Надежда

Зимнему Солдату понять бы самого себя, но вместо этого он углубляется в изучение истории, в ход которой периодически вмешивался, не отдавая себе отчёта в том, что делает. Цель — убить, а кого убить — приказ сверху, решение начальства, оспоривать которое нельзя. И Баки, пробуждаемый для осуществления очередного покушения, убивал, не задумываясь, механически, потому, что так ему велят, потому, что заложенная у него в мозгу программа не предусматривает выполнения никаких других действий, кроме тех, что позволят отнять жизнь. И поэтому очевидно, что Зимний Солдат не промахивается. У него лишь одна настоящая рука, вторая — бионическая, которая уж точно никогда не дрогнет. В свете последних событий возникает вопрос: почему же тогда, на мосту, Баки дал промах, почему пуля не попала Чёрной Вдове в лоб, а угодила ей в плечо? Бионическая рука, всегда крепко державшая оружие, вдруг, подчиняясь поступившему от мозга импульсу, переложила холодный ствол в живую руку, дрогнувшую при виде ярко-рыжих волос. Что-то щёлкнуло в голове у Баки, когда он увидел Стива, и щелчок этот повторился, заглушив хлопок при выстреле в агента Романофф. Её имя ни о чём не говорит Зимнему Солдату. Он произносит его медленно, растягивая гласные, так, будто хочет позвать. Позвать воспоминание, потерявшееся в чертогах памяти. Зимний Солдат мог бы отправиться за объяснениями прямиком к агенту Романофф. Наташа ни в чём не станет его винить, потому как знает: её работа крайне опасна, и ничего, если ранят, главное — не дать себя убить. Ей хочется ещё немного пожить. Баки тоже хочется, поэтому он и сбегает от Стива, да только бегством всех проблем ему не решить. Единственный выход, который он видит, — вернуться, пусть и ненадолго. Баки ждёт автобуса, на котором без пересадок можно добраться до дома Роджерса, и тут кто-то толкает его в плечо, плюхаясь рядом на скамью. Барнс поворачивает голову и цепенеет: это она. Наташа улыбается ему, как старому другу, и во взгляде её ни тени сомнения. Иначе говоря, она не относится к нему предвзято — это приятно удивляет. Баки чувствует дуновение ветерка, окидывает беглым взглядом улицу и, кажется, только сейчас замечает, что на дворе весна. — Ну здравствуй, — говорит Наташа. У неё голос тихий, низкий, немного хриплый — такой, что ласкает слух, успокаивает, убаюкивает. — Здравствуй, — отвечает Баки, и лицо его не выражает никаких эмоций. Наташа внимательно смотрит, недоверчиво щурясь: она знает, что хочет увидеть. Озарение, проблеск — что-нибудь, что даст ей надежду. Она больше не может оставаться в неведении. А Баки не уверен даже в том, что ему есть что вспомнить. Он не знает, что сказать ей, а молчать невыносимо грустно. Такое чувство, будто Барнс подводит Чёрную Вдову. — Ты не помнишь меня, — со вздохом констатирует она, отворачиваясь от него. И Баки был бы рад последовать её примеру, да только смотреть на неё так приятно, что сомнения исчезают: он должен её помнить. Ему внезапно начинает казаться, что вспомнить её было бы без преувеличения счастьем. — Я знаю, что должен, — говорит он, и Наташа резко поворачивает голову. Её взгляд пронзает его и пригвождает к месту, как остро заточенный и метко брошенный нож. Этим взглядом она проникает Барнсу под кожу, вспарывая и потроша самую его суть, и он понятия не имеет, почему позволяет ей это. Наверное, стоило сразу уйти, а не сидеть и не медлить, тем самым давая Романофф возможность и надежду отыскать в нём бесконечно дорогого человека из прошлого, которым, как ему думается, он просто не может быть. Однако есть что-то гипнотическое и успокаивающее в приглушённой зелени её широко распахнутых глаз, есть что-то знакомое и манящее в её приоткрытых пухлых губах. Баки не помнит, чтобы касался её, тем более своей живой рукой, но чем дольше он смотрит на неё, тем больше крепнет его уверенность в том, что кожа её должна быть восхитительно мягкой на ощупь, даже несмотря на шпионскую жизнь, подчас напоминающую беспрерывную череду схваток. Быть может, однажды он поймёт, откуда в нём эта уверенность и что это за чувство при виде агента Романофф заставляет его впервые за несколько десятилетий ощутить собственное сердцебиение. Быть может, он вспомнит это. А быть может, откроет заново.