Глава двадцать вторая — Последний танец.
23 октября 2024 г., 23:32
«Всё-таки любые долгие отношения заканчивать —
как умерщвлять часть себя
Вспоминать о смерти — это невыносимо,
здесь так красиво—
Нет. Здесь так уродливо,
что я начинаю дышать всё глубже».
Дальше все происходит словно в тумане, но ясном по непонятной причине. Ирреальное ощущение прозрачности происходящего не пугает, но с ней нельзя иначе. Рыть мерзлую землю — удовольствие сомнительное, но огонь — это риск. Одно из правил туристов в походе — копать яму, чтобы справить нужду, а потом скрыть под слоем земли. Она помогает, не оставаясь в стороне. Она молчит, будто все понимает. Будто все как раньше, и будто она не обижена. Но есть одно но — они скрывают следы убийства, и это впервые. А он чувствует возбуждение, и уже не по прежней причине. Сейчас вообще какая-то нездоровая история, будто опиумный кайф, когда шприц покидает кожу, и капли крови выступают из вены, слизанные партнером по дозе. Но лучше бы он был зависим от героина. Принципы борьбы с ним хотя бы известны. Он моет руки и лицо снегом, достает чистый комплект одежды из багажника, раздевается и упаковывает грязную в пакет. Уже улика. И кровь на снегу — улика, но завтра обещают потепление. Это на руку. А она смотрит. Будто может увидеть что-то новое. Но нужно смотреть в глаза, а не ниже. Никаких набранных или скинутых килограмм, никаких синяков и засосов. Может можно запах почувствовать, но расцарапанной спины не будет, и помады на вороте рубашки не будет. Но это уже по другим причинам. Все-таки она что-то нашла. Улыбнулась. — Не снял кольцо? — подходит ближе, беря за руку. — Мы все еще женаты. — Скажем священнику, что причина развенчания — твои половые извращения, — он смеется. — Хочешь обмануть? — приобнимает ее за талию, потому что руки жены уже на плечах. —В общем не все так плохо, — Эсми убирает с плеча упавший снег и отстраняется, — я про девочку. — Лесные прогулки не в новинку? — он вскидывает бровь, берет из автомобиля пачку сигарет и закуривает. — Наверное, я ее сильно напугала, — сожаление на лице как прежде. Разве Эсми та же? — Не совсем понимаю, — а смеяться или плакать? Серьезно, слежка? Теперь фото в телефоне Лотт казались совсем безобидными. То оборотни, то жена, то травка, то… ну это уже не проблема. Не Форкс, а Бронкс. Ей богу, может сразу с выпиской бронежилет вручить? Хотя кто его послушает. — Захотелось понять, что ты в ней нашел, — теперь уже не сожаление, а какая-то обида. Карлайл понимает. Но не себя, — и знаешь, если не считать дурных запахов, то милая девочка, смешная, — Эсми смотрит на тлеющую сигарету и морщится, — перспективная. Улыбка на его лице непроизвольно кривится. Если сидеть целыми днями в доме, где кроме ветра и трех женских парфюмов ничего нет, то что угодно будет плохо пахнуть. Даже свежий кофе. Речь, видимо, шла о травке и табаке… Первая не так уж и неприятна, на самом деле. Только не от Шарлотты. А ко второму он привык. И после гнойной хирургии все пахнет относительно посредственно. — Перспективная? — пытается казаться бодрым, хотя вся ситуация тянет притвориться мертвым, чтобы она ушла и этот застающий врасплох разговор закончился. К сожалению, она не поверит. — Причесать, вылечить разбитые коленки, дать повзрослеть на пару лет, чтобы стати прибавилось. Хорошенькая миссис Каллен выйдет, — Эсми говорит так, будто держит публичный дом. Нет, не как раньше, показалось, — а какие задумчивые умные глазки, — теперь мы в зоомагазине. — Меня и так устраивает, — тушит окурок о пачку и отправляет туда же. Тоже улика, — или хочешь как-то поспособствовать? — лучше бы они трахались. Карлайл поднимает глаза к небу, но никого не видит. — Элис твердит мне несколько дней, что если бы ты мог справиться с наваждением, то сделал бы это. Сегодня я поняла, что она права, — оглядывается в сторону зарытого тела, — но я все еще не понимаю, почему именно она. В свое время, насколько мне известно, ты даже не рассматривал Розали как вариант. Сразу попытался свести с Эдвардом. — Я пытался подружить Эдварда и с Лотт тоже. Не получилось, — с горечью думает, что пытался недостаточно. А потом только дразнил. — Не похоже, что Эдвард доволен попытками. — Как он? — плохо, когда глава клана теряет авторитет. Фатально плохо, когда клан — семья, и ты — нерадивый отец. — Говорил, что хочет убить тебя. Но он шутил. Играет целыми днями «лунную сонату». Не знаю, что хочет этим сказать, но Розали недовольна. Я бы на твоем месте подождала еще пару сотен лет, чтобы он остыл окончательно. — И как у Бетховена — непонятно, кому на самом деле посвящает, любимой ученице или другу, ушедшему от жены к молодой актрисе. Да, твои сроки слишком оптимистичны, — открывает для нее дверь, пропуская на пассажирское сидение. Злость Эдварда была даже хуже, чем потеря Эсми. Они выезжают на трассу, двигаясь в сторону Сиэтла. Говорить дома не представляется возможным, в клинике — подозрительно, в лесу — не хочется, поэтому самый лучший вариант находится в ста пятидесяти милях. Но это пустяки, если не нужно спать. Деревья, как старые жуткие подменыши, указывают дорогу. Создается ощущение, будто попутчик может в любой момент закинуть на шею удавку. Из-за поворота может вырулить полицейская машина, нацеленная на его поимку. А олень, выбежавший на проезжую часть, будет нести на рогах кишки Уайта. Карлайл вздыхает. Никто не узнает. Только совесть не обмануть. Да и за обман совести ему непременно станет совестно. Неправильно все. И на состояние аффекта не спихнешь. Убийство было продумано. Хоть и он не мог сказать, что был в себе последние пару недель. И Эсми тут — тоже неправильно. Что там думал про буриданова осла? Но жена успокаивала, находясь рядом. Особенно, если помогала закапывать труп. В салоне пахло ее цветочными духами, а член, не получивший днем разрядки, предательски напоминал о себе. Смысла в метаниях было еще меньше, чем в переубеждении антипрививочников. Поддастся сейчас — пожалеет потом. Не просто так же перестал получать психологическое удовлетворение от секса с Эсми. А сегодняшнего, в смотровой, хватило бы на долго, и черт с ним, с телом. Но что это за жест был? Боже, она впервые попробовала человеческую кровь? Странный конец дня. Ночь Карлайл мог воспринимать нормально в трех случаях. В первом — если находился в клинике и работал. Ночная работа воспринималась легко, и часто ночью он кому-то зачем-то был нужен. Во втором — когда находился в спальне. Тут пояснять бессмысленно. Последний приемлемый вариант находился в кабинете с книгами. Остальное ощущалось как у бедняги с сильно сбитым режимом. Никуда не пойдешь и ни с кем не поговоришь. Благо, в Сиэтле таких проблем не было. Врачебная практика в свое время стала лекарством от ощущения пролетающих дней. Даже книги от чувства пустоты не спасали, потому что нет по сути дня и ночи, нет сегодня и завтра, есть только круговорот сменяющихся букв и историй, которые разделены скорее главами, а не заходом солнца. Привычки человеческой жизни искоренялись долго и мучительно, просто потому что когда-то сложилось глубинное чувство, будто иначе быть не может. И сейчас сон заменяла литература, не путая, но разделяя, единственная, позволяющая отделаться от чувства реальности, погрузиться на время в забытье. Как человек, начавший видеть галлюцинации из-за трехдневного бодрствования, на самом деле находился на грани того и другого — сна и яви, так и вампиры, несмотря на физическую ненадобность отдыха, были не совсем в реальности. Ну и правильно, какие в реальности вампиры? Сказывалась ли ощущение вечного круговорота на собратьев? Карлайл не знал. Может, это чувство зародилось в нем и преследовало с тех времен, когда все дни он проводил в одиночестве. Возможно, продолжай он жить так, будто и не умирал, ощущение безвременья не посещало бы так часто. Жаль, что жить в больших городах они не могли. Там и ночь насыщенней, и дневной шум похож на день, а не как здесь — на кладбищенскую тишину. Вот бы появился спрос на кровь животных в центре Нью-Йорка… Но смог бы он вновь адаптироваться к такому стремительному ритму? — Последнее свидание? — печально улыбается Эсми. Да, это все, что он может ей дать. — Мы слишком редко куда-то выбирались, — говорит с тоской по несбывшемуся. Начать бы все заново. И чтобы не было мужа-тирана и потерянного сына. — Но мне нужен был только ты, а вот у тебя всегда было что-то помимо. Я конечно не ревновала к работе, если бы не она, то мы бы и не встретились. — Ты вспоминаешь нашу первую встречу? — зачем-то спрашивает Карлайл. Он вспоминает о ней последнее время слишком часто. — Я трещала тогда без умолку, ужасно волнуясь и надеясь, что этот галдеж задержит тебя хоть на минуту, — они улыбаются. — Я часто думал последнее время, как бы все сложилось, если бы та девочка исполнила свою мечту. Но не понимаю, почему ты все-таки не стала преподавать после обращения? — Я думала о школе, но потом увидела детей, возвращающихся из нее и не смогла выносить их вид. Думала о том, как выглядел бы мой мальчик, если бы пошел в первый класс. Вспоминала, что никогда не смогу иметь детей. И это все — будто жестокое напоминание. — Почему не рассказывала раньше? Он себе и представить не мог — какого для женщины, мечтающей о материнстве, лишиться возможности иметь детей? Да и жажда крови слишком долго не давала ей покоя. Карлайл забрал все, чего она желала. Лишил даже последнего выбора — самоубийства. — Мне казалось, что ты не поймешь, что это слишком для твоих моральных принципов, — сказала после затянувшегося молчания. Она и сейчас до конца не верила, что он поймет. — Боже, Эсми. Я во всем виноват, — Карлайл ненавидел себя за посетившие мысли о том, что ее обращение было ошибкой. Почему они не говорили об этом? Разве что-то могло быть важнее? Недостаточно любил, чтобы она могла с ним поделиться? Где была честность? О чем они вообще, черт возьми, говорили все это время? Радовались приятному молчанию? Считали, что в этом и заключается близость? В том, что понимали друг друга без слов? Да нет, блядь, не понимали. — Виноват, что я не рассказывала? Чепуха. Ты был мил, и даже больше, чем мог. Зачем мне было нагружать тебя всем этим? — Разве тебе бы не стало легче, груз прошлого не стал бы меньше, если бы ты поделилась? — Уже неважно, — Эсми смотрит в окно, думая, что эти слова были нужны, но раньше, — дай закурить. Карлайл достает из пиджака пачку и протягивает ей, с плотно сжатыми губами. Будто никотин поможет. Да, сейчас что угодно — неважно. Сделать одолжение и вид, что не принимал он никакого решения и не говорил, что уходит, значило соврать. И эта ложь уже бы не ощущалась сладкой, Эсми бы не поверила. И глупо это — делать вид, что все как раньше, чтобы исцелить. У нее есть один выход. Начать заново выстраивать личность, искать себя, собирая по кусочкам. Когда хорошо и комфортно, нет смысла вспоминать кто ты, потому что тебя любят, и этого достаточно. Найти повод полюбить себя и решить, чего ты хочешь после момента погружения под лед — единственный способ спастись. Или заново тонуть в новой привязанности и проваливаться снова, когда не нашел подтверждения своей ценности. Любовь, в целом — вещь нездоровая. Она ведет к ревности и убийствам. Спокойная сторге хороша, когда рождается из эроса или агапе, но не так, когда она начинается и заканчивается спокойствием. Спокойствие ведет к скуке, и Карлайл не думал об этом ровно до тех пор, пока не нашел то, что его волнует. И пусть будет борьба, беспокойство и безрассудство, живое непостоянное движение, благодаря этому он чувствовал себя живым. Сейчас не он причина нервных затяжек, хоть он и стал катализатором. Назад пути нет, они оба бессмертны, и прошлое решение — не повод траты вечности на неинтересное. Не потерять бы доверительный диалог сейчас… Только возможен ли он, если Лотт не знает о тайне. — Скажи, ты укусил из-за того, что помнил меня в детстве? У меня есть ощущение, что ты ждал того, что видел давно, но не получил этого. Сейчас, видимо, нашел. — Я, — идиот, — был рад тебе и через десять лет после первой встречи, — держится за руль, думая, что только из-за него не затянут преисподней, — влюбился в добрые глаза и сердце, в твои мысли, может, и в свои воспоминания, но, разве это важно? Я не чувствовал разочарования, не чувствовал его и вчера, будто провел десятилетия не с той. Эсми, я любил, и не на секунду не сомневался в этом. — Карлайл, зачем все это? Ты любил мои мысли, потому что узнавал свои. Потому что мы оба — сломанные и тоскливые, оба любим все вокруг, ненавидя самих себя. Ты вообще любишь ее, или наслаждаешься тем, что она тоже сломанная и тоскливая, но на основании этого ведет себя по-другому? Не любит все вокруг, а только тебя? — Я не хочу говорить об этом так. Напомнить, с чем ты мне только что помогала? Любовь ко всему… Похоже, мы оба много чего недоговаривали. Сломанная… я чувствую в ней такой стержень, не смотря на глупые вещи, которые она говорит и делает, что мне не представляется, как к ней можно применить это слово. Помнишь, как она играла в спектакле? — Боже, а ты глубоко влюблен. Хоть кому-то ты говорил подобное обо мне? — усмешка перетекает в надрыв. — Мне нужно про всех женщин говорить одно и то же? Эсми, я сравниваю, только потому что ты спрашиваешь. Скажем так, я недоволен твоим определением. — Скажи, почему она? — Я не знаю… — Ну и гадость, — возможно, она о сигарете, отправленной в полет. И если вчера он мог сказать, что все еще любит, то сейчас… Сравнения бессмысленны, потому что основания разные. С Эсми мир останавливался, они были в герметичном пузыре, где не было тоски и тревоги, Эдемов сад… Не было сложных вопросов и долгих обсуждений, не происходило заламываний рук и истерик, каждый понимал другого в той степени, в которой был похож на другого, и ничего более. Они сошлись просто потому, что не было сопротивления, тянулись друг к другу в нежности. Не как магниты — из-за разницы полюсов, а как вино смешивается с водой, без сопротивления. Так логично, и все. Две хорошие семьи сводят детей, потому что дети тоже, логично, хорошие. И к чему это приводит? Эсми так первый раз замуж вышла. Итог? Карлайлу все это надоело, сад сожжен, мир в диалектике, именно противоположности рождают единство. Спокойствие имеет смысл, только если не вечно. Иначе превращается в смерть, и не для этого он терпел перерождение. Винить в этом Эсми не мог, сам сделал выбор. Что за дурные манеры, делать вид, что партнер должен измениться под тебя? Лилии не станут хризантемами, даже если сильно захотят. «Дорогая, мне надоел твой запах, смени, пожалуйста, свою суть». Мерзость. Особенно то, что понял это слишком поздно. Давать надежду — жестоко. Тем более, на такой длительный срок. Человеческие чувства ограничены точкой несуществования, не все так плохо, даже если не можешь законно развестись. Перетерпи лет тридцать, и, возможно, твой благоверный умрет от инсульта. Ну, или ты перестанешь чувствовать неприязнь, уже по причине собственной смерти. У вампиров не было подобия волчьего запечатления, но все потери воспринимались, как личная причина для мести, даже ценой себя. От того ли, что вампирская смерть могла быть лишь насильственной, или от того, что ты не просто не ждал, даже не допускал возможности потери? В этом определенно не было причин воспринимать, что у тебя может быть только один выбор — первый. И он понял, что выбрал неправильно. Не жалел, ведь время провел просто прекрасно. Ему это было нужно, обрести принятие и любовь спустя столько лет одиночества. Но… спасение Эсми действительно было продиктовано ей шестнадцатилетней, с горящими глазами девочкой, свалившейся с дерева. Он просто не был знаком с ней десять лет спустя, уже сломленной судьбой. Причина смерти — самоубийство, было указано в карте, но он слышал, что сердце еще бьется. Разве что-то изменилось? Она умерла, потому что не смогла вынести потери ребенка и не желая больше убегать. И что получила? Постоянные переезды ради защиты тайны и симулятор семьи, где один из сыновей мог сражаться на гражданской войне вместе с ее дедом? Карлайл заменил ей все, стал причиной для жизни. Или, надзирателем, охраняющим от попытки вскрыться, связав руки невозможностью умереть. Надо покурить… Дым струится на улицу, растворяясь во тьме. Она молчит, и он благодарен за это. Фары освещают клочки асфальта, скрывая тайну за поворотом. Карлайл постукивает пальцами по рулю, неловкость — плохое слово. Тут же что-то обволакивающее и бессмысленное, заставляющее дрожать, но не из-за погоды. Будто небо обрушилось на плечи, и бежать некуда, везде окажешься в западне. А может, он просто давно не ел. Карлайл зачем-то включает печку, будто это кому-то поможет. Она переводит на него взгляд, хмыкая, и откидывается в кресле, гипнотизируя черный потолок. Он косит в ее сторону взгляд, рассматривая детали. Волосы собраны в пучок, открывающий тонкую шею. Одета в черную жилетку и спортивные брюки, образ для пробежки, а не для свидания. Но Эсми все равно выглядит прекрасно, и он ловит себя на этой мысли и хмурится. Вроде все решил, но поменять отношение к ней до конца не может. Будто нужно что-то последнее, окончательно отделившее бы их друг от друга. Будто нужен последний толчок, чтобы перестать смотреть на нее с теплом. Поворачивает к нему голову, обжигая карамелью глаз. Он с сожалением вспоминает, что когда-то они были карими. — Возвращайся домой, когда Эдвард остынет. Как-то пусто без тебя, — и будто не было того оценивания, тех острых выводов и увиливающих обвинений. И он вспомнил тот вечер, где звучал джаз и смущенные признания в любви, она даже забыла на время о жажде крови, потому что понимание, что это их первое свидание, стирало другие желания и потребности, кроме как быть здесь и сейчас, с ней. Уверенный порыв, знание, что скоро все случится, и болезненное ожидание счастья — то, что оба тогда ощущали, понимая, что не просто так оказались вместе, а для чего-то. И все-таки, какая же скука, когда с первого взгляда знаешь, как все случится. Никто не упадет на тебя с дерева — уже по статусу не положено. И все же трепет был при допущении мысли, что все же нет, вдруг он, или она, не чувствует того же. — Мне кажется, что это будет странно. И все же, там еще остались мои вещи. — А охота? Компания не будет лишней. Все, прекратишь такую долгую дружбу? О, этого он как раз не хотел. Был привязан к странной семье, к клану. Дело в другом. Возвращаться в место, где твоя спальня больше не твоя? Нужно как-то переварить, вспомнить — как это, не лежать по ночам с ней. Принять, что он, как и Эдвард, будет проводить ночи в одиночестве, не прерываясь на объятия любимой. Работать, читать, и не идти машинально на верх. — От этого не отказываюсь. Хорошо. Совместная охота, в смысле. Ты помнишь про мой отпуск? Его я отменять не собирался. Нам будет полезно вспомнить, как быть семьей. — Возьмешь ее с нами? — Это претензия? — смеется Карлайл. — О, нет, мне правда интересно. Я хотела бы рассмотреть ее в близи… — Как вообще, на дереве? Она тебя увидела? — это на самом деле, очень плохо. Он бы даже сказал, хуево. — Не знаю, успела ли меня рассмотреть. Извини, я не хотела. Но возможности уйти, не напугав ее сильнее, не было. Хорошо, что не убилась, — говорит виноватым голосом. — Не делай так больше. Ты же знаешь, что это уже не наша территория? — Квилетами там уже воняет, конечно, я знаю. Можешь объяснить, почему они за ней следят? — Эсми морщится. — Ты разве не чувствовала в школе? — он о постановке и Луизе. — То есть ее родственница… встречается с оборотнем? — глаза округляются и в голосе появляется страх, — Карлайл, пожалуйста, это уже не смешно, ты подставляешь под удар всех нас. — Я же не хочу ее убить. Решу это позже, когда придет время. Конфликта с квилетами быть не должно, я не собираюсь ее обращать, если необходимости не будет. Соглашение не нарушено, это уже опасения оборотня и его подружки о том, что кто-то манипулирует ребенком. Понимаешь, другое. — Надеюсь, что ты говоришь так не из-за того, что заинтересован. — Я контролирую ситуацию. Уверен в этом. — Контролируешь? Забавно. Автомобиль въезжает в город достаточно быстро, через три часа. Три часа ночи, а жизнь все еще кипит, несмотря на будний день. Как умудряются спать люди, окна квартир которых выходят на шумный проспект? Карлайл паркуется у ресторана, из которого выползают последние нетрезвые посетители. Эсми остается в машине, он забежит сюда на минутку. — Сэр, мы уже закрыты, — говорит усталая хостес, с кипой меню под мышкой. — Да, разумеется, но может вы сделаете исключение, мне нужен будет только ваш бар, но через час, — он протягивает ей несколько купюр, наблюдая, как у девушки округляются глаза. — О, секунду, я уточню у менеджера, — и она скрывается за дверью у бара, и, когда выходит, он уже знает ответ. — Сэр, мы будем рады сделать исключение, ждем вас через час. Кухня точно не понадобится? На сколько человек подготовить столик? — Нет-нет, кухня не нужна. На двоих, пожалуйста, — и он возвращается обратно к жене, им нужно еще в одно место. Двери, открывающиеся людям, у которых есть деньги, многочисленны. Название у магазина было идиотское, и обслуживание, когда тебя пытаются облизать с ног до головы, Карлайлу не нравилось. Ценник был запредельным, но качество одежды шикарным. Девушка, тратящая большую часть зарплаты на те самые брендовые вещи, и явно работающая тут для того, чтобы найти богатого мужа, смотрит на Эсми оценивающим взглядом, не понимая, где Карлайл ее подобрал, но быстро находит в ее одежде признаки четырехзначных сумм. Новенькая, наверное. На губах расцветает улыбка, и они скрываются в примерочной, оставляя Карлайла одного. Он кружит между вешалок, в поисках чего-то интересного, но все это будто видел сотни раз. Простые серые футболки за несколько сотен, бесформенные сумки за годовую зарплату медсестры, уродливые поло, на которые по случайному недоразумению, была потрачена первоклассная шерсть. Что за дурацкое желание, сделать вид, будто тебе похер, одеваясь в половые тряпки за кучу бабок? Они, типа, долговечней? Да, наверное, не порвутся после первой стирки, как футболка за доллар из супермаркета. Это было вполне понятно, и именно поэтому он предпочитал переплатить. Но что это за ужас весит тут? Есть же модели за ту же сумму, которые не превращают тебя мгновенно в бомжеватого вида субстанцию. Но это, конечно, далеко не все, что здесь было. Платья, рубашки, костюмы, были прекрасны, но, разумеется, только в своем большинстве. Некоторые экземпляры выглядели комично, и Карлайлу было бы интересно взглянуть на того, кто это носит. Кстати про долговечность. Почему-то он был уверен, что свитер Шарлотты достался ей из какой-то коллекции девяностых, типа Кальвина Кляйна. Такой сейчас не купишь, а с учетом того, что он выглядел вполне презентабельно, если не считать небольших вмешательств моли, то качество действительно впечатляло. Может, футболки-половые тряпки на самом деле сшиты с участием неизвестного ему сверхпрочного ингредиента. Он думает, нужны ли ему новые носки, когда подходит к витринам с различными аксессуарами. Нет, носки точно равлись, вне зависимости от ценовой категории. Впрочем, его внимание приковывает шарф, и почему-то мысли упорно твердят ему, что Лотт слишком легко одевается. Стопроцентный кашемир и дурашливый дизайн: красные, синие, голубые, сиреневые, оранжевые квадратики так удивительно хорошо дополняют друг друга, что даже не хочется обозвать их винегретом из пафосных заскоков создателя. Эсми выходит из примерочной в бардовом до колена платье, открывающем плечи, но не показывающем шеи. С теперь уже распущенными волосами она выглядит неотразимо. Мокрый бархат, словно напитанный кровью, с ухмылкой напоминает о сегодняшнем, и Карлайл знает, что это специально. Не просто так это их свидание — последнее, компенсируя банальность первого, не будет разговоров с отводом глаз из-за смущения, не будет милых улыбок и объятий. Никто не поверит, что другой этого хочет. И в ресторане, когда он засматривается на нее, пьющую красное вино, оставляющую на стекле отпечаток губ, он понимает, что больше не очарован. Они вдвоем, и нет необходимости моргать, дышать, все движения — попытка сымитировать рефлекс от бьющегося сердца бессмысленны. Карлайл смотрит на жену и понимает, что она не настоящая, и он — не настоящий. Застывшие в формалине и давно мертвые. Но он знает, что есть шанс задышать заново. Там, в Форксе, спит, наверное. Они допивают вино и едут обратно, нисколько не уставшие. Перед прощанием, конечно, оставляют на губах последний поцелуй двух копий копий копий прошлых себя.
