Гитарист жëлтого цвета

      Звонкие часы на одном из громадных многоэтажных магазинов пробили одиннадцать. Глухим звоном по тихой и мирной улице разлетелись удары, чем-то напоминающие куранты.       Снег падал не так интенсивно, как в обед, а даже наоборот, спокойно и тихо покрывая перистую от мелкого слоя мороза, а еще свежих следов на нëм, дорогу. Ветер уже не дул, поэтому задувающие в лицо снежинки улеглись на плечи и не таяли, как в волшебной сказке.       Умиротворенная улица Л'манбурга в ночи: ни единой души, даже нет пьяниц, в таком то районе.       Даже как-то удивительно, что в этом переулке так тихо. Томми обычно часто проходит тут, через несколько забегаловок, но толком это место не рассматривает, хотя родился и вырос в этом городе.       Нет, тут не было ничего особенного, но это и не надоедало.       Обычные синие фонари, обычные светящиеся вывески и повышенные наспех огоньки с дождиком. Всë это пахло в своей красе молодостью, детством, странным дежавю.       Вот часы медленно тикают наверху торгового центра. Обычно, их даже в воскресенье с утра не услышишь, а сейчас Томми может отчетливо уловить их ритм. Ох, черт, опаздывают!       Как и Таббо, собственно. Он должен был явиться сюда, между прочим, из-за собственной инициативы, первым, так еще и к десяти. Трубки он, конечно, не брал. Зато уверенно отправил Томми "скоро буду" уже как пол часа назад. Ну да, ему же на электричке ехать, может быть что на вокзале...       Уже нет смысла смахивать падающий на бордовую шапку снег, он все равно опять покроет её ватой. Да и толку. Снегопад.       Ничего не грело: ни пальто, ни перчатки, ни шапка.       Томми бурчит и укутывается красным от мороза носом в такой же красный шарф. Переминаясь с ноги на ногу, чтобы хоть как-то согреть себя, Томми решает пройтись вдоль парка. Ну, а что? Он в двух шагах, через дорогу, руку протяни — уже там. А Таббо еще примерно минут двадцать до вокзала ехать. Нужно искать шансы на выживание.       Машины не ездили. А если и ездили то довольно редко. Кому в середине недели нужно в одиннадцать часов куда-то ехать.       Синий фонарь осветил Томми, когда тот, опуская руки в меховые карманы для большего тепла, пробегает зебру. Да, коп бы явно ему руку не пожал. Что уж пожал, даже бы не взглянул в его нахальную сторону.       Парк был лучше тротуара. На нём хотя бы были лавочки, позволяющие Томми присесть спустя долгие и мучительные часы и минуты. Чуть колеблется голубой свет, окидывающий снегом заметенную лавочку, на которой никого не было. Как и на других. Лишь где-то там, далеко, на другом краю парка, виднелся одиноко сидящий силуэт. С кем не бывает, может тоже ждет своего лучшего друга. Которому, лучше бы, следовало поторопиться!       Томми поспешно стряхивает рукой успевший насыпаться слой снега и садится на край заметëнной лавочки.       Дорога, деревья, ещё больше лавочек.       Ничего удивительно. Обычный парк, обычный снег, обычный декабрь, который Томми видит уже семнадцатый раз. Воздух пах из пустоты нахлынувшей выпечкой, приятно застрявшей в носу. Странно, а ведь рядом нет ещё открытых булочных. А по запаху как булочки с изюмом, которые Томми очень любит. А ещё воздух пах снегом. Таким, холодным и морозным. Уверен, каждый хоть раз падал на коньках. Так вот когда ты падаешь лицом в холодную, твердую глыбу льда носом эмоции просто незабываемые: особенно этот холодный запах, смешанный с кровью из носа. Ох, детство-детство...       А вообще, зима в Л'манбурге красивая. Живая такая, даже лучше лета. Лишь бы не было холодно, как у черта на коленях, тогда бы Томми вообще бы всем своим знакомым говорил, что его любимое время года — зима       Ох уж эта затаëнная зимняя красота. В чëм её секрет? Осень гораздо красивее зимы, даже та же весна. Так много красок, так много ярких цветов, вместо белой пелены, а всë же зима до чертиков красивая. Особенная. Прямо как булочки с изюмом.       Кот в желудке стал поспешно мурчать, когда Томми попытался вновь осмыслить идею о еде и вновь громкое урчание сковало живот. Есть хотелось как волку.       Томми обдумывает уже где ближе всего был продуктовый, который работал круглосуточно, но единственное, что было более-менее рядом, так это кафе "апельсин", которое уже давно закрылось на тяжелую ночь.       М-да, стоило бы поужинать перед выходом.       Томми понимает, что сидеть сложа руки ещё два или больше (сколько же нужно этому вечно тормозящему упырю!) он не сможет, а желудок выворачивало наизнанку.       Тупой запах вкусных булочек... Будь проклят он, и мозг, который решил что самое время ночью захотеть перекусить.       Томми поспешно встает и отрехает перчатками успевший нападать сверху на его пальто снег. Тот с небольшим хрустом, который в полной тишине был слышен как хруст от стекла, падает на белоснежную дорогу.       Томми стоит два раза глубоко вдохнуть морозный запах, как он решает пройти напролом парка к ближайшему магазинчику, который, казалось, все еще был открыт.       Хрен их поймешь, магазины эти, в Л'манбурге они своей жизнью живут. Захотят — будут работать до семи, а не захотят, то и вовсе работать не будут, будь то середина недели или позняя ночь воскресенья.       Томми идет в сторону заметенных деревьев и лавочек, перебирая пальцами в перчатках в своих карманах, чтобы окончательно не замëрзнуть. Ну почему же ночью так холодно... — Сэр? Окажите услугу?       Томми неожиданно вздрагивает, когда от мыслей о еде и холодной погоде его будит довольно звонкий мужской голос. Он поднимает удивленный взгляд и останавливается прямо посреди дороги.       Мужчина. Высокий мужчина, так, на вид, сидел на заметенной снегом лавочке. Без куртки и шапки, в одном длинном жëлтом свитере и темных джинсах. Его кудряшки, собранные в своеобразный комок из-за снега, похожий на чëлку, закрывали половину его красного лица. Такая же красная рука держала темный ремешок через плечо, а вторая держала еë. Ах, да. Гитару.       И где он куртку потерял? На улице холодно до усрачки. Томми даже теплая одежда согреть не может, а он в открытом виде сидел в летних ботинках в снегу. С какой-то, кстати, странной улыбкой. — А? - Томми отвечает не сразу. Ну да, каждую ночь же на улице можно встретить "раздетого" человека с гитарой в снегу, окликивающего тебя на пол пути к заветному ужину. — Можете помочь? У меня струна лопнула, а мои дубовые пальцы совсем не могут еë поменять.       Пугает, да, но с кем не бывает.       Как-будто у Томми нет таких тараканов... — Э.. Конечно, - Томми чуть хмурит брови, но этого не видно из-за шапки.       Он неуверенно подходит к лавочке и, вытаскивая руки из карманов, принимает гитару, которую ему подал незнакомец. Странный мужик. Вообще не боится, что Томми может раз — и убежать с этой гитарой, кстати, очень ухоженной.       До чего же люди бывают доверчивыми. — Эм.. А что нужно делать? не сочтите за грубость, я никогда не играл, — Томми поворачивает гитару к еë владельцу струнами и мнëтся на месте. — Просто подержите её так, пока я натягиваю струну. Это недолго, - незнакомец перекинул чёрный ремешок через плечо и достал из сумки чехол.       Да, это действительно было не так долго, как Томми думал. Он просто достал длинную штуку, похожую на провод и перетянул её через один из этих деревянных палочек. Да.. Томми следует почитать книги о гитарах. Кроме струн ничего не знает. — Оп. Ну вот и все, фух, — незнакомец стряхивает упавший на его волосы комом снег: — Спасибо за вашу помощь, было бы чем отблагодарить, я бы непременно бы помог. — Нет-нет, не нужно, всего хорошего, - Томми трясет руками, в жесте "не надо нихрена делать, я лишь в стороне стоял". — Ваша прихоть, - незнакомец в желтом свитере подмигивает и улыбается: — Доброй ночи, сэр.       Томми собирается было уходить, да, уходить в сторону того магазинчика, который от сюда видно, был открыт. Радости не было границ, а желудок с гордостью прошептал что-то вроде "наконец-то", но стоит ему шагнуть в сторону дороги, как знакомый до боли мотив рвëт душу на части. — Ты думаешь, он поймет, но он слишком увлечен идеями...       Этот звук. Такой знакомый, Томми уже слышал его где-то. Эти ноты, эта музыка, чëрт, это что-то до боли знакомое.       Он замирает, стоя на дороге как вкопанный, пытаясь вспомнить, что это такое так пылает в душе, когда он слышит знакомую песню.       Она такая... Чëрт, это что, оригинал?       Гитарист щиплет красными от холода пальцами струны в мотив одной из любимых песен Томми. Какого хрена сам Иисус в облике человека решил вознаградить его за его помощь и спеть? —... И я буду внимательно слушать, прижавшись ухом к полу, пока ты спускаешься вниз...       Сердце заныло. Вот черт, это же так похоже на песню самого Уиллбура. Словно он сам, сам Уиллбур Сут, сейчас сидит в образе новомодного паренька и отыгрывает соло. Да, он помнит, что "Лавджой" решили заменить солиста на Уиллбура, но видеть его Томми в глаза не видел, лишь слышал и буквально плакал ночами от его песен. — Это... "Секс продаëтся"? — Томми аккуратно подходит к лавочке назад.       Гитарист затихает, поднимая удивленняй взгляд на Томми. Его карие глаза отражали свет голубых фонарей и это завораживало. Нет, не глаза, музыка, конечно же. — Можете занять очередь на талоны или заказать через онлайн, - он ухмыляется. — Нет, я про песню, - Томми краснеет от такого рода разговоров.       Не сказать, что он был слишком привлекательным кстати. Обычный мужчина с кудрями. Мечта любой девчонки, а если повезет, мальчишки в возрасте школьниц. Высокий, довольно стройный, фигуристый. Томми, это твой мозг! Хорош уже отмечать в своей голове его качества! Он довольно неплохо выглядел, для людей, у которых был вкус на каштановых кудрявых гитаристов. Да, прямо под все аспекты подошел.       Он тепло улыбается, не смотря на колючий мороз, и его щеки, кажется, ещё больше розовеют, хотя и так горят от холода. — Она самая. Вы знаете эту песню? — Ещë бы. "Лавджой" — это то, ради чего я живу, — Томми даже как-то задорно произносит это, словно с этим незнакомцем он знаком всю жизнь.       Гитарист хмыкает, странно улыбнувшись. — Я могу сыграть вам какую-нибудь? Это будет в оплату вашей помощи со струнами. — Я бы с радостью, но-.. - Томми оглядывает заснеженную дорогу. Нет, чувство голода полностью пропало: — Хотя, почему бы и нет. — Отлично, мистер, эм-... — Томми, можно Томми, - перебивает его он же, чтобы не создать неуютную паузу. — Томми, - улыбается гитарист: — Красивое имя. Звучит как имя счастливчика, который выйграл золотой билет.       Томми смущенно улыбается. Обычно его имя звучало в агрессивном тоне, нежели в добром. Таббо часто отзывался о нём, как о подростке с нехваткой внимания или же ядерной бомбой. В нëм было столько энергии и тепла; на самом деле, это и притягивало людей вокруг Томми. Он был забавный, немного неуклюжий и прямой корень поддержки. Но, тем не менее, он точно не был человеком, который выйграл бы золотой билет. Скорее бы он его порвал. — Обещаю, я не подведу, - продолжает незнакомец: — Хотите, я сыграю для вас на коленях? — Не надо, - засуетился Томми: — Вы и так налегке и это совершенно не важно — он машет руками — прошу, не надо, извините за резкость, но это правда лишнее. — Я шучу, не переживай, - он улыбается перебирая пальцами струны в неком ритме.       Томми присаживается рядом на успевшую покрыться тонким слоем снега лавочку и смотрит на инструмент в руках гитариста. Он такой... ну.. наверное красивый, может даже где-то внутри добрый и заботливый. Даже интересный. И Томми сейчас совершенно не про гитару.       Он вновь описывает его в своей голове. Незнакомец выглядел довольно простовато. Красные от холода руки волшебными ритмичными движениями создавали музыку под пальцами, а сам он, закрыв глаза, что-то пел себе под нос, но Томми слышал это так четко, что ему не нужна была акустика, дабы разобрать слова. Знакомый ритм знакомой песни. Его любимый "Лавджой" и прекрасное соло, почти что похожее на оригинал. Гитаристу пришлось засучить рукава, чтобы было удобнее держать гитару. "Он красивый" — думает про себя Томми закусывая губу. Красивый как мужчина, наверное, не обязательно же любить человека, чтобы оценить его блестящую внешность. Томми тоже когда-то хотел выглядеть так же. В меру высоким, статным и милым мужчиной с британским акцентом. Музыка пролетает сквозь снежный ветер и погружается глубоко в душу, прямо в сердце. И по рукам Томми бежит холодок. Что же музыка делает с людьми. — А что, простите за вопрос, вы делаете так поздно ночью в парке и без куртки, - с вежливой интонации интерисуется Томми. — Накрыл заминированную бомбу в том магазинчике своей курткой, - он машет в сторону какого-то небольшого магазина посуды на углу.       Томми выпучил глаза, удивленно приоткрывая рот: — Серьезно? — Конечно серьёзно. Сейчас начну брать заложников, - он поворачивает голову, чтобы посмотреть на выражение лица собеседника и прыскает от смеха: — Да шучу я, шучу. — Господи, блять, боже, - Томми хватается за сердце: — Я думал это правда, идиота кусок. — Да ладно, не принимай всё так близко к сердцу. — Так ты будешь играть? Я должен услышать то, что я буду хейтить, - в шутку говорит это Томми, нетерпиливо переминая руки в перчатках. — Ой-ой, какие мы нетерпиливые.       А когда они успели перейти на "ты"?       Всë летит так быстро, и Томми уже сидит почти вплотную к незнакомцу, и они вместе поют куплет какой-то песни из той же группы. Холод и голод чудесным образом растворяется, превращаясь в радостное тепло, распространяющиеся вдоль всего тела, а особенно в сердце и голове. Снег продолжает идти, засыпая собой всë, что только мог засыпать. — Так что ты делаешь тут так поздно? — Греюсь, - руки перемещаются так славно и складно, играя сложный куплет, что у Томми в глазах сияют огоньки, и эти огоньки замечает гитарист, по-доброму улыбаясь. — А я жду своего друга, - гуманно произносит он: — Он вечно опаздывает. — Хм, похож на меня. Не я ли это? - он с ухмылкой шикнул, когда Томми озабоченно цокнул языком. — Ну, то есть... — начал было гитарист, но его перебил Томми. — Тебе не холодно? Нет, я оценил шутку про тепло, но ты выглядишь так, словно у тебя все органы отказали от холода, - волнуясь спрашивает он. — Если честно, то немного, - пожимает он плечами: — Зима всë же, кому не холодно.       Томми быстро кивает несколько раз, так и не решаясь дать ему элемент одежды. Это было бы нахально и, наверное, очень тактильно, что Томми, конечно же, уважает, но проявлять стесняется. Да, он красивый и типо того, с чувством юмора, а ещё играет на гитаре его любимые песни — но Томми все еще не находит в себе силы признать восхищение этим человеком. За ним сто процентов толпами женщины бегают, а за ним даже дворовая собака не побежит. Завидует просто! — Ты чего молчишь? - Томми вздрагивает, когда его шугают этим неожиданным вопросом от мыслей.       А Томми и не знает что говорить. Его атаковал внезапный порыв гордости за то, насколько он хочет что-то сделать для него.       И он, к его несчастью, делает.       Стягивает свою шапку одной рукой, а второй трепет чужие кудри от снега, потому что так было нужно. Желание души скорбит почву его милосердия. А гитарист вначале смотрит на эти его обряды с его волосами и руками замыленно, странно, а потом как-то улыбается даже. Особенно улыбается, когда Томми натягивает на его затылок свою шапку, потому что так было нужно. — Спасибо, наверное?       А Томми лишь улыбается. Его голову не грела шапка. Теперь. — А почему ты дрожишь? - снова начинает он же. — Эм.. Я просто замëрз, - Томми проходится руками по противоположным локтям. Теперь уже на его волосы лип белый снег, который так же нежно стряхивает гитарист. — Оно и видно, - он улыбается так ярко, что снег отражает все тепло и свет этих эмоций.       А Томми кажется, что он чувствует порыв нежности к первому встречному, имени которого он даже не знает. К счастью, ему лишь кажется, пока сердце мотает туда сюда по ледяным оковам подсознания, а душа так горит, что тепло от неё может согреть даже в самую сильную стужу. — Могу я спросить твоë имя, - начинает он неуверенно.       Гитарист хмурит брови и смотрит на него таким взглядом, что ему становится жутко стыдно за такие нелепые вопросы.       Снег продолжает медленно накрывать улицы, сметать с дорог свежие следы и дуть на холодные, красные от мороза, щеки. Душа сама собой растворяется на снегу, когда он смотрит в эти карие глаза, цвета молочного шоколада. Цвета кофейных зерен, скорее всего, фирмы "Люкс" или же "Голд". Да, скорее всего "Голд" лучше подходит. Так красиво. Он все еще смотрит на него эти долгие секунды без слов, и Томми может упасть в пропасть души от стыда. Его голубые глаза смотрят прямо в карие и душа трепещет то ли от странности этой минуты, то ли от холода. Наконец, гитарист не выдерживает и громко смеется, пугая этим Томми еще больше. Нервный смешок, когда он, задыхаясь от порыва смеха, шлепает свою и его коленку коньчиком пальцев, пытаясь попасть по лавочке. Они слишком близко сидели, чтобы можно было промазать. — Я... - он смеется и говорит это с нежно-розовыми щеками: — ... Я-я думал ты знаешь меня, это полнейший кринж, Томми, почему ты не спросил раньше? — Ну... Я думаю.. — Томми! - громкий третий голос заставляет его вновь вздрогнуть: — Я везде ищу тебя, договорились же у магазина! — кричашая тишиной болтовня. — Упс, кажется, это к тебе, - он перестает смеяться и ставит гитару в сторону. Прямо на холодный снег.       А Томми опять чувствует голод и собачий холод.       Невысокий мальчик — ростом под сто семьдесят может — подбегает к их лавочке и опирается на свои колени, чтобы отдышаться. А Томми все еще стоит в ступоре. От его темных волос летит вверх теплый пар и это утешало. Он словно никогда не чувствовал холода, потому что живёт со своим дружком в самой холодной столице. Сноучестере. А до Л'манбурга это приличный ход электричек. Он как всегда без шапки и как всегда в своём джемпере без рукавов и ненужным мехом у воротника — всë равно бы не согрел — натянутого на полосатый болотно-серый свитер. Таббо пришёл раньше, чем Томми планировал. — Я звонил тебе столько раз! Я думал ты умер или еще хуже здох холода! — Таббо, я просто решил заскочить в парк, а потом... - он сам не знает, почему краснеет, когда смотрит то на Таббо, то на незнакомца, который сложил руки в замок и положил на них подбородок. — Томми и Таббо... Звучит как Пупа и Лупа, - гитарист улыбается своей белой улыбкой, белой, как майское солнце, белой, как декабрьский снег. — Да?! - Таббо тоже улыбается, но с какой-то остринкой. — Или как Биба и Боба, - добавляет он же и почему-то откидывается на спинку снежной лавочки, специально задев Томми плечом: — Что для тебя лучше звучит, м, Томми?       А Томми не знает что говорить. Ему стыдно, наверное, но так весело, что душа горит. — А у тебя какое имя? Горе луковое, - Таббо подходит почти вплотную к лавочке, где сидел Томми. — Уиллбур.       И Томми прорезает насквозь. Ножами, снежинками, острым лезвием его же интереса. Он, выпучив глаза, поворачивается на своего собеседника, в его шапке, с улыбкой, которую он приготовил только для него. — Уиллбур Сут, - снова добавляет он, Уиллбур: — И мы с Томми звучим гораздо лучше. Как Шекспир и Гамлет.       А Томми хочется плакать от счастья и нежности в его голосе — Скорее, как идиот и придурок, - скрещивает руки Томми, найдя что сказать спустя долгое время: — Уиллбур. — Или как идиот и Уиллбур, — он тоже улыбается: — Томми.       Снег засыпает каждый угол парка и тихая ночь постепенно начинает комкать на окнах узоры.