Семь прощальных «пускай»

Когда Обито понял, что ему суждено умереть в битве с Конан, он подумал о единственном человеке, который связывал с этим неправильным и прогнившим миром — который оставался в нём и дальше страдать. Обито надеялся, что Какаши никогда не узнает всей его истории, для которой тот роковой обвал на самом деле стал не героическим концом, а отвратительным началом. Пускай Какаши и дальше живёт в неведении: совсем не сладостном, а с ощутимым привкусом горечи. Если в случае Какаши горька даже ложь, то правда — с металлическим вкусом крови. Пускай лучше Какаши и дальше покупает белые лилии, ходит к камню и делится самым сокровенным, обращая к прозрачно-синему небу глаза со слезами, которым никогда не суждено пролиться. Которым он пролиться не позволит — их и так слишком много проливается ночью. Пускай просыпается в лихорадке, слезах и холодном поту каждую ночь, видя один из множества кошмаров — кошмаров реальной жизни. Пускай вполне осознанно лелеет в душе давно уже идеализированный образ, ставший ему путеводной звездой, не давшей потеряться на тернистой дороге жизни. Пускай и дальше не избавляется от своей ещё подростковой привычки представлять поцелуи и ласки Обито — своей первой и единственной любви, навеки светлого, чистого, навеки маленького мальчика. Сначала — представлять, а потом в ненависти к себе до боли тереть свои губы и руки и давать ничуть не отрезвляющие пощёчины. Пускай продолжает быть сенсеем, запойно читать книги, соревноваться с Гаем, ходить на миссии, сдавать отчёты и засыпать под фотографией, на которой запечатлен недовольный, но такой любимый взгляд, якобы навеки похороненный под обвалом. Пускай у Какаши будет хотя бы какое-то подобие иллюзии. Всё же, это явно лучше правды — ужасной правды, в которой Обито сам виноват.