Грехопадение

Воздух был душный от благовоний и щербета. Слуги разносили сладости и фрукты, лилась музыка. Фатьма улыбалась, Хюррем искрилась, Михримах глядела вбок, будто невзначай, но её взгляд, цепкий, как клинок, не оставлял без внимания ни одной живой души. А она сидела — как всегда — прямо и спокойно. Лишённая нарочитого блеска, но сияющая в своей величественности, как если бы сама комната выпрямилась под её взглядом. В её волосах горел тюльпан — с сердцевиной цвета густого вина, гребень, которым она не обязана была украситься. Но она отдала предпочтение ему перед множеством более ценных украшений. Тёмно-алый, почти чёрный в тенях. Цвет вожделения, которое нельзя было называть. Цвет крови — если смотреть слишком близко. Она надела его. Без примирения, без слов, на которые просто не хватило времени. Это не было ни прощением, ни согласием на его дерзкий план, но это показывало насколько он значим. Мерджан стоял в тени колонны, сцепив руки в замок, как и должен был, — ожидая, что его госпоже может что-нибудь понадобиться. До него долетали отголоски разговоров за столом султанш. Вот кто-то в очередной раз сказал, что Шах стала только краше, и ранение на ней как будто вовсе не сказалось. С тёплой улыбкой она поблагодарила Михримах за вымученный комплимент. Хюррем едва заметно склонила голову, давая дочери понять, что довольна. Шах мимолётно скользнула взглядом к Мерджану, саркастично поджав губы. Его лицо осталось непроницаемым, но он ощутил облегчение от того, что она обратилась к нему, и пару раз сжал и разжал пальцы, давая понять, что слышал — и знает, что она обо всём этом думает. В такие моменты ему казалось, что он способен слышать мысли своей госпожи, как и она — его. Это согревало его душу долгие годы, когда он и надеяться не смел на взаимность. И тут же они снова обменялись взглядами, когда Шах боковым зрением заметила движение около него, а он скрипнул зубами от знакомого: — Меееерджааан-ага-а, — и он мог поклясться, Шах точно знала, как ему хочется закатить глаза. Но он лишь скользнул холодно-надменным взглядом по Сюмбюлю, когда тот поравнялся с его плечом: — И ты здесь. Я уж думал, тебя шайтан утянул. С тех пор как ты стал личной служанкой госпожи Шах-султан, от тебя в гареме ни слуху, ни духу, даже как-то светлее стало. А теперь снова свечи едва справляются. — Змею несложно заслонить от света, что поделаешь, — не меняясь в лице, ответил Мерджан. — Упаси Аллах и вовсе — раздавить ненароком. Сюмбюль наморщился, взмахнул рукой в своей обычной манере, и вкрадчиво-ядовитый шёпот его зазвучал сердито: — Не забывайся, ага! Помни, кто есть кто, чтобы тебя самого не раздавили. — За два года… — начал было Мерджан, но старший евнух его перебил уничижительно: — За два года спасибо своей госпоже скажешь. Не думай, что ты умнее, чем являешься. Ай, шайтан, всё настроение испортил, пес! — и, отмахнувшись, засеменил прочь. Шах что-то говорила. Мерджан прикипел к ней рассеянным взглядом. Она не рассказывала, что как-то влияла на его судьбу после того, как покинула Топкапы... Почему? В любом случае, это многое могло объяснить. Она снова встретилась с ним глазами, слегка приподняла брови, заметив его замешательство: "Что-то случилось?" Мерджан чуть дёрнул головой в сторону и опустил взгляд. Шах обратила свой взор к говорившей Хюррем: — Вы и вправду сияете, госпожа. Я всегда говорила, что любовь возвращает к жизни… Благодушная улыбка Шах скрыла то, как на короткое мгновение болезненно сжалось сердце, в леденящем ужасе пропуская удар. — Я говорила Эсмахан ещё до того, как вы очнулись, что вы её не оставите, — Хюррем накрывает ладонь Михримах своей. — Как и я не оставила своих детей и повелителя, сумев выжить. Шах кивнула — и так и задержала голову слегка склонённой в раскаянии, внутренне радуясь, что хасеки всего лишь хотела уколоть её причастностью к похищению и «порче». — Ты права, Хюррем. Жаль, что нам обеим пришлось узнать, как страшна мысль, что, закрыв глаза, можешь больше никогда не увидеть своего ребёнка. Детей. Она чувствовала, как исследуют её глаза хасеки — в попытке понять, сколько в этих словах искренности. Сама же Шах боковым зрением следила за сестрой. Та отпила щербет из бокала, с привычной беззаботной улыбкой оглядела лица всех присутствующих, а затем будто невзначай посмотрела в сторону — туда, где сидела Назенин-хатун, самодовольно поглаживающая пока ещё не успевший округлиться живот. — Жаль только, что не все шрамы проходят бесследно. С другой стороны, они позволяют проявиться чему-то новому… — Хюррем лишь сощурилась, но всех вокруг обдало жаром. Но Фатьма только и одарила ее долгим обвиняющим взглядом. — Зато как приятно сломить кинжал, их оставивший..? — А на Шах посмотрела почти с вызовом: — Того, кто организовал покушение, ещё не вычислили, не так ли? Хюррем вскинула подбородок. Михримах глядела исподлобья: — А вы кого-нибудь подозреваете, госпожа? — Представить не могу, кто так долго мог бы водить за нос следствие, — невинно повела плечом Фатьма. Шах, решившая выдержать паузу, чтобы позволить напряжению достичь своего пика, посмотрела на Хюррем, и когда подбородок той снова дёрнулся — потому что поднять его выше уже не представлялось возможным — заговорила, глядя в пространство, но, на самом деле, коснувшись взглядом Мерджана. Жаль, он не мог всего этого слышать. — Может, Рустему и Малкочоглу никак не удаётся найти убийцу, потому что тот не имеет очевидного мотива вроде мести или чего-то подобного… — Хюррем, наверняка, незаметно выдохнула — но рано. — В какой-то момент, когда допрашивать стали моих слуг, я даже распереживалась, что в покушении на меня попытаются обвинить меня же, не имея более очевидных вариантов. Уголки губ Хюррем дрогнули, Михримах слегка улыбнулась вслед за матерью, Фатьма картинно рассмеялась над шуткой, но глаза её холодом прожигали хасеки, что обращалась к Шах. — Я поговорила с Рустемом, как только узнала о том неуместном допросе. Надеюсь, больше вам не досаждали, госпожа? — Она смотрела широко раскрытыми глазами, и теперь уже Шах пыталась разглядеть, сколько в этом невинном взгляде правды. — Мне не понаслышке известно, как это — когда кажется, что тебя пытаются уличить в преступлении, совершённом против тебя же. — Больше нет. Спасибо, Хюррем. — Правда, так мило с твоей стороны, — подытожила Фатьма, интонацией намекая на то, что словами прозвучало бы несвоевременно грубо. Кроме того, Шах так явно чувствовала от сестры неудовлетворение этим разговором и его итогом, что ей вдруг стало по-настоящему весело. — Ах, какой чудесный праздник! — объявила она достаточно громко, чтобы услышал Мерджан. — Спасибо, Фатьма! Без тебя он не был бы возможен! Мерджан дёрнулся и поднёс руку к лицу, словно желая откашляться. Потом снова полились неспешные разговоры о музыке, танцах наложниц, платьях и украшениях, и все за столом снова заскучали, хотя и усиленно делали вид, будто это не так. Разбавляла тоску разве что вкусная еда, которую снова и снова подносили к столу. Когда принесли лукум, убедившись, что все отвлечены, Шах быстро велела служанке отведать тот самой и раздать другим слугам. Мерджан коротко, с теплом взглянул на неё, когда девушка с подносом остановилась около него. Шах вспомнила, как за вчерашним ужином, всё ещё фантомно ощущая касания его губ на коже, наконец выспросила у него, каким же образом он собирается уберечь её и Эсмахан от позора в случае, если их связь вскроется. Он с серьёзным лицом рассказывал о страшном: как начал вести записи — точно выверенное полубезумие — дневник, в котором сознавался, как травит её, подсыпая в воду и еду зелья, дурманящие разум, и как пользуется этим, не испытывая и капли раскаяния. Как прячет эти записи, чтобы никто не сумел отыскать их, если только он сам того не захочет. И она ужасалась. Просила его быть осторожнее — и замолчала, когда он напомнил, что она обещала довериться. Он хмурился, и взгляд его выражал ту решимость, которой не пошатнуть. Но весь трепет, который внушал его вид и его голос в тот момент, давал течь, стоило опустить взгляд на его подбородок и губы с оставшейся после лукума крошкой сахарной пудры, которой он не замечал. Шах рассмеялась — и он смутился, но не успел сникнуть: её пальцы с нежностью коснулись лица, смахивая пудру, и в ее глазах не было насмешки. Сейчас, вспоминая о его коже под ладонями, думая о его отчаянной самоотверженности, о его любви, чувствительности, трогательной нелепости… Шах поднялась из-за стола: — Я устала. Пойду к себе. Хюррем, не проводишь меня? Думаю, у нас есть повод серьёзно поговорить. Хасеки поднялась следом, явно пытаясь понять, к чему стоит готовиться. Фатьма проводила их взглядом, в котором мелькнула лукавая надежда. Мерджан неспроста отказался говорить вечером о том, как он видел разрешение ситуации с покушением и Фатьмой. Не зря он решил не говорить об этом и когда она была слаба. Потому что, выслушав его утром, Шах не смогла не сорваться на крик и не прогнать его. Хорошо, что во всей этой предпраздничной суматохе у них не было времени поговорить снова — потому что окончательное решение она приняла лишь только что, и теперь неспешно шла по коридорам дворца вместе с Хюррем, чувствуя, как не способен Мерджан, следовавший за ней, отвести взгляда от гребня в её волосах, который перед праздником она надела вопреки ещё кипевшему внутри возмущению. Как он удивлённо задаётся вопросом — что изменилось, и почему она теперь поступала таким образом? Ступая в покои Хюррем, она решилась честно ответить на этот вопрос собственным мыслям: "Потому что ты тоже моя семья, Мерджан."