Проблема этого человека

«Меньше пафоса» — я часто слышал это от дядюшки Арчи. «Арчи» странное сокращение, правда? Я учился с мальчиком, у которого собаку звали Арчи. Суть не в этом, конечно нет. Я не высмеиваю дядюшку никоим образом, просто хочу передать его образ поточнее. Псина одноклассника бесила до жути всех членов семьи: младшему сыну семейства доставалось больше всех, ведь зачастую она не отказывала себе в удовольствии сцепить челюсти на его ноге. Мой дядюшка Арчи тот еще пес, правда отличие от пса одноклассника в том, что он никогда не «кусал за ногу» никого из нашей семьи. Затрещину — это пожалуйста. Оплеуху — даже просить не нужно было, хватало одного взгляда матери. У Арчи «затрещина» и «оплеуха» были разными по силе вещами, поэтому он никогда не говорил просто пощечина. Для «просто пощечины» у него тоже особая сила имелась. Я никогда не жаловался маме на Арчи, ведь мне нравилось юнцом выдергивать пистолет из-под ремня его штанов. Убегая с тяжеленным револьвером в руках, я часто сбивал с тумбочек-столиков вазы и всякую другую хрень. Мама эту хрень любила — аукционы у «высших» зависимость похлеще сигаретной. После ее возвращения дядюшка Арчи вытаскивал свой ремень (господи, помню этот «цзинь» пряжки до сих пор), а моя задница пылала весь следующий день. Честно, я разочарован взрослением, ведь любовь к ремню дядюшки Арчи оставалась, а само наказание исчезло из постоянной программы. Лупить в «за сорок» ремнем парня семнадцати лет, перегнув через подлокотник дивана, так еще и спустив с него штаны-трусы — стремно, находите? Я объясню. Дядя Арчи всегда чувствовал мое к нему отношение. Эта безмерная любовь, щенячьи глазки, шмыганье носом в дополнение к «пожалуйста, почитай мне книжку, дядюшка Арчи». На самом деле плевать, что он там читал: хоть книжку, хоть товарный чек. Лет в семь мне сильно нравился его голос, такой хриплый, словно он закурил с первым вздохом на руках акушера. Мама по пьяни часто говорила: «о, бедный мальчик! Видит в моем лучшем помощнике отца, но какой же сволочью был его настоящий папаша, я не могла его не пристрелить». Дядя Арчи умер в перестрелке. На самом деле ожидаемый исход, когда работаешь на истеричную суку, но я считал, что Арчи не тупой. Нет, он не тупой — он самоубийца, слишком верующий, чтоб самостоятельно наложить на себя руки. Но помыслы, дядюшка, твои грязные помыслы! Это в учет ты не взял, верно? Ты бежал от мамы, меня или себя? Наследственный нарциссизм не позволяет винить себя, так что остается один вариант.

«Меньше пафоса»

Впервые я это услышал, причесываясь перед зеркалом в ванной. Я был тем еще модником. Банка геля на голове, волосы зачесаны назад, ну понимаете, да? Арчи стоял в дверном проеме, перевесив джинсовку через руку. Я сплюнул жвачку на пол, рассмеявшись. Джинсовкой мне прилетело по голове. Помню еще, что в тот момент радио зашипело в соседней комнате. Примерно то же творилось у меня в мыслях. Да как он, подчиненный, посмел?! А я тогда бунтовал. Пятнадцать лет, все эти дела — член стоит, жидкое мыло кончается. Я сбросил джинсовку с головы, не скрывая желания полить дядю Арчи дерьмом. Арчи стоял все с той же прямой спиной и каменным лицом. Смог ли я устелить его матом? Конечно! Сердце щекотало глотку, щеки горели — в общем, дверь ванной я запер надолго, мысленно отменив свидание с одноклассницей. Помнится еще один занятный случай. Я стоял позади красного кресла мамочки. Видел ее руку в черной перчатке, крепко сжатые пальцы на тлеющей сигарете. О да, ее это возбуждало не меньше, чем меня. Арчи ударил коленом женщину в живот. Стоило ей согнуться, широко раскрыв рот, Арчи намотал ее волосы на кулак. Он потянул за патлы вверх, незамедлительно ударяя лицом об стену. С такой силой, с таким остервенением, но все еще с несменным каменным выражением. На стекла его очков брызнула кровь. Арчи пнул женщину, когда та упала на пол. Он повернулся к маме. Смотрел Арчи на меня. Он вытащил из кармана платок, вместе с этим снимая очки. Мама крепко затянулась, рвано выдыхая в его сторону. Как я ее понимал, как же жалел, что сам в этот момент не курил — мое дыхание ничто не выдавало. Я крепко сжимал кулаки внутри карманов, а все мои мысли на тот момент напоминали вывеску мотеля посреди ночи: «он смотрел не на меня, а на запятнанную ширинку». Я не педик. Никогда не осознавал себя как членопоклонника. Ну, мой мне нравился, иногда засматривался на штаны дяди Арчи, думая-гадая что у него там за размер — на этом все. Другие парни не привлекали меня, они не вызывали ничего, кроме как смеси раздражения с желанием дать по роже. Я не педик, но безудержно стонал, надрачивая на образ дяди Арчи. Я представлял его в рубашке с большими пятнами крови. Мне никогда не хотелось совать член ему в жопу или наоборот. Мозгоправка помогла мне сделать вывод, что меня возбуждает (да, до сих пор) не сам дядя Арчи, а то, что он олицетворяет собой для меня — насилие умноженное на насилие.

«Меньше пафоса»

Арчи сжал пальцы на моем плече, сунув под нос звукоизолирующие наушники: желтые такие, с черными вставками по бокам. Я не слышал, что он говорил кроме заезженной фразочки (да и ее скорее прочел по губам, чем услыхал), потому что выстрел оглушил меня на некоторое время, в ушах стоял противный звон. Арчи повел меня в специально оборудованный подвал мамочки, чтоб научить стрелять, когда мне стукнуло семнадцать. Должен отметить, что он — самый терпеливый учитель в моей жизни, в то время как обо мне «старательный ученик» даже подумать нельзя было. Я дурачился, бегал с револьвером в руках по всему помещению, представляя, что я крутой гангстер типа Беллы Бонанно. Арчи отвесил мне три подзатыльника в течении двенадцати минут. Получив третий подзатыльник, я наставил револьвер на него. И что вы думаете? Арчи хоть бы что. Он не задержал взгляд на оружии, просто отвернулся, подбирая другой пистолет для меня. Стрелять метко научился я благодаря Арчи. Мамочка восторгалась его терпением, ведь сама по опыту знала какой я раздолбай. Она цеплялась за его руку, поджимая кислотно-красные губы. Ее голубые глаза — господи, как много вожделения в них плескалось — смотрели на него неотрывно, сокрытые черной сетью вуали. Мама спала с дядей Арчи, я это понял лишь в семнадцать. Как? Просто обычно они трахались в нашем с мамочкой особняке, пока я «прилежно» учился в колледже. Или это началось еще со школы? Я случайно услышал-увидел, пропустив занятия в колледже. Маме о прогуле не сказал, вернулся домой раньше. Дядя Арчи трахал мою мать на ее любимом красном кресле с высокой спинкой. Он бросил на меня взгляд через плечо, не прекращая вталкиваться с хлопками в мамашу. Захотелось проблеваться, что я и сделал после трех банок пива вперемешку с вином.

«Меньше пафоса»

Арчи пнул меня под задницу. Я выпустил ножи. Да, жонглировать в пять утра на кухне ножами после знатной пьянки такая себе идея, тогда она казалась мне такой необычной. Стоило остановиться, когда появился свет, и засунуть желание покрасоваться перед дядей Арчи поглубже в глотку. Арчи, достав из холодильника бутылку газировки, бросил ее в меня. Я поймал ее. Крышечка все не хотела поддаваться из-за тремора, пить хотелось адски, в глазах жгло. Дядя знал это. Конечно он не помог мне с крышечкой. Он сел за стол, чтоб понаблюдать за мной с чертовым каменным лицом. Не знаю, что казалось более раздражающим: это лицо или этот рыбий взгляд. Бутылку в конце концов я пробил ножом — да, я мог пойти напиться в другом месте, да хоть из-под крана, но это не то, это превратились в сражение — и жадно припал к отверстию. Вода скатывалась по подбородку, моя белая майка промокла. Напившись, я отбросил газировку в стену за Арчи. Он не шелохнулся. Он воспитывал меня. Я осознал это только к тридцати годам. Обращение с тинейджерами у дяди Арчи на «F»: большую такую, красную, в центре красного полукруга. Я записывал каждый подзатыльник, я бегал с пистолетом в подвальном посещении, представляя что мишень — это дядя Арчи. Злило меня не только его воспитание. Это я тоже понял не сразу, где-то к двадцати. Он трахал мою маму, он ходил за ней тенью, бил тех, кто мамочке не угождал. Я хотел, чтоб он бил тех, кого я выберу. Я хотел, чтоб он шел со мной плечом к плечу. Я хотел, чтоб он затянул хренов ремень на моей шее, пока я надрачивал в душевой кабинке. Иногда мне жаль самого себя. Иногда я хочу оживить дядю Арчи, чтоб посидеть у него на коленках с жалобами: «этот кусок дерьма, мой новый помощник, ни разу тебе не ровня. Почему ты такой незаменимый? Какого хрена ты профессионал такого уровня?» А что бы он сказал? Я изводил себя днями напролет мыслями такого типа. Пока дядя жил, я всегда оспаривал его мнение, но все равно поступал так, как он советовал. Как-то дядя Арчи взял меня с собой в магазин. Сказал, что нужно нанести визит знакомому мамы. Смешно, что знакомый, киллер хренов, подрабатывал на кассе в дурацкой оранжево-зеленой форме. А шапочка... Черт, дурацкая пилотка на не менее дурацких засаленных кудрях. И почему за внешним видом сотрудников не следили? Я задавался именно этими вопросами, пока дядя Арчи пялился на стенд с пряностями. Объяснения он оставил при себе, так что ни о том, зачем я здесь, ни о том, какого хрена он вертит в руке паприку, когда у нас дома похожей дряни целый шкаф, я не знал. Очень скоро к нам подошла моя ровесница. Смотрела она на меня, спрашивая не подсказать ли чего. Черт, она чавкала долбаной жвачкой, а губы у нее были склизкими, зато ярко-розовыми. Арчи, пнув меня туфлем в голень, отошел к кассовой очереди, к которой было рукой подать. Что это, блядь, значило? Именно так я подумал. Меня это разозлило. А она словно что-то поняла: ее веселый взгляд сменился настороженным. — Это ты? Разве уже пора? Мы же обещали, что вернем долг! — выказывала недовольство она мне. Какого хрена? — Джесси, здесь Голк! Я мог бы сказать «да че ты несешь, какой Голк, меня Томэн зовут», но не все так просто, правда? Дядя Арчи высыпал паприку себе в ладонь и когда подошла его очередь, эту совсем на самом деле не паприку он смахнул на кассира, делая вид, что просто потирает руки. Это я узнал потом. Оказалось, что я был просто пешкой. Мамочка что-то там намутила и выставила меня по просьбе Арчи жутким выбивателем долгов. Мое фото показывали этой девке с тем кассиром, когда говорили, что будет, если должок не вернется. Арчи хотел, чтоб она меня заметила, чтоб кассир меня заметил и не обратил внимания на то, что кто-то там на него что-то смахнул. Дядя... Чертов умник. У меня его фото в часах, дома его фото в рамке, а над камином висит картина, о которой он плохо отзывался. Я не знаю, что он там любил, он никогда не говорил, но было понятно, что в мазне разбирался. Я храню память о нем. Сижу по вечерам в красном кресле мамочки, думая о том, что не хватает перед глазами дяди Арчи, избивающего провинившегося подчиненного. Что бы он сказал, если бы я на эту сцену дрочил с сигарой между зубов? Порой я воображаю, что Арчи меня видит. Я даже крестик ношу. Сорвал этот крестик с его трупа. Я засыпаю с частью Арчи, плотно прижатой к моей груди.