Грехопадение

Он ожидал этого готового к обороне взгляда, когда на следующий день она снова позвала его. — Мерджан, вчера... — её голос снова звучал холодно и ровно, но она осеклась, потому что лицо мужчины прорезала усмешка, она не коснулась губ, но ярко отразилась в глазах. Этого хватило, чтоб он заговорил сам: — Вчера вы дурно себя чувствовали, госпожа, сказали много лишнего и совсем не того, что имели в виду, — он подходил ближе, и Шах следила за ним настороженным взглядом. — К сегодняшнему дню вы всё обдумали и решили повернуть вспять. Полагаю, вы думаете, что мне стоит забыть о вчерашнем и ограничиться выполнением своих обязанностей, или вовсе — покинуть дворец. Верно?Потому что тебе опять очень страшно, Шах. Она опустила ресницы. Напряжённая, как тетива стрелы перед выстрелом. Ей хотелось накричать на Мерджана, поставить на место — это казалось наиболее верным, потому что она чувствовала себя загнанной в угол. Но от этого было тошно, как от бесконечно повторяющейся мелодии, поэтому она молчала, но выглядела так, словно сейчас загудит как потревоженный улей. — Я тоже боюсь, — признался Мерджан. — Могу я присесть? Пожалуйста. Она кивнула почти незаметно, отвернулась в сторону, чувствуя, как край кровати прогинается под его весом. Он следил за султаншей, пытаясь подобрать слова, но она заговорила первой. — Это такой позор, — ее голос зазвучал неожиданно и выше, чем обычно. — Если всё вскроется... если кто-то хоть заподозрит, Эсмахан придётся жить с оставленным мною позором. Тебя убьют. Я... я даже не знаю, что будет со мной. Не знаю, что хуже: с позором умереть или в позоре жить, делая вид, что ничего не было. Зная, что все делают вид по приказу повелителя, но знают. Притворяясь, что мне всё равно, не имея права даже оплакать тебя, — она нашла в себе силы поднять на него глаза. Решимость слетела с неё, как позолота с хрупких лепестков жасмина. Ей просто не хватало сил. — Госпожа моя... — Хуже всего, — перебила она, — что я хочу, чтобы ты меня обманул. Сказал, что ничего не случится, и остался. И я поверю, потому что... потому... — Ничего не случится, — Мерджан накрыл её ладонь своей, и она рассмеялась. Не весело и счастливо, как умела лишь изредка — это был горький смех, которым смеется отчаяние, — с тобой и Эсмахан. Я об этом позабочусь. Дай мне время. Но мне нужно, чтобы ты и вправду верила. Ты сможешь? Она не знала, но хотела. Досадливо поджала губы. — Ты ничего не сказал о себе. — Чем бы всё ни закончилось, я буду счастлив рядом с тобой. Долго ли, коротко ли — в этом будет смысл. Шах молчала. Сплетала свои пальцы с чужими, всё решив, но никак не решаясь. — В чём состоит этот план? Ты ведь уже думал о чём-то, иначе не стал бы говорить. — Для начала, ты не должна ничего делать. Не вмешиваться в дела гарема, в дела Хюррем, Михримах и их окружения, если только тебе никто не угрожает. Для чего тебе нужна была та женщина? С кем ты хотела поквитаться? — спросил он, чтобы удостовериться в своих догадках. Было странно спрашивать Шах о чём-то подобным образом, и уж тем более говорить, что она должна делать, но Мерджан знал, для чего ему это было нужно. — Я хотела отправить её в замок к Михримах и Рустему… под видом служанки. — Ты не станешь этого делать. И не станешь говорить с Фатьмой о её причастности к покушению. Пока что. Он говорил мягко, но как-то иначе. Не как слуга. Не как любовник. Как человек, взявший в руки бразды и не намеренный от них отказываться. Пускай это и было жутко и опасно, как гулять по тонкому лезвию её терпения — прежде ни для кого ничто подобное хорошо не заканчивалось. Но в нём не было намерения подавить её. Он говорил, потому что видел всю картину, потому что продумывал не побег, а систему выживания. Он не хотел отнять у неё контроль, он хотел стать частью её защиты. Шах это чувствовала. И всё равно внутри что-то дёрнулось, ошпарило, кипятком упрямого раздражения. Она всегда принимала решения сама. Всегда. Захотелось тут же оттолкнуть его руку и сказать: "Не тебе решать". Но она не сказала. Лишь сильнее стиснула его пальцы, почти до боли, сама того не замечая. — О чём ты думал, когда не рассказал мне о покушении? — вопрос прозвучал резко, словно плеть просвистела над ухом. Мерджан моргнул. Изливая вчера душу, он много говорил о чувствах, но мало о деталях. А потом всё как-то... попросту не успелось. — Я думал, что ты этого заслужила, — честно признался он. Точно зная, что если юлить — Шах почувствует. Её взгляд вспыхнул: "И после этого ты просишь тебе верить, да еще и слушать тебя?!", но она не успела облечь мысль в слова, и та осталась висеть в воздухе, пока не растворилась как дым. — Хотел, чтобы ты испугалась. Ровно как и Фатьма-султан. Из разговора, что я подслушал, я знал, что клинок будет ненастоящим... теперь я знаю, что слуга госпожи, который был посредником между ней и нападавшим, неверно передал информацию, сказав, что покушение должно быть ненастоящим, но не уточнив этого по поводу оружия. Шах тяжело вздохнула. Ярость в её глазах плавилась, снова превращаясь в горечь и нерешимость. Она простила, но могла ли безоговорочно верить? Не просто верить — позволить решать за двоих. — Если бы я знал, что кинжал окажется настоящим, я бы не позволил этому случиться. Я бы никогда не пожелал тебе смерти или тех мучений, что ты испытываешь сейчас. Мерджан не торопил её с ответом. Тихо радовался, что она по-прежнему не отняла ладони, не выпустила его пальцев из своих. Его лицо изумленно вытянулось, когда Шах наконец заговорила: — Когда Михримах стала шантажировать меня твоей казнью, я очень испугалась. Ещё больше испугалась, когда, согласившись не появляться в Топкапы, дала ей в полной мере понять, что она права — ты для меня важен. Поэтому, когда мне ничего не осталось, кроме как покинуть столицу, не могло быть и речи о том, чтобы забрать тебя с собой. Я говорила себе, что защищаю нас обоих... но на самом деле я сбежала тогда не только от поражения, но и от тебя. От влечения к тебе. И бросила тебя здесь, лишь позже осознав, что она могла поквитаться с тобой, даже поверив, что ты для меня ничего не значишь. Она рассеянно замолчала, обдумывая сказанное, будто сама об этом впервые слышала. Мерджан видел, как посерело её лицо, и начали подрагивать бледные губы. Этот разговор и длинный монолог её вымотали. — Я понимаю, о чем ты говоришь, Мерджан. Я бы никогда не пожелала тебе смерти. Делай, что считаешь нужным. И я тоже, - она снова поджала губы, - сделаю, что ты посчитаешь нужным. Она поняла: невысказанный план Мерджана при наихудшем исходе не предполагал спасения для него самого. Он был готов пожертвовать жизнью ради нее. Как и всегда. И она решила, что в очередной раз готова пожертвовать гордостью. Это решение отняло у нее остаток сил. Сегодня она засыпала, привалившись к его плечу, пока он рассказывал, что самым сложным будет продержаться в столице, пока она не выздоровеет полностью и не устроит жизнь Эсмахан, а вернувшись в Конью, они будут в гораздо большей безопасности. Шах это казалось глупой сказкой перед сном. Такой же сладкой и лживой. Но она выбирала верить. Голый расчёт до сих пор приносил ей мало счастья. Когда она уснула, Мерджан долго не шевелился, боялся потревожить. Наблюдал, как она наконец, полностью отдаётся сну, как дрожание ресниц замирает, и черты лица становятся мягче. Слегка нахмуренный лоб разгладился, губы чуть приоткрылись. Он медленно наклонился и с осторожностью коснулся поцелуем её лба. Он знал, что должен сделать, чтобы не ждать отъезда в Конью, а наслаждаться этой нежностью каждый день уже здесь, и это знание не могло омрачить того тихого ликования, что наполняло его грудь. Чего не сделаешь ради любви? Да чего он только не делал. Дождавшись поздней ночи, когда гарем уснёт, он с выверенной точностью сворачивал из одного коридора в другой, обходя посты охраны; точно зная, когда стоит замедлить шаг, чтобы тот стал совсем неслышным, а когда идти быстрее, не опасаясь выдать себя шелестом одежды. Они с Махпейкер договорились встретиться в узком боковом проходе, что вёл к кладовым. Там было меньше всего охраны: за пошатыми дверьми не хранилось ничего особенно важного, покои одалисок были отсюда достаточно далеко. Стены здесь были сырыми, в каменных швах стояли крошки пыли и паутина. Здесь даже факелов на стенах не зажигали, лишь слабый свет от дальнего поворота позволял различать очертания. В этом полумраке она уже ждала его. Её глаза беспокойно блестели, как у маленькой мышки, загнанной в угол. — Как госпожа? — сразу спросила она. — Сегодня вы говорили о покушении? Она всё смотрит на меня, когда я прислуживаю так... будто знает обо всём. Будто подозревает. — Тебе кажется, — успокоил её Мерджан. — Все её подозрения направлены на Хюррем и Михримах. Если Фатьма-султан не решит перед ней раскаяться, то так оно и будет. Но мы должны быть на шаг впереди. Я узнал, что Фатьма-султан велела одной из своих служанок спрятать что-то в хаммаме. Думаю, это может быть связано с покушением. Проберись туда и осмотри всё. Ясно? Махпейкер активно закивала. — Спасибо тебе, ага. Я всё сделаю. Всё. Мерджан вздохнул. Он чувствовал, как начинает звенеть в ушах, голос Махпейкер становился похож на эхо. — Ты спрашивала, почему я помогаю тебе, — напомнил он и резко подался вперёд, накрывая губы служанки своими. Он чувствовал, как она морщится и пытается его оттолкнуть, и легко этому поддался. — Прости. Иди. Не теряй времени. Махпейкер бросилась прочь, испуганная, даже не оглянулась. А он остался. Прикрыл глаза и тяжело привалился к стене. Камень был холоден, как совесть. Больно стукнуло в затылке. Он стёр с губ след поцелуя тыльной стороной ладони и достал из-за пояса небольшой пузырёк. Проглотил залпом. По горлу прокатилась жгучая горечь. Он всё рассчитал точно. Даже не подозревая, что ее могли отравить, Махпейкер успеет добраться до хаммама, прежде чем начнёт шататься. Будет казаться, будто у неё кружится голова. Потеряет координацию, не удержится на ногах. Упадёт на мрамор. Не один раз. Сломанные ногти, ссадины, кровоподтёки — когда её найдут, тело будет как после побоев, жестокой расправы. Никто не усомнится, что на неё напали. Всё это будет выглядеть как угроза Шах через её служанку, а значит, ей будет нужен рядом тот, кто сможет защитить. В любое время дня и ночи. В любом месте, где бы она ни была. Мерджан вернулся к себе ещё чуть пошатываясь, но также незаметно, как добрался до кладовых. Всю ночь не мог сомкнуть глаз. Было душно и тошно. Он не любил убивать. Не научился относиться к этому с холодной головой, но научился душить в себе то чувство, что возникало, когда он отбирал чью-то жизнь. Он знал Махпейкер давно. Неглупая девушка, но ничего примечательного. Шах то отдаляла её, то приближала из необходимости. Он знал, что она считала это несправедливым, завидовала ему. Вероятно, оттого её и было так легко соблазнить на покушение в обмен на... да кто знает, чего там Фатьма ей наобещала? Но ему всё равно было её жаль, как бывает жаль любого старого знакомого. Ирония заключалась в том, что по сути они не слишком-то и отличались. Оба предали свою госпожу. Но он продолжит стеречь её покой, а Махпейкер сейчас умирает. Ближе к утру Мерджан сумел кое-как успокоить себя тем, что она не слишком-то и раскаивалась. Может быть, даже надеялась, что Шах умрёт, и тогда точно никто ничего не узнает.