Вкус поражения

Он никогда не воспринимал человека всерьез. Маленький вертлявый блондинчик, трусливое недоразумение у керамитового колена своего бело-золотого «телохранителя» — да что такой вообще может сделать двум братьям-легионерам, тысячелетним бессмертным воинам? Это было даже забавно — наняться к плюгавому недомерку делать грязную мужскую работу и вдобавок обещать защиту от выкормышей Абаддона, которым этот слюнтяй якобы перешел дорогу. Перешел в своих влажных маленьких слаанешитских снах наверняка. Это было забавно, и легко, и приносило прибыль, и надолго занимало брата, не давая тому мечтать о несбыточном. Он видел, как человечек боится их, впитывал его страх, его манящий запах жертвы и знал: время придет. А пока пусть все идет как идет, ведь у них впереди вечность, еще более долгая, чем та, что осталась за спиной. Он умел ждать. Он должен был понять еще тогда, на самой первой операции. Беснующийся Головоруб, герольд Кхорна, одной ненавистью раскалывающий свою старую, давно покинутую тюрьму. Верный неразрушимый топор — самая большая его драгоценность, — уничтоженный своим бывшим пленником-демоном. Он должен был понять уже тогда: это знак. Легкая веселая денежная работа принесет только потери и смерть. Но его грозовые когти остались при нем, и он отложил скорбь, спрятал кровавые осколки своего сокровища до лучших времен. Он даже не заметил, что вступил на свой последний путь. Было много веселья в битвах, черношкурый и правда напал, и когда абаддоновец стоял на коленях перед ними тремя, преданный своими же цепными псами — это был еще один знак. Сияющий меч разжиревшего в праздности белого — недоделка, забывшего, что значит быть легионером, смеющегося над величием их наследия — снес голову тому, кто мог бы стать верным союзником. Да, это был ясный и недвусмысленный знак: им нечего искать на вычурном фрегате, битком набитом ныпыщенными лицемерами в масках. Они с братом чужие здесь и тоже будут когда-нибудь исторгнуты отсюда в бездну. Но трофейный хаоситский корабль был хорош: большой, сильный, зубастый — настоящий дракон. Он уже начал считать хеллбрингер своим, их собственностью, только его и брата, прекрасной платой за службу, добытой в честном бою. И он снова предпочел не заметить бревно, которым слепая неподкупная судьба предупредительно стучалась в его глаз. Он смеялся в спарринге с ленивым чаесосом белым, жадно втягивал рваными ноздрями запах раскаленной меди, спаррингуя с медноголовым братом, радостно расшвыривал куски тел, кромсая грозовыми когтями очередное стадо в карапасах. Он наслаждался яростной песней боя и отцовским зовом в своей крови. Все снова было прекрасно, и им все время везло. Он едва подавил смешок, когда брат затеял свой хитрый план с компактом. Хитрость — удел пернатых болтунов и клешнеруких ублюдков. Ему не понятна и не нужна никакая хитрость. Он просто верен своему умнику-брату до последней капли крови. Он просто пойдет за ним до конца и всегда останется на его стороне. Он не заключал тот компакт и остался вне его условий. Он ничего не должен был человечку. Но и человек ничего не был должен ему. Ну и пусть. Пусть будет так.

***

Тот заказ взял человек. Этот ничтожный действительно думал, что командует ими, древними бессмертными воинами, ветеранами Долгой Войны. Ни он, ни его брат, ни даже недобрат в белом недодоспехе не развеивали заблуждения напыщенного мелкого хлыща. Пусть думает что угодно, время расставит все по местам. Новый заказ опять обещал буйное веселье и резню в одном райском уголке перед самым носом у имперцев. Все шло как ожидалось: охрана крепости была усилена несоразмерно — значит, искомый груз еще там. В кресле пилота человек оказался смелее, чем на борту фрегата. Эти запредельно рисковые виражи и сверхточная стрельба из орудий крафта многократно упростили им задачу. Втроем с братом и белым они смели охрану и расчистили путь к своей цели. Человечка была юна и хрупка. Избитая, вся в слезах — она не казалась опасной, всего лишь потерянный одинокий ребенок. Почему же белый так пристально всматривается в ее лицо? Она вскрикнула, когда белый кольнул иглой пробника ее палец. И обмякла в глубоком обмороке, когда тот потащил ее прочь. А после этого все пошло поперек. Белый, втиснув добычу в каюту ганкатера, вдруг встал несокрушимой стеной, загородив собой вход. Белый нашел еще одного отпрыска своего подопечного Дома. Теперь, если с капитаном случится несчастье, белый не останется без работы. Белый самодовольно донес до каждого в крафте, что отныне добыча неприкосновенна. Плевать тот хотел и на заказ, и на неустойку, и вообще на любые последствия. Человек стиснул зубы и привычно проглотил обиду. Он даже немного зауважал слабака, ведь тот буквально прошел по монолезвию, чтобы добыть эту девчонку. Тогда он тоже не принял ее всерьез и спокойно сменил белого на страже у дверей: сохранить добычу живой нужно было в любом случае.

***

Дальше время помчалось вскачь. Знаки сыпались один за другим. Их фрегат имперцы почти превратили в халк. Демоница немыслимой мощи вдруг по-родственному взяла девчонку под свое крыло. Капитан объявил о скорой свадьбе со своей конкуренткой за власть. А она сама вдруг пришла к нему и попросила стать ей наставником. Все начиналось совсем невинно. Она была такой юной, так мило лезла любопытным носишком в его жизнь, внимала его словам с таким искренним восхищением, впитывала непростую науку как губка. Ему казалось, она понимает его не с полуслова даже, а с полунамека, с невысказанной мысли, учится с радостью и охотой. Он забыл, как лицемерны и хитры эти жалкие смертные, как глупо было бы довериться любому из них. Он слишком расслабился, отпустил себя. Ее любопытство оказалось сильнее, чем он ожидал. Скоро она залезла к нему в штаны, не зная стыда, отринув условности, отдав себя целиком в его власть. Она была лукавой, и настойчивой, и игривой, и очень-очень страстной, такой очаровательной и забавной в своих наивных прозрачных попытках манипулировать. Он не стал ей отказывать, подыграл ей, сделал вид, что повелся. Он сдерживал свою ярость, чтобы не поранить ее, чтобы даже случайно не причинить слабой человечке вреда. Лицемерная тварь расплатилась сполна. Где рождались ее наркоцепи? В нежном медовом дыхании, в испарине, росой выступающей на ее упругой груди? В крохотных невидимых волосках ее бархатной кожи? В сладких соках ее лона или в не менее сладкой слюне? Уже неважно. Его импланты, драгоценные зерна геносемени примарха, вросшие в его тело и безотказно служившие ему многие сотни лет, внезапно оказались бессильны. Он не сумел распознать ее изысканный яд, не отфильтровал, поначалу вообще не обратил внимания, что что-то не так. А потом она натянула свой поводок, и тесный ошейник ломки сдавил его горло, не позволяя себя разорвать. Ему не удалось выжечь яд, цепи не поддавались разрушению, эти молекулы проходили через оолитовую почку как вода сквозь сито. Человечку он так и не смог принять всерьез. Слишком беспомощная, слишком зависимая, слишком одинокая на чужом корабле. Легкая щепка, влекомая бурным течением. Определенно, кто-то ее подослал. Скорее всего, ее жалкий жених, привыкший загребать жар чужими руками, слизняк, спрятавшийся за невестиной юбкой. Острый кислый запах страха, всегда источаемый человеком в его присутствии, запах жертвы, запах слабости все так же будоражил его ярко-алую кровь. Он привык не замечать этот запах, ведь время для жертвы еще не пришло. Но на этот раз все получилось иначе. Он не мог спустить этим двоим с рук их мерзкий химический поводок. Капитан заигрался, выбрал зверя не по зубам. Он покажет человеку, как платит по счетам настоящий берсерк. Но сначала он должен узнать правду, он должен знать наверняка.

***

Он пришел к брату и все ему рассказал. Брат умен, в его медной нурглитской черепушке намного больше мозгов, он всегда знает правильный путь. Брат поддержал его и согласился с ним: виновные должны заплатить. Но брат был связан компактом, и в деталях они не сошлись. Брат хотел разговоров с врагом, планировал торг, искал выгоды, а он не верил в успех болтовни. Он не мог больше ждать и первым сделал свой ход. Он призвал ее в свои покои, как уже делал множество раз до того, и она, не заподозрив подвоха, пришла. Он сидел в полной броне, но и это раньше было частью игры. Как легко удавалось ей выполнять сложнейший ритуал, принимая тяжелый доспех! Раньше ее ловкость и ум восхищали его, сейчас осталась лишь злость. Видимо, что-то в позе или взгляде выдало его мысли, или просто ее острейшая эмпатия помогла ей. Едва заглянув в его дверь, она резко рванула прочь. Что ж, поиграем, но правила будут его. В три коротких быстрых прыжка он настиг ее в коридоре, мечущуюся, как трусливая дичь. Сигналы о начале игры разлетелись по кораблю. Его рык «пора» — к брату, ее вопли-мольбы — ко всем остальным. Медлить было нельзя, тучи битвы уже сгущались вокруг. Он держал ее в керамитовом кулаке крепко, больше не заботясь о ее безопасности. Он задавал ей три простых вопроса, повторяя их снова и снова. «Как именно ты сделала то, что сделала? Хотела ли ты сама подчинить меня? Кто подослал тебя ко мне?» Силовыми клинками когтей он отрезал ей обе руки по плечи, и ее кровь пахла одуряюще сладко. Он повторял свои вопросы, но не слышал ответов, только вой раненого зверя. Он подцепил кончиком когтя ее пах и провел разрез до нежного горла. Из нее полезли сизые петли кишок, а в ее распахнутых глазах бился первобытный ужас. Она наконец поняла, что умрет сейчас. Он последний раз спросил ее, кто за этим стоит. Он отрезал ей голову, отбросив остальное прочь. Он разломил ее череп, как спелый орех, и прижал разломом к губам. Он всасывал ее мозг, как изысканный деликатес, зная, что ответ ждет его там. Но его омофагия, дар читать по плоти врага, всегда безотказная и донельзя полезная, вдруг подвела. Ее плоть была пеплом на вкус. Из смутных образов, легких отражений ее недавнего бытия серыми пузырями всплывали и лопались крики и боль. Рябью по воде метался страх, колючими осколками царапалась досада, едкими вспышками обжигала злость. Наконец густая черная смола потекла признанием, что да, она сама хотела привязать его. Это было вызовом, стоило риска, и она упивалась каждым мгновением своей власти, наслаждалась, что сумела его обмануть. Феромоны она контролировать не могла, они просто рождались в ее крови при любом интимном контакте, но она знала, что они есть и как именно они действуют. Однако на последний, самый главный вопрос ответа он получить не смог. Обламывая, кроша хрупкие косточки лба и висков, он пытался еще и еще, но полчерепа у нее занимал сверхсложный имплант. Такой церебралки он никогда не видел даже у высокоранговых техножрецов. Там она спрятала свой секрет, но времени извлечь его не осталось. Времени не осталось совсем. Тучи битвы сошлись и разразились грозой. Белый бился лениво, как будто не хотел убивать. Белый ничуть не жалел, что лишился ее, ведь остался еще один династ той же крови. Брат пытался вступить в бой, но не смог, ему сдавил горло компакт. Он же бился радостно, отпустив всю свою ярость. Утоляя свою ненасытную жажду и славя Отца своей битвой, он посвящал ему эту кровь. Человек добежал и спросил: — «Кто это сделал?» Он ответил только ту правду, которую точно узнал: — «Она это сделала». Ее ошметки жалкой кучкой валялись чуть в стороне. Человек не поверил, отказался признать очевидное или слукавил опять. Жаркий залп автопушек пробил его грудь, оставив сквозное окно. Он не должен был жить, он успел прокричать Отцу: «Я иду!» Но Отец дал ему еще один шанс. Весь в крови и с огромной дырой на месте сердец, он продолжил свой яростный бой. Грянул новый залп, превращая его в кровавый туман. Тот, которого он никогда не принимал всерьез, уничтожил его. Он исчез. Человек победил.

***

Однако он исчез не совсем. В безвременьи и вне пространства, в самых непознаваемых глубинах имматериума он вдруг обрел подобие тела и сохранил подобие разума. И была вечность в рабстве у одной из сучьих ипостасей Той, Что Жаждет. Постоянная мука терзаемого призрачного тела. Целую нескончаемую вечность демоническая тварь имела его всеми способами и во все дыры, проделывая новые по своей прихоти. Он орал, больше не в силах терпеть столь чудовищные унижения и боль, и призрачное сознание не давало ему забвения. Вкус пепла теперь всегда оставался с ним. И все же в самом центре своего измученного призрачного существа из последних своих призрачных сил он разжигал и поддерживал маленькое призрачное солнышко. Яркое и решительное, нестерпимо горячее, это солнышко когда-нибудь сожжет серый пепел на его языке, а пока он выжидал. Он помнил, что ждет, и знал, чего ждет. Он умел ждать. Он вернет долг. Он отомстит.