мне их катастрофически не хватает. Только вот скрывать становится по-настоящему мучительно. Уж лучше признаться, чем продолжать страдать. Ты мягко улыбаешься, как умеешь только ты, и смотришь на меня так по-доброму, что сердце замирает. Я вытягиваюсь и жду, только руки продолжают сжимать и разжимать край свитера, потому что их нужно чем-то занять. Не знаю, чего я жду. Мне хочется услышать от тебя, что мои чувства взаимны, что ты испытываешь то же, что и я, что у тебя тоже сердце начинает пугающе быстро стучать, когда ты видишь меня. Мне хочется услышать, что ты тоже забываешь, как говорить, и с трудом пытаешься подобрать слова, когда мы вместе. Мне просто хочется, чтобы не было больно. Ты мягко опускаешь ладонь на мои нервно двигающиеся руки, и я крупно вздрагиваю от этого простого движения. Это получается случайно, клянусь тебе, я совсем это не контролирую. Пожалуйста, не смотри на меня так печально, не убирай руку, я хочу чувствовать ее тепло. Заметив мое резкое движение, ты покорно убираешь руку и вздыхаешь. Я отлично вижу, как поджимаются твои губы, как сдвигаются на переносице брови, но после твое лицо снова становится спокойным. И ты снова смотришь на меня так, словно успокоить пытаешься. Если бы ты возненавидел меня, было бы проще. — Ты же знаешь, что я не свободен, — тихо говоришь ты, а я открываю рот и хватаю воздух, но легче не становится. Знаю, конечно. Это было первым, о чем я вспомнил, когда понял, что мои странные начавшие зарождаться чувства не прошли, а наоборот, стали только сильнее. Именно поэтому я себя тварью последней чувствовал, когда понял, что испытываю к тебе. Влюбляться в чужих парней — это плохо. Но еще хуже — когда у тебя в груди постоянно живет какое-то такое очень наивное чувство, что человек, в которого ты влюблен, и его партнер разойдутся, и вы сможете быть вместе. Я не контролирую это, правда. Очень хочу избавиться от этого чувства… только вот не получается ничего. — Все хорошо, — говоришь ты, и мне расплакаться хочется. Ну почему ты такой? Почему даже сейчас не пытаешься держаться от меня подальше и искренне стараешься успокоить? Почему ты делаешь вид, что ничего не поменяется? Поменяется ведь, я точно знаю. Не может не поменяться. Ты, конечно, будешь это отрицать, я почти уверен, только вот все равно будешь стараться не общаться со мной лишний раз. А я буду умирать от любви к тебе. Я помню, как кто-то из журналистов показал мне фанфик про нас двоих, в котором описывалась странная болезнь — ханахаки. И мне очень хочется сейчас оказаться во вселенной такого фанфика, потому что тогда мне не пришлось бы долго мучиться. Я умер бы и не отравлял жизнь нам обоим. Вряд ли мы сможем и дальше работать так, как раньше. Не после моего глупого признания. Но я не хочу тебя потерять… Мне страшно, что ты исчезнешь из моей жизни. — Все правда хорошо. Ты не можешь это контролировать, я все понимаю. — Мне жаль, — выдавливаю из себя я и хочу поднять голову, чтобы посмотреть на тебя, увидеть, что отражается на твоем лице, но у меня неожиданно не хватает смелости. Всю смелость я растратил на признание. Ты молчишь, а я смотрю на свои руки, на измятый край свитера, на грубую ткань черных джинсов и чувствую, как что-то внутри рушится с оглушительным грохотом. Это надежда. Надежда на то, что ты сможешь ответить мне взаимностью. Надежда, которая жила во мне все это время. Как же глупо было надеяться… — Я не хочу, чтобы ты думал, что это что-то поменяет, — тихо говоришь ты, чуть придвигаешься ко мне, и я напрягаюсь всем телом, словно ты вот-вот ударишь меня. Только вместо этого твоя рука ложится мне на плечо и чуть поглаживает, но это нисколько не успокаивает. Кажется, это касание слишком горячее, оно словно прожигает толстый свитер, оставляя ожоги на коже. Закричать хочется. Может быть, стало бы легче. Но я упрямо поджимаю губы и быстро киваю. — Послушай, мы же все еще друзья, — я слышу мягкую улыбку в твоем голосе. — Это ничего не поменяет. Я не стану относиться к тебе хуже. Но взаимностью я тебе ответить не смогу. Прости. Я киваю, мысленно умоляя тебя уйти, оставить меня здесь, чтобы я смог наконец дать волю слезам. Потому что при тебе я проявить слабость не могу. Не могу и не хочу, чтобы ты видел, как больно по мне ударил этот разговор. — Я понял, — хрипло отвечаю я. — Спасибо. Краем глаза я замечаю, как ты поглядываешь на часы и борюсь с желанием одновременно оттолкнуть твою руку, все еще лежащую у меня на плече, и схватиться за нее, не отпуская. Хочется, чтобы мы никогда больше не встречались и наоборот, проводили гораздо больше времени вместе. — Мне идти нужно, — слышу я. — Меня ждут. Ты благоразумно не говоришь, кто именно, но я не глупый, и так знаю. Она. Та, из-за кого мы не можем быть вместе. Я не злюсь на нее за это, она ни в чем не виновата. И ты ни в чем не виноват. Никто не виноват в том, что я чувствую. — До завтра, — я пытаюсь говорить как можно более бодро и наконец смотрю в твои глаза. Становится тошно от сочувствия, которое я в них вижу. Я не хочу вызывать твою жалость, правда не хочу. Не думай, что я не смогу это пережить, я взрослый мальчик, справлюсь. Со временем, конечно, но у меня получится. Даже если будет мучительно больно. — Ты только не загоняйся, пожалуйста, — просто добавляешь ты и убираешь руку, а я наконец выдыхаю, думая, что станет легче. Легче не становится. Я киваю, следя за тем, как ты быстро стягиваешь пиджак, кладешь на столик очки и, кивнув мне на прощание, выскакиваешь из гримерки. А я сглатываю и хочу, чтобы вся накопившаяся боль выплеснулась со слезами… только заплакать никак не выходит. Я сжимаю кулаки, впиваясь ногтями в ладони почти до боли, шумно и часто дышу, глаза закрываю, но больно почти невыносимо. И эта самая противная боль: потому что при физической можно сходить к врачу и он поможет… а вот что делать при душевной? Сегодня я напьюсь. Напьюсь так, чтобы самого себя не помнить, чтобы натворить кучу глупостей, нисколько не стесняясь. Может быть, я даже буду звонить тебе посреди ночи и по-настоящему плакать. Хотя скорее всего, даже не стоя твердо на ногах, я все еще буду слишком сильно бояться потревожить тебя. А может быть, забывшись, я решусь сделать то, что никогда не смогу сделать, будучи трезвым. И тогда нам обоим станет проще. По крайней мере, больше не будет так больно.