I.
26 ноября 2021 г., 23:30
Дверь кабинета захлопнулась с таким грохотом, что на столе подпрыгнула разрисованная мелками пепельница, а виски, отжатое у недобросовестного торговца с пограничных рынков, дрогнуло в граненом стакане.
Севика только что вышвырнула на лестницу горе-барыгу, который набрался наглости настолько, что осмелился потребовать денег на починку своей лавки с мусором, разрушенной какими-то пьянчугами. Выбив пару зубов, она указала ему на выход.
— Обмудок, — прокуренным голосом гаркнула Севика.
— Обыкновенный попрошайка, — пренебрежительно отозвался Силко. — Интересно только, как он сюда пролез. Не просветишь? Мы с тобой вроде как договорились проверять их, прежде чем пускать ко мне.
Раскурив папироску, Севика пренебрежительно пожала плечами.
— Ладно, свободна. — Проще было так, чем опять начинать разговор, что она ему не сторожевая шавка.
Севика зажала сигарету в зубах и вышла из кабинета. Ее тяжелые шаги отозвались на лестнице, а потом затихли, потонув в гуле музыки «Последней Капли».
Силко костлявыми пальцами подцепил не успевшую потухнуть сигару из пепельницы, затянулся и на пару секунд задержал дым во рту. Пряный вкус с древесным оттенком — лучшее лекарство, чтобы расслабить шалящие нервы.
Самыми качественными считались ноксианские сигары, и протаскивали их в Заун контрабандой. Через Солнечные врата проплывал какой-нибудь пиратский барк, нагруженный добром со всех уголков Рунтерры, и швартовался под видом торгового судна среди прочих приплывших толкнуть добычу. Лоцман корабля давал на лапу портовым работникам, чтоб помалкивали и ненароком забывали об описи товара. Самых честных припугивали блеском начищенных сабель, но такое случалось редко. Спасибо Маркусу. Какие-то крохи товара утаскивали в лавчонки Пилтовера, но бо́льшая часть награбленного утекала на пограничные рынки Променада.
Верхний город, конечно, скорее удавится, чем признает, что их пагубные привычки спонсируют грязные пираты. А вот Силко было плевать. Добродетель — плохое подспорье для бизнеса и нечто мало жизнеспособное в Зауне. К тому же Севика уже который год водила дружбу с командой особенно вонючих и скверных билджвотерцев, поэтому поставки шли без перебоев. Так что Силко сполна мог наслаждаться сигарами и заморским алкоголем.
Выпустив завиток дыма, Силко откинулся на спинку кресла. Он тяжело вздохнул. Его не раздражали приходившие время от времени попрошайки, оборванцы и наемники. Когда-то он сам был таким — готовым голыми руками придушить кого угодно за кусок серого хлеба и похлебку из овощных очисток. Он хотел, чтобы попрошаек, оборванцев и наемников в Зауне не было. Не было выживания. Но была жизнь.
Тем не менее, к нему продолжали идти. Калеки из сточных ям, чтобы выпросить денег на мерцание. Головорезы, чтобы попроситься в наемничью охрану. Чумазая ребятня, чтобы предложить подслушать самые грязные секреты других химбаронов. Силко никогда не выгонял детей. Он говорил себе, что сделки-однодневки приносят пользу. Если хочешь узнать, чего хотят люди, в первую очередь прислушаться стоит к улицам.
Это была и ложь, и правда.
За год, прошедший со смерти Вандера, многое переменилось. Город привыкал к новому покровителю. Поначалу среди жителей находились те, кто открыто высказывал недовольство, но с каждой поломанной челюстью протестующих становилось все меньше. Зато желающих ощутить прилив ложной силы, что давало мерцание, все больше. Уважение к Силко зиждилось на страхе, страх шагал рука об руку с уважением.
Впрочем, покровитель сменился не только у Зауна.
— Как тебе не противно курить эту гадость? — раздался тоненький голосок с потолочной балки.
— Ну, у каждого ведь свои игрушки. — Силко взмахнул сигарой и поднял взгляд к потолку. — Тебе нравятся лошадки, мне — дорогие сигары.
На широком бруске, с которого свисали фонарики из жестянок, сидела маленькая девочка. Она разглядывала пропитанный флуоресцентным светом пейзаж за мутным окном.
Полгода назад Паудер обустроила в кабинете Силко укромное местечко. Оправившись от шока от потери родных, она первым делом заявила, что комната слишком мрачная и такое никуда не годится. Чтобы это исправить, ей нужны мелки. Кроме фонариков она разрисовала пепельницу, маленький чугунный чайник и чашку.
Силко категорически не подходил на роль заботливого родителя. У него даже младших братьев и сестер не было. Кроме Вандера у него вообще никого никогда не было. Но судьба подбросила ему Паудер, поэтому пришлось учиться быть отцом. Или хотя бы подобием отца.
Доверие между ними с Паудер строилось на роднившем их горьком чувстве предательства. Силко когда-то бросили умирать в воде, окутанного ледяным одиночеством, Паудер — захлебываться слезами в догорающем пожаре. Оба были поломаны. Оба переродились. Но если у Силко рана от ножа в спину затянулась уже давно, то у Паудер все еще кровоточила.
Паудер зажгла в ожесточенном заунской жизнью Силко крохотный огонек — привязанность. Он хотел заботиться и оберегать. Впервые Силко отчетливо осознал это, застав Паудер разрисовывающей новенький гроссбух, в котором едва успели заполнить первые страницы. Кому-нибудь другому за такое он приказал бы сломать пальцы, но тут лишь раздосадовано вздохнул, махнул рукой и отдал книжку Паудер, как альбом. В благодарность она притаскивала ему новые рисунки. Их сюжеты пугали, но Силко все равно ее хвалил.
«Пау-пау» скоро сменилось звучным «Джинкс». Прозвище прижилось и стало полноценным именем.
Джинкс окружили специфической заботой по-заунски. Как-то раз она пожаловалась, что ее самодельные бомбы не работают, и Силко отрыл среди наемников подрывника. После разговора с Севикой, тот растолковал Джинкс, что к чему, и искренне пытался вести себя с ребенком не как уголовная шваль. К слову, это зрелище Силко откровенно повеселило.
Авторитетное положение и заработанные деньги позволяли Силко доставать для Джинкс то, чем не мог похвастаться ни один ребенок в Зауне. Пока большинство довольствовалось неумело сшитыми игрушками из грубой материи, для Джинкс в лавочках пилтоверских мастеров заказывали деревянных лошадок и музыкальные шкатулки. А на смену дешевым масляным мелкам пришли настоящие краски и карандаши.
Новоиспеченную дочь Силко особо не ограничивал. Единственным строгим запретом стало излюбленное всеми голодранцами Зауна развлечение — забираться на Голодуху и оглядывать с нее окрестности. Ни для кого не было секретом, что дети часто разбивались насмерть, сорвавшись с башни. Еще он запретил спускаться в Сточные ямы.
Силко не отдавал себе отчета в том, сколько для Джинкс значит все, что он делает. Он просто делал, потому что в его поломанной жизни появился любимый человек. Он не видел в ней изъянов, не ругал за ошибки и изрядно подбешивал этим свору верных псов во главе с Севикой. Но Силко было глубоко плевать на мнения наемников. Он им слишком много платил, чтобы те осмеливались открывать рот не по делу.
В особо скверные дни Силко задумывался, не вредит ли он Джинкс. Он — не Вандер. Чему он мог научить ребенка?
Вандер. От одного его имени по спине пробегал озноб. К черту Вандера, Силко справится сам. Его Джинкс будет идеальной.
Она уже идеальная.
— Слезай давай, — сказал Силко, затушив сигару. — Или ты уже не хочешь этот свой ореховый пирог?
Услышав о лакомстве, Джинкс неуклюже спрыгнула на пол. Приземлившись на ноги, она расставила руки, чтобы удержать равновесие. Ее глаза загорелись.
Волосы за год у Джинкс сильно отросли, и теперь были заплетены в две косички вместо одной. А с появлением новой одежды отпала нужда залатывать изношенную.
— Хочу, — сказала она, неумело пряча волнение. Будто последние три дня не жужжала о сладостях из кондитерской Эллины.
— Так идем, пока я не передумал.
Спускаясь по лестнице, проталкиваясь через толпу в зале «Последней Капли», идя по людной улице, Джинкс цеплялась за рукав Силко. Просто на всякий случай. Говорила, что, когда он рядом, «они» побаиваются ее трогать.
Силко не признавался себе, что потакает всем прихотям дочери, чтобы заглушить голоса у нее в голове. Он внушал ей, что она сильная. Что у нее нет недостатков.
А еще он отказывался признавать, что Вандер был прав. Ты против собственной воли меняешься, обретя что-то дорогое сердцу. Что-то, что до дрожи в руках боишься потерять.
