Грехопадение

— Попробуй, ага! Бархатистый, нежный, на языке тает, как облако. Даже в султанский дворец мой лукум берут, до того хорош, — торговец, расхваливая свой товар, не стеснялся приукрашивать — кому, как не Мерджану, было знать, что никаких поставок во дворец он не делает, да и нет в этом нужды? Уголок его губ слегка дернулся вместо смеха — яркое выражение эмоций давно стало ему несвойственным. Он взял из лотка кусочек лукума, щедро обсыпанного сахарной пудрой, и отправил в рот. Уж в чём торговец не соврал — сладость и вправду таяла во рту. Лукум был его маленькой слабостью — не такой, которую можно позволить себе часто. Мерджан опасался растолстеть. И все же в Конье он порой просил повара приготовить лукум, но в Топкапы никто не стал бы для него делать этого, да и не хотелось лишний раз пересекаться с Шекером- и Сюмбюлем-агой, который вечно крутился на кухне. — Я возьму всё, что есть в лотке. Сколько с меня? — спросил он и полез в карман, чтобы достать деньги. Под руку как раз попался мешочек, который ему отдала Шах-Хубан. Не доставая его, Мерджан пролез пальцами внутрь, чтобы вытащить монеты наощупь, но вместо них наткнулся на что-то гладкое и округлое. Достав мешочек и открыв его, он застыл на месте. Первый раз они поехали туда, когда расцвела весна. Пыль ещё не встала в воздухе, но дороги уже подсохли, и лишь в тенях деревьев хранился влажный воздух. Лютфи-паши тогда не было в Конье, он отбыл по какому-то поручению, и это оказалось очень удобно. Сопровождение султанши было скромным: всего пятеро стражников, Мерджан и Махпейкер. Остальные думали, что она поехала в текке. — Это для Эсмахан и Лютфи-паши, — сказала она вслух, чтобы оправдать себя, хотя никто не посмел бы спрашивать. — Я слышала, что там очень красиво. Будет здорово порой выбираться туда вместе, если это действительно так. Хочу убедиться. Роща под Коньей и вправду была хороша — даже в знойную жару это место наполняла приятная прохлада, и казалось, что ты купаешься в огромной чашке с остывшим травяным отваром. Но ни в следующий раз, ни через раз, ни через несколько лет, ни в одну из этих редких поездок Шах не отвезла дочь на прогулку в это красивое место и не позвала Лютфи-пашу. И сопровождение её поредело — в нём остались лишь Мерджан и Махпейкер, но и они в основном держались в отдалении. Там Шах Султан становилась просто Шах, и кроме этого ничто для неё не имело значения — во всяком случае, так со стороны казалось Мерджану. — Что там такое, Мерджан? — однажды окликнула она его, заметив, что он склонился к земле и что-то поднял. — Ничего такого. Простите, госпожа. Я просто заметил интересный камень, — стушевался Мерджан, опасаясь, что разозлил её. Тогда её гнев ещё не огорчал его, но он его боялся. — Интересный камень? — переспросила она, глядя на него слишком внимательно. — Интересный камень, — ответил он. — Покажи, — велела Шах, и он подошёл ближе. Камень был круглым, почти как шар, и приятно гладким со всех сторон. — Погляди, Махпейкер, — позвала Шах и служанку. — Как ты считаешь, это интересно? Голос её звучал холодно и равнодушно, так что бедная девушка не могла понять, как следует ей ответить, и замялась. Мерджан осторожно скользнул взглядом по лицу султанши, но оно ничего не выражало. — Э... хм... госпожа, я не уверена. Это камень... — мучилась Махпейкер. Несмотря на необычную форму, камень был совершенно простым. Шах молчала. Смотрела на находку. — Наверное, что-то интересное в нём есть, но не уверена. Может быть, это самый обычный камень и смотреть на него незачем, а может, в нем и есть что-то.  Простите, я не разбираюсь в камнях. — А ты, Мерджан, действительно считаешь, что это интересный камень? — снова переспросила госпожа, и тон её стал резче, словно она была чем-то недовольна. — Я считаю, что это интересный камень, — чуть помолчав, решил он остаться на своём. — Камень интересный, — вдруг согласилась Шах и голос ее смягчился. Мерджан заметил, как Махпейкер юркнула на него мимолётным раздражённым взглядом. — Хотите забрать себе? — предложение вырвалось у него как-то само собой, и он тут же смутился того, насколько это глупо прозвучало. Госпожа по-прежнему смотрела на камень, пальцы ее будто сами собой коснулись богатого ожерелья на шее, губы дрогнули в улыбке и вдруг она рассмеялась. Так громко и искренне, что в уголках глаз выступили слезинки — тогда Мерджан впервые увидел её весёлой и поразился тому, насколько она красива. А она, отсмеявшись, забрала с его раскрытой ладони камень, сжав его в кулаке. — Хочу. Это был не единственный раз, когда она их проверяла в мелочах. Мерджан гораздо позже понял, зачем был нужен этот странный разговор и многие последующие, — госпожа не просто развлекалась таким образом, хотя, пожалуй, это было приятным дополнением к главной цели. Она мягко проверяла границы. Раб должен быть послушен, раб должен полагаться на волю и решения хозяина, не позволяя себе в них усомниться. Но когда человек, будучи рабом, отказывается от изъявления собственной воли в тех мелочах, где он может себе это позволить, он будет хорошим рабом в любых руках, в которые попадёт. Шах хотела, чтобы в полной мере их воля принадлежала только ей. Мерджан поспешно спрятал камень обратно в карман и расплатился с торговцем. Мысль о том, что султанша тогда не выбросила камень, согрела душу. И до самого вечера Мерджан размышлял о том, что она хотела сказать, вернув его сейчас? Хотела ли она таким образом сказать ещё раз, что ему не следует вспоминать о том, что произошло той роковой ночью? Порой ему казалось, что это было сном. Или, может, наоборот, она хотела дать понять таким образом, что к той ночи привело долгое тёплое чувство, которое она хранила столько же лет, сколько и этот камень? Он так и не нашёл для себя ответа, но снова и снова, прокручивая меж пальцев камень, а в голове — тот день, понимал, что хочет и собирается сделать вопреки здравому смыслу. Вечером госпожа захотела взглянуть на дом, где можно будет спрятать Эсмахан, если в гареме начнёт происходить что-то нехорошее — на время до отъезда в Конью. Это место должно было быть непримечательным, но комфортным. Она осталась довольна. Окружённый достаточно высоким забором, небольшой, но красивый дом находился в отдалении от дворца. — За домом находится сад, госпожа. В нём достаточно много деревьев и разросшихся кустов… — рассказывал Мерджан, а она следовала за ним, велев служанкам ждать её у входа. Чем меньше людей знает об этом месте и его особенностях, тем оно безопаснее. К чему ведёт евнух, она поняла, но позволила ему закончить мысль: — В случае необходимости размещения во дворе охраны, у нас будет преимущество. — Хорошо, — кивнула Шах, оглядывая садик. Он не выглядел совсем заброшенным, но было видно, что в нём давно никто не жил. Было видно это и по подоконникам, припавшим уличной пылью. — Сам наведёшь здесь порядок. Никому его не показывай. Ты уже думал о том, где именно можно разместить охрану? Мерджан понизил голос, хотя их бы и без того никто не услышал. — А чей это был дом? — согласная с его мыслями, спросила она, растирая меж пальцев лепестки розы, сорванной с одного из кустов. Та не пахла, красила кожу красным соком. — Где бывший хозяин сейчас? — Она испытывающе перевела взгляд на Мерджана, который как-то замялся с ответом. Неужели он не разузнал всё об этом человеке? Не проследил, где он сейчас? Подобная беспечность была ему не свойственна — и непозволительна, когда речь шла об Эсмахан. Шах с раздражением выбросила смятый цветок, уже собираясь велеть, чтобы Мерджан немедленно всё разузнал или искал новый дом, но не успела. — Этот дом... мой, госпожа, — голос его прозвучал глухо от внутреннего напряжения. Он впервые говорил об этом вслух. Впрочем, кто-то другой, знавший его не так давно, едва ли сумел бы это заметить, — Уже довольно давно. Шах удивлённо приподняла брови, затем снова окинула взглядом дом, двор и сад, теперь взглянув на него несколько иначе. Не было ничего странного в том, что Мерджан сумел его приобрести: у него было разрешение на владение имуществом, он получал хорошее жалование, не говоря уже о том, что Шах не скупилась на награды для тех, кто был ей полезен. Но жил он при этом довольно скромно, не имея страсти ни к роскошным одеждам, ни к украшениям, как многие другие слуги. Султаншу удивляло другое. — Зачем он тебе? — Мне нравится им обладать, — снова, чуть помедлив, ответил Мерджан. Шах хмыкнула. Он не стал вдаваться в объяснения, но ей и так всё было ясно. На самом деле, она лишь убедилась в своих догадках. Когда-то, сохранив жизнь неосторожному евнуху, что так наивно прятал ежедневник под доской в полу, а после, убедившись, что он действительно может быть полезным, она решила, что есть смысл вложить в него немного денег и усилий — а заодно и закрепить его преданность себе. Из дневника она знала, что маленький Стефан, до того как попасть в неволю и стать рабом Мерджаном, грезил о том, чтобы вернуть своему роду былую славу, утраченную вместе с суверенитетом Болгарии. В его семье, потомственной от мелкого боярина, тихо тлела память о величии, которого никто из них не застал. Устные предания, обросшие мифическими подробностями, несколько семейных реликвий, что уже долгие годы берегли как зеницу ока, возможность получать образование и матушкины сказки о том, что где-то в темной лесной чаще, глубоко-глубоко в земле, куда не достают даже корни вековых деревьев, спрятан полный золота сундук и огромный острый меч, принадлежавший предку мальчика, — не могли не оставить следа. Стефан с пелёнок жил с верой, что рождён быть сильным, что рождён владеть и продолжить свой род. Жизнь не посмеялась над ним — она пережевала его и выплюнула. Когда растёшь султаншей, с верой, что весь мир у твоих ног и рабыни тебе не ровня, а затем оказываешься во власти мужчины, от которого тебя тошнит, — это несложно понять. Разница в том, что того глубокого знания о себе не вытравить. Человек может смириться с обстоятельствами, принять их и жить согласно новым правилам, когда ему ничего не остаётся. Смириться, чтобы выжить. Но глубоко внутри знание будет гореть. Поэтому, когда много лет назад Шах Султан сказала ему: — Ты научишься сражаться, — и вложила ему в руки меч, она знала, что этот меч никогда не обнажится против неё; этот меч за неё окрасится кровью — даже кровью самого Мерджана, если потребуется. Фигурально. Применить его в деле евнуху так и не удалось. Он остался символом и напоминанием — куда чаще в ход шёл кинжал и руки. Именно поэтому, обучаясь, он снова и снова поднимал выпавшее из дрожащих рук оружие, даже когда сил совсем не оставалось. Изо дня в день, не взирая на скептическое отношение своего наставника  и необходимость выполнять свои обязанности, также хорошо, как и прежде. Шах солгала бы, сказав, что это упорство и та решимость, которые она увидела в нем, не заставили ее восхититься и посмотреть на раба с большим уважением.  Именно поэтому Мерджану нужен был этот дом с заросшим садом и запылёнными подоконниками, где он мог даже не появляться и который после его смерти окажется во владении правящей династии. — Ты не рассказал мне о том, что приобрёл его, — скорее в профилактических целях, нежели действительно нуждаясь в оправданиях аги, констатировала Шах. — Какие сюрпризы ещё меня ждут, Мерджан? Есть что-то ещё, чего я не знаю? Её пробило дрожью, потому что она услышала: — Да. Она обернулась к рабу на этот раз полностью, и ей стало страшно, потому что он улыбался. Он улыбался редко и уж точно не так ярко, как сейчас. Приподнятый уголок губ — не в счёт. Шах знала о своих слугах всё. О Мерджане, благодаря злосчастному дневнику, — больше, чем о ком-либо другом. Она так считала. Но сейчас ей захотелось попятиться, потому что она не знала того, кто смел ей так открыто улыбаться за маской знакомого лица. Она устояла на месте, взвешивая в уме, стоит ли приказать ему, чтобы он перестал улыбаться. Его острым, обычно хмурым чертам это ужасно не подходило. Но кроме мысли о том, что ей от этого жутко, Шах поймала себя на том, что ей нравится, как это выглядит. Коснуться бы подбородка, очертить бы пальцем непривычно изогнутые губы... — Госпожа, — тем временем говорил он, — я долго думал, зачем вы вернули мне тот камень и почему сейчас. Я так и не сумел понять этого, и я не смею просить у вас ответа, если вы сами не посчитаете нужным сказать об этом прямо, но я понял кое-что другое... Она опустила взгляд, и руки его дрожали. Шах заметила, как нервно дёрнулся его кадык. Он так распереживался, что тоже было ему совершенно не свойственно, что совсем не заметил того, с каким чистым, искренним недоумением она на него смотрит, представления не имея, о каком камне он говорит. Она забыла о том, что бросила его в шкатулку следующим днём. И она собиралась перебить, собиралась сказать, что не знает, о чём он говорит, но не смогла. Ей вдруг стало жаль стирать эту улыбку с его лица и этот блеск из его глаз — она поняла, что просто не в силах этого сделать и проклинала себя за эту слабость. — Я знаю, что это украшение недостойно вас, но камни, которыми оно украшено, показались мне интересными, — на этих словах его губы дрогнули, и улыбка стала чуть шире, а Шах поморщилась, уловив что-то смутно знакомое, — поэтому я надеюсь, что вы простите мне мою дерзость и примете его. На чёрном бархате футляра лежал гребень для волос в виде тюльпана, что поблёскивал даже в сумерках. Шах передёрнуло от интимности этого подарка. Она даже не сразу заметила, что сжала челюсти с такой силой, что стало больно. Она подняла взгляд на Мерджана, он на неё — не смел. Стоило отказаться и жёстко пресечь происходящее, но она хотела принять этот подарок. Впервые ей что-то дарил мужчина, к которому она была неравнодушна, и от осознания засаднило в горле. В голове была мешанина из мыслей о том, что она красива, что она умна, что она хороша, образа покойной Хатидже, полузабытых обид и переживаний, чувства несправедливости, и чего-то странного, стыдного, похожего на радость. Шах обнаружила, что её руки тоже дрожат, когда взяла украшение, чтобы получше рассмотреть. Уже в Топкапы, в своих покоях, она увидела на внутренней стороне украшения вставку из темного коралла¹.