Быть или не быть?

«Впрочем, совершенству нет предела,

А в любви душа важнее тела

Так что может лучше стать поэтом

И не танцевать, а петь об этом»

Би-2, «Школа танцев».

      Лотт спит рвано, скатывая на диване скользящие простыни. Иногда она почти просыпается и приподнимается на локтях, чтобы посмотреть на него, но на вопросы не реагирует, что-то вроде лунатизма. Карлайл безапелляционно заявил, что спит она сегодня в его кабинете, не хотел оставлять в опасной близости от извращенца Уайта. На самом деле, избавиться от него законным путем причин не было. Ну ничего, все равно скоро продолжит свои маньячные гастроли где-то в другом месте.       А Шарлотта, прибывавшая в каком-то блаженном состоянии, не была против. Добилась все-таки своего. Ну и как на нее злиться, если выглядит такой беззащитной и умиротворенной? Моментами, конечно, пока не начинает что-то озабоченно бормотать во сне. Видит, наверное, что-то неприятное. Карлайлу грустно, что птичий язык не понимает. Недостаточное причащение.       Сон — это так интересно. Он на отсутствие необходимости спать никогда не жаловался, но по сновидениям скучал. Увлекательно разгадывать значения, нет, конечно, не прочитанные в сонниках, это какой-то обезличенный подход. Символ является символом только в культуре символа. Если снится роза, то лучше подумать, чем роза является для тебя, а не для тех, кто пишет всякие справочники. Психика когда-то и ему рисовала картины собственных переживаний и опасений. Может, спустя столько лет они и казались глупостью, но для молодого Карлайла некоторые сны были страшными предзнаменованиями. Забавно, на самом деле, вряд ли сейчас приснившийся черный пудель вызовет страх у не боящегося собак ребенка. А вот в его детстве было страшно.       Какое огромное упущение вампиризма… Слепые и глухие, не имеющие зрительного и слухового опыта, сны видели, но ограниченные их опытом. Как бы выглядели хаотичные фантазии разума, порожденные сверх восприятием?       Графики никак не хотели приходить в приличный вид. Кто там горел желанием работать сверхурочно? А здесь нельзя, смена и так почти шестнадцать часов. Вписывает свое имя в колонку и еще в несколько мест. На выходных же планировал не работать… И кого можно поставить на операцию? Управленец из Карлайла никудышный. Он должность не хотел, но, наверное, выбора не было. И лучше так, заполнять собой прорехи, чем дать другому возможность мучать штат еще бесконечно долго. Это, вообще, как снежный ком — не отпускаешь кого-то в отпуск, тянешь до последнего, а потом полный швах.       Он проводит по волосам, смотрит в монитор, мерзко блестящий голубым светом. Уже утро. Догадывается ли Шарлотта, что Карлайл не спит? Вопросы у нее есть, но не похоже, что направленные на раскрытие видовой тайны. Но она — девочка умная, однажды поймет. Во многом, позволить близость с ней он не мог сейчас и потому, что тогда все может стать совсем очевидно. Есть шанс, конечно, что все пройдет удачно, но какой будет реакция, если нет?       Все-таки он решает прилечь на диван, матрас продавливается под весом тела. Одеяло, которое ему, конечно, не нужно, полностью во власти Шарлотты. В каких позах людям удобно лежать? Переворачивается на спину, прикрывая глаза. Скоро ее нужно будет разбудить, назначены процедуры, а к нему могут начать ломиться пришедшие на работу врачи. Или мисс Картман. Она, как охотница, внимательная, переезд в клинику заметила. От этого халаты стали еще короче (он думал, что это уже невозможно), а вырезы глубже. Работа врача, постоянно видящего людские внутренности и наружности, возбуждению от голого тела не способствовала. Не отбивала, конечно, но требовала чего-то большего. Или заставляла воспринимать, как меньшее. Но это он уже для себя не приемлет.       Серебристый свет давит на веки, заставляя проснуться. Лотт переворачивается на спину, пытаясь понять, что происходит. Карлайл лежит рядом с ней в рубашке и брюках, нет, серьезно, ему удобно? Спасибо хотя бы за то, что галстук снял. Понимает, что впервые видит его спящим. Приподнимается на локтях, обеспечивая лучший обзор. Светлые волосы растрепались, рот закрыт, будто и не спит вовсе. Хотелось, конечно, чтобы он храпел или пускал слюни. Нет, нельзя быть таким идеальным! Что с ним вообще такое? Он в туалете как выглядит? Шарлотта путем цепочки логических рассуждений делает вывод, что он, скорее всего, питается радугой и какает бабочками. Интересно, он хотя бы при температуре тридцать семь и пять, похож на капризного ребенка? Эх, мимо, он наверное, и во время болезни сидит в кабинете и заполняет отчеты.       Лотт проводит пальцем по прямому носу, спадывает с вершинки и касается губ, направляется к подбородку, все еще чувствуя холодную кожу. Понимает, что скорее всего не давала ему возможности укрыться. Невесомо ведет линию к шее, к границе с рубашкой, трем расстегнутым пуговицам, оголяющим светлые волоски. Грудь мерно вздымается, когда она добирается до пуговицы, требующей ее внимания. Ковыряется в попытке расстегнуть, ленивыми от сна пальцами, но запястье перехватывают. У него все еще закрыты глаза, но голос с легкой хрипотцой рассекает воздух.       — Что делаешь? — ну все, сейчас смутит ее и вернет ситуацию в подобающее русло. Если это возможно. Женатый взрослый мужчина позволил стереться границам настолько, что лежит сейчас на диване с семнадцатилетней девушкой, наделенной установкой при любой возможности сделать что-то неприличное. Полный провал, доктор Каллен.       — Любуюсь, — Лотт этот возбуждающий голос внушает уверенность, и она, перекатываясь на коленях, оказывается сверху.       — И как? Громко я храпел? — он, видимо, смеется над ней, да еще и добивает, поднимая веки, захватывая в плен.       — Ты красивый. И совсем не храпишь. Знаешь же, — Карлайл, разумеется, знает, и знает, что это полностью заслуга случайностей. А Лотт, видимо, считает, что его привлекательность ей на зло. Он улыбается, видя обиженную мордочку.       — Не принимай на свой счет, — увлеченно наблюдает за попытками расстегнуть пуговицы. Лотт это совсем не помогает, пальцы не слушаются. И взгляд пытается не отводить, чтобы он не думал, что все решает. Двигается на ощупь, наслаждаясь прикосновениями к шелковистым волоскам. Карлайла, похоже, ситуация совершенно не волнует, потому что дыхание не сбивается, а глаза кроме тепла и легкой усмешки ничего не выражают. Он победил, она правда смущена бездействием. Но пока не настолько, чтобы прекратить.       Она, все-таки расправляется с пуговицами и переходит с поглаживаний живота к ремню брюк. Доктору Каллену от внезапного смещения веса уже не очень смешно. Шарлотта закусывает губу, не совсем понимая, что делать дальше. Натуральная кожа так просто не соскакивает с пряжки, и Лотт хочет заплакать. Он правда не собирается помочь? Последние крупицы смелости уходят на ужасно нелепый вопрос:       — Резинки есть? — Лотт надеется, что сейчас он встанет и возьмет где-нибудь презервативы, что он разденет ее и разденется сам, покроет поцелуями все тело, и, шепча на ухо, как сильно любит ее, сделает наконец своей женщиной.       Воображение рисует и другую картину, в которой доктор Каллен мотнет головой, но, из-за неспособности совершать глупости, запустит руку ей в трусики и, в горячем танце, доведет сладкое тянущее чувство до громкого финала.       Но Карлайл начинает громко смеяться, да еще так, что у него чуть ли слезы на глазах не наворачиваются. Это, типа, значит, что у него все дети — не просто так приемные? Или что? Лотт заполняет какое-то отчаяние, убирающее руки с ремня, несмотря на то, что тот практически поддался. Доктор Каллен кладет руку под голову и отводит взгляд в сторону, медленно моргая и странно скалясь.       — И что ты будешь делать, если я скажу, что есть? — он поднимает брови, увлеченный ступором и теплом, разливающимся по телу. Кто-то из них заигрался.       — Ничего, — слезает с него, оказываясь у спинки дивана. Белое постельное лежит хаотичными складками и, к сожалению, не из-за ночи любви. Она чувствует унижение, а этот холодный мерзавец до сих пор улыбается, и за презервативами не идет.       — Ты не понимаешь, чего хочешь, — он поднимается, становясь серьезным, — что изменит секс? Лотт, я не тот человек, которого можно покорить желанием, — он сделал паузу, — оседлать меня. Ты выбрала не лучший вариант для быстрого снятия сексуального напряжения.       Он встает с дивана, подходит к окну, закуривает. Белая кожа голой груди светится в утреннем застенчивом солнце. Лотт чувствует подступающую истерику. Он правда не понимает? Правда не знает, что она жаждет настоящей любви? Не знает, что она восхищается каждой крупицей информации о нем? Лотт думает о его улыбке, его чарующих глазах, да она засыпала вчера, думая только о том, какой он потрясающий и невероятный, занимающийся переводами рассказов и романов. Вспоминала его красивый подчерк и с нетерпением ждала, когда останется одна и сможет насладится этими буквами, написанными в контакте с его кожей, но при этом боясь физической разлуки.       — Сэр, — вкладывает всю желчь в это слово, — вранья в Вас слишком много для праведника, — она встает, вызывающе садясь на стол и поджигая сигарету, но от того, что он близко, говорить чуть сложнее, — если бы Вы меня не любили, то не стали бы сейчас жить в больнице, сбежав от жены, не говорили бы, что скучали, не дрочили бы, думая обо мне, — Карлайл нервно смеется. Может, тоже начать припоминать все, что слышал от нее в бреду?       — Много на себя берешь, — почесал подбородок, собираясь с мыслями, — я причинил боль Эсми не из любви к тебе, а из любви к ней, каким странным бы это не казалось. Ты мне нравишься, но я не чувствую того же, что когда-то, наверное, чувствовал по отношению к жене, — следующие слова бьют наотмашь, — возжелать можно кого угодно, если появится повод. У меня он был. Ты свежая и интересная, мне нравится с тобой говорить, нравится твоя реакция на меня. Не стоит плакать, — он обхватывает ладонями ее лицо, — не заставляй меня чувствовать себя подонком, потому что я не решил воспользоваться твоим незрелым желанием.       Воздух покидает легкие. Лотт чувствует обручальное кольцо на своей коже. Чего он, черт возьми, хотел? Он в иммерсивном театре и просто наблюдает за забавным представлением, попутно разбивая ей сердце? Воспользоваться незрелым желанием? Он, должно быть, шутит. Перспектива поцелуя, несмотря на пелену слез, будоражит. Если не любит, то чего вообще ждет? Разговоров, пока смерть не разлучит их? У Шарлотты времени было мало, несмотря на все его утешающие слова. Неважно, что скажут результаты анализов, не важно, как пройдет эта госпитализация. Лотт чувствовала, что у нее нет времени, и она почти ничего не боялась так сильно, как не успеть.       Он накрывает ее губы в целомудренном поцелуе, но Лотт отстраняется. Удобно ему, контролировать ситуацию. Хочет — дарит любовь, хочет — нет. Она вытирает слезы и пытается понять, реальный ли он человек или робот, запрограммированный на выполнение команд, продиктованных странным моральным компасом.       — А что, если кроме незрелого желания ничего больше и не будет? Через полгода что-то изменится? Я вырасту, потому что что? Потому что мы обсудим с тобой еще несколько книг? Или потому что мои клетки пройдут еще несколько тысяч делений? — она улыбается, вспоминая о делении клеток, и он знает, что она имеет ввиду, — если у тебя есть какое-то расписание, где составлен план твоей жизни, то посвяти меня. Смертный приговор возмещается точным знанием смертного часа, — цитирует она, теперь улыбаясь. Карлайл — не палач. И сам не знает, когда свершится казнь. Это, даже мило, что он считает, что секс в ее возрасте не может быть зрелым. Лотт не знала, что считала по этому поводу сама, но как Кэр не хотела. Не хотела какого-нибудь своего глупого одноклассника, и даже другого опытного мужчину. У них был серьезный недостаток. Они не были Карлайлом Калленом.       — До твоего часа еще много времени, — она цокает языком, не понимая, как можно быть таким наивным, — кому-нибудь другому посоветовал бы найти сверстника и учиться строить отношения постепенно и на одном уровне, но, — но он в теории не мог строить отношения со сверстниками, даже с Эсми их разница в возрасте содержала несколько веков, какая-то глупая задачка о кролике и черепахе, — я не думаю, что желаю тебе первого раза на заднем сидении автомобиля.       — Пф, — она фыркает, закатывая глаза, — а потом добрый доктор бы перехватил эстафету, и сделал бы все красиво, чтобы поразить меня своими талантами? Заднее сидение? Тебя подобного рода мысли посещают, когда с печалью смотришь на меня? О заднем сидении?       — О заднем сидении — только с отвращением. Не к тебе, конечно. Извини, я старомоден. Для меня это немного перебор современности. И я же сказал, что тебе бы такое не посоветовал, — он оставляет поцелуй на ее лбу и вопросы без ответов, идет к шкафу, чтобы переодеть рубашку, — добрый доктор? — он хмурится.       — Сколько тебе лет? Сто? Это же классика сексуальной революции, — она замолкает, когда видит его обнаженную спину, — э, это странно. Не хочешь меня, но при этом испытываешь собственнические чувства. Не последовательно, нет?       Он улыбается вопросу о возрасте, натягивая свежую рубашку, и быстро застегивая пуговицы. Да, пятидесятые казались ему слишком недавними.       — Я не сказал, что не хочу, можешь воспринимать, что я не хочу так, как ты предлагаешь, а что до собственнических чувств, — он оборачивается, глядя через плечо, — ты ведь сама знаешь ответ, — завязывает галстук, оказываясь в броне главврача.       — Признайся честно, ты импотент? — Карлайл чувствует, что потерял суть происходящего.       — Что, прости?       — Возраст, все такое. Пятеро приемных детей… Виагра, наверное, не сразу действует.        — Смешно, — он тяжело вздыхает, — нет, доказательств не жди.       Лотт сдает кровь, проходит узи органов малого таза и размышляет о том, какая она все-таки дура. Нет, очевидно, что никому не понравится, если твой… она не знала, как подобрать слово, будет вместо разговоров ждать любой возможности трахнуть тебя, то это мало кому понравится. Где любовь к человеку, а не телу? Это Шарлотта тут неискушенная, желающая поскорее повзрослеть. А Карлайлу это не надо. Его доступный секс буквально окружает. К любой подойди — согласится. Хотела бы Лотт вернуться к тем нескольким дням, когда и ей было не нужно. Но доктор Каллен как яд, проникал с первого взгляда в организм, распространяясь по нервной системе в мозг, заменяя все нейронные связи собой. Но Шарлотта хотела вернуться в те летние дни не для того, чтобы не желать, а для того, чтобы снова пройти путь возникновения аддикции.       Она знала, что Карлайл был честен, когда говорил, что… нет, он не говорил, что не любит, скорее, говорил, что все еще отдает предпочтение жене. Или, этого он тоже не говорил? Мысли расплывались, образуя собой лужицу, в которой хотелось утопиться. Какая-то шизофрения. На его обстоятельства она не сильно обижалась. Понятно, что Шарлотта не особенная, просто, наверное, появилась в нужное время. Вовремя вышла покурить, вовремя прочитала «Ромео и Джульетту», вовремя накурилась травы и забралась в его кабинет, вовремя оказалась в Форксе, когда у него нашлось пару минут для отдыха, который он почему-то решил посвятить ей. Может, даже вовремя оказалась в книжном отделе и вовремя родилась, чтобы оказаться с Элис в одном кабинете.       Эти мысли не пугали тем, что все случилось как-то обыденно. Иначе, наверное, и не бывает. Нет, не так. Если все было бы как обычно, то он, по странному желанию бы не подсел к ней в столовой, запер бы кабинет и не оставил бы на столе книгу, так, по-дурацки рифмовавшуюся с посещающими тогда мыслями. Не поехал бы в Сиэтл спасать и не молился бы перед ней, после решившись уйти. Не просто так же счастливо жил в браке двадцать лет, не смотря по сторонам. Лотт вероломно ворвалась в его спокойную действительность, заставляя поставить крепкие принципы под сомнения. Почему-то казалось, что с этими самыми принципами он родился. Данность вела их к друг другу, закручивая лабиринт и заводя в конечную точку — фатальность. Трагедия хороша тем, что механизм заведен, и тебе только остается покорится судьбе и играть роль до конца.       Шарлотта улыбается, и руки больше не трясутся. Дурацкая кровь, которую нужно сдавать натощак. Если ее жизнь — это трагедия, то пусть она будет о запретной любви. Все-таки, даже если все предрешено, она имеет право выбрать, как воспринимать свою историю. Расставить знаки препинания, поменять местами точки с запятыми, и, действия, конечно, не изменятся, зато, поменяется отношение. А отношения были самыми теплыми, несмотря на поглощающую ее похоть. Она мысленно трясет головой, снова неправильное слово. Похоть — не то, что испытываешь к любимому. Разве, слиться можно с первым встречным из бара? Максимум — мешать смазку и сперму. Лотта этого не желала, но, разве, любовь бывает только платонической?       Хорошо, будет ему время, с которым он так жестоко обращается. Да, с первого поцелуя прошло меньше двух недель, однако Лотт казалось, что две точки разделяла вечность. Может, от того, что все для нее началось сразу, как только он сказал, что курить вредно? Ну как можно было знать, что он так глубоко осядет в мыслях на целых три месяца? Может, его наваждение началось многим позже? Для него вечность только открывала свои заржавевшие ворота? Знала бы Шарлотта, что роман с вечностью у Карлайла начался намного раньше, чем с Эсми, а тем более с ней…       Лотт идет на завтрак с тяжелой легкостью в животе. Немного кружится голова. Растворимый кофе и несвежий омлет. Ранние процедуры несправедливы во всем. Людей еще меньше, чем на вчерашнем обеде. Видимо, все, кто хотел урвать нормальную еду, уже давно поели. Ага, вот и древняя хтонь выползает из нор, чтобы урвать кусочек обессиленных травоядных животных. Развязной походкой Лео берет оставшиеся крупицы вкусностей из буфета, состроив глазки поварихе. Желудок Шарлотты пищу воспринимать больше не хочет. Конечно, он идет к ней. Да блядь…       Вчера, во время спуска, она видела, что какая-то возня происходила между ним и доктором Калленом. Ей правда было приятно, наблюдать, как нотки угрозы в голосе Карлайла поют ей в уши. Поют о том, что ему не все равно, что он хочет защитить и имеет на нее планы. А вот Лео, видимо, слышал нечто иное: призыв к азартной борьбе за территорию, к которой его никто не приглашал. Лотт смотрит на эти зеленые глаза, жалкую пародию на кошку-хищника и думает, что быть послушной она никому не обещала. Ставит на красное, улыбаясь Леонарду.       — Привет, выспался? — улыбается, совершенно фальшиво, но разве собеседнику есть дело до чувств?       — Строптивая муза снова ко мне благосклонна, — он ставит поднос на стол и, присаживаясь, задевает коленкой ее бедро, — чудесно выглядишь, Шарли, — у Лотт то ли вправду, то ли понарошку, течет кровь из ушей. А вот выглядит она не очень, возможно, из-за этого Карлайл не сообщил, есть ли у него презервативы? Может, ждет, пока скинет пару килограмм, чтобы хоть немного приблизиться к его невъебической красоте? Правда, даже при этом условии между ними будет какая-то гигантская пропасть. Лео, скорее всего, хочет выебать все, что движется. Она это понимает. Но зачем это ей?       — Холодная постель заставляет задуматься о ценностях, — тянется, чтобы обхватить его ладонь. Теперь тошнит и от себя. Может, Карлайл все-таки войдет сейчас и прервет необходимость дышать с Лео одним воздухом? Ну пожалуйста.       — О, муза вдохновляет меня все больше и больше! — ухмылка на мгновение проходит, и он тянется к плечу, будто то болит, — я хотел, сделать тебе подарок, — Лео кажется почти очаровательным в этот момент, но почти — тут ключевое.       Он протягивает ей сложенный листок бумаги и уходит, так и не позавтракав. А поэт, получается, застенчивый? Лотт листок не читает, кладет в карман, словно эта записка может стоить ей жизни. Ага, как Уинстон из «1984». Допивает невкусный кофе и идет к себе в палату, так и не прочитав записку. Страшно, вообще-то. Вдруг он там написал, что ждет ее через минуту в каком-нибудь коридорном углу? Если не читать — значит она и не обидит его отсутствием. Вообще, ей все равно, но у общения должны быть зрители, иначе смысла нет. Хотя от мысли, что он где-то ее ждет, становится не по себе. Взять записку и не прийти — откровенно некрасиво.       Открывает игру на телефоне, отвлекаясь. Сигареты. Заканчивает партию и идет на утренний покур в туалет. Кстати, туалет закрывающийся. Если появится желание спать в безопасности, то можно тут. В душе, наверное, ванны же нет. Хотя у Карлайла удобнее. Интересно, есть шанс увидеть его с утреней эрекцией? Лотт закусывает губу, осознавая всю нелепость. Что он говорил в тот день, когда она рассказала об идиотском разговоре с тетей? Типа, она молодая, неопытная, поэтому ее личные границы можно продавить? Наверное, его личные границы можно продавить только гидравлическим прессом. Ну ничего, Лотт чувствовала, что силы в ней не меньше. Тем более, по стене и так бежала трещина. На языке появился металлический вкус крови. Черт. Мороз на шелушившиеся губы плохо влиял. Лотт идет в комнату, думая, что чем суше губы, тем интереснее их кусать. Главное, не съесть случайно саму себя.       Занимается сущей ерундой — откусывает щипчиками кутикулу, подпиливает ногти. В голову проникают воспоминания о Карлайле, стоящего в распахнутой рубашке. Нет, ну красив мерзавец. Мог бы сразу одеться, а не искушать этим своим видом любовника после жаркого секса. И не пытаться поцеловать. Приятно, конечно, но к сожалению, они пока не любовники. Лотт, вообще-то, уже считала пределом мечтаний и то, что есть, но, с учетом обстоятельств, понимала, что может быть больше. А Каллен, видимо, считал, что уже сейчас дохуя. Ну пиздец. Шарлотта думает, что он глубоко заблуждается, поэтому, ему нужно помочь выбраться из этого лиминального состояния: «да, я ушел от жены, но конечно не из-за тебя, а потому что на мне белое пальто». Неправда же.       Она все-таки достает из кармана записку. Тетрадный лист, сложенный в несколько раз, по-дурацки набрызган резким одеколоном. Бля-я, какая кокетка. Лотт неприятно уже от этого несерьезного жеста, но все-таки она разворачивает бумажку, вглядываясь в скачущий подчерк.

С лучами капель дождевых Звучит мелодия богатства - Мечта избранников святых Струится златом на Данаю,

Среди мучений и огня В аттическом почти богатстве Ты притворись слезой дождя, Что льется на лицо в экстазе,

Моей музе Шарли из Форкса, ноябрь 2008.

      И Лотт не знает, от чего ее тошнит больше — от исковерканного имени или от этих слащавых строчек. Он ей секс под дождем решил предложить? Или это метафора на душ? Хорошо, она вычеркнула Карлайла из своего списка извращенцев и вписала туда другое имя.