Часть 1
27 ноября 2021 г., 03:33
Салим, вероятно, уже должен был смириться, что вещи, о которых он до этого узнавал разве что из толстых книг Зейна с древними мифами, могут существовать на самом деле. Кошмары преследовали его именно потому, что он их пережил. Побывал в аду, из которого, признаться, в какой-то момент выбраться уже не надеялся. И он свыкся с тем, что под песками его родной земли много веков жили ужаснейшие монстры, вампиры, питавшиеся страхом и плотью несчастных людей, по воле Судьбы оказавшихся в заброшенном шумерском храме. Но теперь он сидел в собственной ванной, уставившись на крошечный лепесток, только что с кашлем вырвавшийся из его горла, и в голове раз за разом проносилась одна лишь мысль:
Неужели я действительно схожу с ума?..
***
Он помнил день, когда всё началось. Прошло чуть больше месяца после того, как он покинул группу американских солдат и вернулся домой к сыну. Не проходило и дня, чтобы он не вспоминал о своих погибших товарищах, о страшных тварях, прячущихся среди аккадских руин и полыхающих в огне коконах. Даже при свете дня ему мерещился стрёкот и хлопки огромных кожистых крыльев. Он просыпался посреди ночи с приглушенным вскриком и проводил время до самого утра в непрекращающемся беспокойстве. Казалось, что темнота глубоких пещер расползалась внутри него разъедающей душу и сознание чернотой. И если первые пару недель Зейн всячески был рядом с ним, поддерживая и успокаивая, как мог, то стоило ему уехать в Англию, как дом, раньше казавшийся оплотом уюта, стал для него личной тюрьмой. Он боялся теней, неторопливо скользивших с наступлением ночи по стенам комнат. Пока однажды их не разогнал своим появлением лейтенант Колчек, вдруг объявившийся на его пороге. Когда он покидал морпеха у пастушьего дома, то дал ему свой адрес чисто по наитию. Он был уверен, что больше никогда не увидит сияния этих глаз и насмешливой улыбки. В конце концов, кто такой он, солдат республиканской гвардии Ирака, - и кто такой Джейсон? Американский военный, и самый отважный человек, которого Осман когда-либо знал. Он вспоминал его с теплотой и, в то же время, с печалью, сковывающей сердце. Он бы хотел встретиться с ним по-другому. Возможно, тогда они могли бы узнать друг друга получше. Могли стать близкими друзьями. Но они расстались также быстро, как и оказались по одну сторону баррикад в битве против вампиров: союзники и враги поневоле.***
Так он думал, пока не увидел живого и, судя по всему, вполне здорового морпеха у собственного дома. Всё та же дерзкая ухмылка, сверкающие глаза и поношенная кепка. Будто и не исчез с концами на долгие четыре недели. Как потом объяснил сам Колчек, их с остальными военными оставили под наблюдением на базе недалеко от спуска в храм. Проводили исследования, сыпали вопросами и давали подписывать тонну бумаг о неразглашении сей тайны. Они сидели на кухне Салима за небольшим столом и обсуждали прошедшие дни. Говорил, в основном, Джейсон. Морщился, скрипел зубами, рассказывая, как его допрашивали на счёт «объединения с врагом». Материл «этих ебаных учёных в ярких костюмах» поминутно и на чём свет стоит. Объяснял, как именно добился возможности покинуть лагерь и как смог добраться до самого Османа. - Ты же не думал, что я просто возьму и забуду про тебя? Как мы спасали друг другу шкуры в той бойне? Да хрена с два. Семпер, сука, фай! Лицо американского солдата было таким искренним, полным веры в их скреплённое собственной и чужой кровью братство, что у иракца защемило в груди, но уже совсем не от тоски, а от абсолютно противоположного чувства. Салим и раньше любил, и был любим другими, но никогда – вот так сильно, преданно, чтобы до ярких пятен в глазах и оглушительного трепета. Тогда он ещё не знал, к чему приведёт это открытие. Он просто позволил себе насладиться моментом и отпустить все свои тревоги и страхи. Вот только счастье длилось не вечно.***
Откровенно говоря, оно было чертовски коротким. Джейсон совсем недавно отправился обратно на военную базу, пообещав заглянуть к Салиму через несколько дней, и его уход почему-то вызвал у иракского лейтенанта головную боль. Он подумал, что дело было в количестве потрясений, свалившихся на него за последние несколько часов, и решил попробовать отдохнуть. Стоило ему лечь в постель и закрыть глаза, как уже через несколько мгновений он забылся беспокойным сном. Он видит перед собой бескрайнюю пустыню и кожей чувствует жар полуденного солнца. Ступает по песку, перебирается так медленно, что кажется, будто он сейчас начнёт тонуть. Его руки и ноги оплетены колючими ветвями, а горло сдавлено толстым стеблем, с каждым пройденным шагом обвивавшимся вокруг шеи ещё более плотным кольцом. Всего дюжина шагов, и он припадает на колени, погружая ладони в раскалённый песок. Картинка перед глазами, расплывается, темнеет по краям, а в ушах громко-громко отдаются собственные предсмертные хрипы. Зелёные листья у горла усыхают, превращаются в шипастые ветки, как на его конечностях, и вдох сделать не получается, он задыхается, задыхается- И тут же подрывается с кровати с жутким приступом кашля. Кислорода так мало, чертовски мало, и он хватается за основание шеи одной рукой, пытаясь почувствовать, как воздух всё-таки поступает через трахею к его лёгким. Проходит минута, прежде чем он перестаёт судорожно вдыхать и выдыхать, руки бессильно опускаются на смятые в бреду простыни, а глаза устремляются в потолок. Солнце уже взошло, и его лучи, которые обычно ощущались приятными, обжигают плечи даже через домашнюю футболку. Это не привычный кошмар про кровожадных демонов и жуткий храм. Хотя вряд ли бы сейчас Салим мог выбрать меньшее из двух зол. Он откидывается обратно на кровать и позволяет себе прикрыть глаза ещё ненадолго, ощущая лёгкую боль где-то у сердца и фантомное удушье.***
Проходит неделя, и лучше ему не становится. Джейсон приехал ещё раз в один из будних дней и пробыл у него до позднего вечера. Они сидели в гостиной посреди горы подушек, смеялись, разговаривали так легко, будто знали друг друга вечность. Джейсон пересказывал ему забавные вещи, связанные со службой, и травил ужасные анекдоты, а Салим улыбался так, что сводило мышцы. Он и сам отпускал ироничные комментарии и временами шутил так, что Колчек потом долго восстанавливал дыхание после приступа смеха. Такой яркий, живой, почти светящийся. Салим мысленно сравнил его с той самой лампой, которая способна сжигать в своих лучах демонов, только теперь уже – его внутренних. Как жаль, что она не может выжечь заодно и не проходящую боль в его груди, которая лишь усиливалась по мере того, как он проводил всё больше времени с морпехом. И если в его присутствии Салим хоть как-то отвлекался от этих переживаний, то стоило Джейсону уйти – его накрывали приступы головой боли и появлялась тяжесть под рёбрами, будто его что-то давило изнутри. Он продолжал бы списывать всё на психосоматику, на травму, от которой ещё не успел оправиться, если бы не один единственный лепесток, появившийся в его ладони после очередного приступа кашля. Нарцисс, догадался он, удерживая цветок меж пальцев. Лучистый, нежно-белого цвета и очень мягкий на ощупь. Символ обманчивой надежды, желания и… безответной любви. Осознание пронзило его молнией и сковало внутренности. Иракец застыл, всё ещё вглядываясь широко раскрытыми глазами на лепесток в своей руке. Ханахаки. Редкая смертельная болезнь, о которой он читал когда-то давно в книжках своего сына. Салим помнил, каким печальным был миф о так называемой «цветочной тошноте». Конечно, миф. Он так сильно облажался.***
Осману и раньше доводилось размышлять о смерти. По долгу службы, он был знаком с ней не понаслышке. Она преследовала его разорвавшимися снарядами и градом пуль как во снах, так и наяву. Имела металлический привкус крови на языке и холодила спину своим дыханием. Каждый раз, отправляясь в очередную горячую точку, Салим молил, чтобы Аллах всё же не дал её костлявым лапам забрать его душу. Понимал, что может не вернуться, и всё равно упрямо шёл вперёд, на войну. У него был Зейн, был дом, куда он хотел вернуться. И сейчас, когда он только-только подумал, что снова обрёл нечто важное в своей жизни, нашёл новый дом в ком-то другом… Ему проложили дорогу на ту сторону лепестками окровавленных нарциссов. Теперь кашель и боли мучали его почти без перерыва. Болезнь поселилась глубоко в его лёгких, опутала сердце плотными стеблями живых цветов и разнесла свои смертельные семена по кровотоку. Каждый вдох затруднителен. Каждый выдох царапает горло и вырывает из него сухой хрип. Словно он клумба для ужасного вируса, а его безответные чувства – самая плодородная почва, на которой взращивается чистая агония. Боль немного стихает в присутствии Джейсона, но, конечно, он не оставляет ухудшение состояния Салима без внимания. - Ты в порядке, брат? Выглядишь хреново, а звучишь и того хуже. – хмурое выражение лица, напряжённые линии сомкнутой челюсти и волны беспокойства во внимательном взгляде. Брат. Слово царапает что-то внутри него уже с другой силой и наполняет пониманием своего незавидного положения. Салим – такой же самоотверженный упрямец, как и Колчек, - лишь задерживает дыхание и отвечает почти без дрожи в голосе: - Я в порядке, Джейсон. Морпех подозрительно прищуривается, кривит губы, словно намереваясь задать какой-то неудобный вопрос, но потом отводит взгляд и меняет тему разговора. Салим опускает напряжённые плечи, испускает слабый выдох и продолжает слушать. Это всё, на что он сейчас способен – слышать и стараться не представлять, как внутри него расползается колючей проволокой цветочная зараза. Стоит солнцу скрыться за горизонтом, Салим устало говорит американцу, что, кажется, подхватил какую-то хворь, и что Джейсону лучше навестить его позже. Тот, конечно, стал упираться, пожелав остаться и помочь Осману поскорее выздороветь, но иракец был непреклонен. Они стоят у двери, и Джейсон мнётся, перекатывается с пятки на носок в своих тяжёлых ботинках, будто чувствуя, что не должен оставлять Салима. Иракец делает неровный шаг, кладёт ладонь на плечо морпеха и ловит чужой взгляд, дабы тот действительно его услышал. - Не хочу тебя случайно заразить, – говорит он ему. Видит, как морпех собирается в сотый раз возразить, и продолжает: - Со мной всё будет хорошо. Ступай. Колчек аккуратно сжимает чужую руку на своём плече и спустя мгновение разворачивается к выходу. Салим провожает его прямую спину мутным взглядом и неровной улыбкой, горчащей на губах сожалением и виной. Несколькими минутами позже, привычно опустившись на пол собственной ванной, он откашливает уже целые соцветия, покрасневшие от сгустков крови, и думает, что на этот раз любовь разобьёт его сердце по-настоящему.***
Салим тихо уходит во сне. Его сердце отбивает ряд последних слабых ударов и замирает, невыносимо туго опутанное сетью темных завитков и стеблей. Альвеолы лёгких теперь выглядят как нераспустившиеся бутоны, а вены на теле становятся тёмно-зелёного цвета. К этому моменту он уже не видит ярких снов, лишь привычную темноту, которая так и не покинула его. Она протягивает чёрные-чёрные руки, приветствуя его, как старого знакомого. И он падает в её объятия, растворяется в забвении и отпускает. Его смятую постель усеивают кроваво-красные нарциссы. Поле проигранного им боя. Мёртвый сад любви, не нашедшей ответа.
