На прощание

Звук волн похож на нарастающий и снова стихающий шквал аплодисментов. Я открываю глаза, и они видят непроглядную, перемежающуюся звездами и огнями буйков темноту южной ночи. Море не пахнет, а может, сын этих мест, я просто не умею слышать его запах. Флоран подходит к самой кромке черной, как ртуть, воды. Я делаю шаг к нему, потому что кажется что, отойди он еще на метр, и темнота скроет его, обнимет мягкими солеными лапами, заберет. - Как вода? – спрашиваю, чтобы прервать молчание, но голос мой заглушается рокотом моря. Флоран не отвечает. Несколько мгновений стоит неподвижно, смотрит куда-то, где горизонт сливается с водной гладью, так что созерцаешь словно открытый космос. А потом медленно раздевается, подходит ко мне, обнаженный, загорелый, с обветрившимся лицом, отдает мне свою одежду. Я беру ее, пытаюсь улыбнуться Флорану, но он смотрит куда-то сквозь меня. Когда он заходит в воду, у меня слегка перехватывает дух – кажется, что она попросту поглощает Флорана, что белые гребни волн – это и не гребни вовсе, а тысячи призраков утонувших в объятиях русалок моряков, что несутся прямо на нас, недовольно ворчат, ругаются. Флоран заходит по пояс, я вновь спрашиваю, теплая ли вода, но не получаю ответа. Еще мгновение неподвижно стоит он, кажущийся на этом ртутном фоне невыносимо бледным, а затем ныряет с головой, и мне чудится, что море поглотило его, и его имя, непроизнесенное, замирает где-то в гортани, как готовая сорваться с губ первая нота. Долгие мгновения я совершенно один, но затем он появляется снова – в нескольких метрах от того места, где скрылся под водой. Флоран вдыхает ртом, убирает руками прилипшие к лицу волосы – и я глубоко вздыхаю вместе с ним. - Ты не замерз? – спрашиваю, как только он выходит из воды, надеясь, что хоть этот вопрос не останется без ответа. Он мотает головой, то ли в знак отрицания, то ли стряхивая соленые капли с волос. - Невероятная вода, - говорит он, наконец, и, промокнув лицо собственной футболкой, смотрит прищуренным глазом на горизонт, где неровно и нервно дергается свет далекого маяка. Губы его дрожат от озноба, и вместе с ними дрожат и слова: - Ненавижу эту ночь. Я удивился, переспросил, потому что только минуту назад он охвачен был, кажется, молчаливым, но алчным восторгом. - Ненавижу, потому что она последняя. - А, это, - я услышал в собственном голосе облегчение, - ну да, это грустно. - Это ужасно, Микеле, - выговаривает мое имя лишь с тенью акцента, но на память все равно приходит из прошлого мальчишка, лепечущий со мной по-французски, тянущий за рукав, непоседливый и улыбчивый. - Так можно ненавидеть каждый новый день за то, что прошел предыдущий, - пожимаю плечами, подаю ему его одежду, и Флоран натягивает ее, мелко дрожа от холода. Мокрые волосы облепили его лицо, срываются с них капли. - И каждый новый год за то, что стал старше, - подхватывает он, - я так и делаю. Все же он невыносим этой своей инфантильностью. Желание Флорана оставаться вечным Фло-ребенком, Фло-подростком раздражало, как раздражают любые прихоти, и эта его нелюбовь к собственным дням рождения, эта апатия, наступающая у него за несколько дней до 13 мая, доставляла немало хлопот. Здесь, в Чериньоле, она немного притупилась, но не сходила на нет совсем. - Но нельзя же жить в вечной констате. Оставаться на том же месте, с теми же людьми… быть того же возраста. Он бросает на меня какой-то почти снисходительный взгляд, молчит несколько секунд, а потом вдруг сменяет тему: - Спасибо, что пригласил меня сюда. Помнишь, мы были здесь детьми? Я удивляюсь вопросу. Еще бы я не помнил! Но под это странное настроение Флорана надо просто подстроиться, знаю, и я приобнимаю его за плечи, касаюсь губами соленого и мокрого виска и отвечаю, что да, конечно, я помню. - Не хочу, чтобы наступало завтра. Не хочу уезжать, Микеле, - он проводит языком по губам, слизывая с них соль. - Какой интерес в том, чтобы вечно оставаться на месте? – не выдержал я. - А если это место – идеальное? Мы оба понимаем, что через аллегорию эту говорим совсем не об отпуске, но о его нежелании становиться старше и о нас, но упрямо, по негласной договоренности, не сходим с этой символичной тропки. - Нет ничего скучнее идеалов, - категорично заявляю я, - да и к тому же, есть еще много мест, которые ты сможешь назвать идеальными, если узнаешь их лучше. Если примешь их. «Если примешь меня» - добаляю я про себя, весь напряженный, натянутый, как струна, от осознания того, что могу лишь вот так по-дружески приобнять его, что не могу коснуться любимых губ своими, обнять крепче, чтобы согреть и чтобы уверить, что он не становится старым, но лишь становится старше. - Сложно вот так взять и впустить в себя все новое. Да и страшно. - Уж не страшнее ночного моря, - отзываюсь я. - Да, надо, наверное, попробовать, - и он опускает голову на мое плечо, у него это получается так просто и естественно, а я только и могу, что неловко приобнять его, терзаясь тем, что он наверняка слышит, как сильно колотится мое сердце. - Подожди, - вдруг отстраняется он, - хочу кинуть монетку, чтобы вернуться. Есть у тебя? Я качаю головой. Он не слушал, совсем ничего не слушал. Флоран видит это и вдруг лицо его озаряется: - Ладно, Микеле, я понял, - блестят в темноте белые зубы, когда она улыбается, - есть еще столько мест, где надо побывать! Нечего вечно цепляться за Чериньолу, верно? Я улыбаюсь, хочу ответить, но он вдруг подходит ко мне, близко, так, что я вижу его блестящие глаза, и тихо, голос его почти заглушается шумом моря, шепчет, прежде чем поцеловать меня: - К тому же, она уже подарила мне все, что могла.