But not yours

— Прошу, держись, ты сможешь, — тянет чужую слабую ладонь ко лбу. Хочется касаться, боится, что больше такой возможности может и не быть, хотя до последнего не может в это поверить. Всё не так, так оно не закончится. — Мы сможем, вот увидишь, ты только потерпи, прошу, дождись, — а в горле ком застревает, не даёт воздуху пробраться, словно ломая, боль в ней стеклом. — Дождись, обещаю, любой ценой, всё будет хорошо, Чонгук. Любой ценой. Еле слышный шепот пробивается в темноте. Такой тихий, но звонко он по вискам. В ответ лишь тяжелое, сиплое дыхание.

***

Холодный, тёмный лес ночной, не спит он, только просыпается. Духи лесные обитают, каждого видят и чувствуют. И если для них он здесь свой, то для местных — лишь чужой. Не здесь рождён, не тут он рос. Попал, загнали, изнутри всего растерзали, но ни доли он не жалеет. Страх человеческий перед ним высок. Для детей байка, которую повествуют, чтобы те в тумане интереса в лес не загребли — пути оттуда нет. Духи чёрных, грешных не любят. Тех, кто лес травит, уничтожает. В гневе непреодолимом на жадность людскую. А потому путь сюда — дорога в один конец. И конец этот несчастен. Здесь не свой, там — тем более. Куда деться? Куда идти? Люди, те, что чёрные, огнем-пожаром, да острием толпой. «Уйди, сгори, сдохни, чудовище!», но кто из них таковым является? Он ли? Тот, кто собой, всего себя, за жизнь того, без кого не смог бы даже так. Скучаю, скучаю, скучаю. В голове одно кругом. Люблю, люблю, люб… И за чувства эти терпеть готов, готов скитаться, готов страдать, ведь страдал бы больше, если бы всё не так.

***

— Чонгук, надолго? — Навсегда. Кратко, четко, не задумываясь. Так же быстро, как и их сердца в унисон. Ну что этим юношам, белым людям, что зла не знают. Лишь вера в лучшее, трепет и любовь. Не замечали всё тех людей, что с тьмою в них стреляли, не понимали, что не так, не знали ничего неправильного в их чувствах. Кому-то жадному? Завистливому? Чёрному помешали? Тэхён не знал, Чонгук — тоже. Но кашель красный, весь кровяной. Такой же, как и Луна в несправедливую ночь. … Любой ценой. В людях чёрных, которых полно, ни одного светлее нет, помощи — тем более. И только отчаявшийся человек пойдётна это. Тэхён такой. Отчаявшийся. Ведь за самым близким человеком страшная стоит, да косу свою точит, ждёт, время тик-так, каждую секунду высчитывая, а минуты вслух своим холодным нашептывает. Пальцы свои ломает, жаждет, хочет. Она этим питается, душами восполняется. Тэхён должен, ведь без любимой жизни свою уже не проживет. Любой ценой, любой ценой, любой ценой… …Тик-так. А он в глушь леса — говорят там лицо твоё живёт, все желания исполнит, но не просто так, а в обмен на что-то, на что-то столь же ценное. И страха нет, он там, дома, при любимом слабом в теле. Бежит бешено, бешено дышит, ищет, ищет, ищет. Где искать того, кто любимое спасет? Колени в кровь — не явна боль. Главное — находит, действительно, своё лицо, на теле горой горбатого и рогатого. Нашёл. Жизнь, жизнь, жизнь, шептал он, а в ответ — оскал. — Светлую душу, за светлое тело. Равна ли цена, юнец? Готов ли ты сохранить всё, но в то же время всё это потерять. Скитать по лесу, обреченный на тоску? Готов больше никогда не встретить ту душу? Готов ли бродить вечность ради полвека жизни другого человека? Спасти. Любой ценой. Готов.

***

От зимы до зимы, одна за другой. Какая? Девятая? Да, девятая, каждую считал, не то, что год, не то — минуты. Ни на миг не забывать, напоминал он каждый час, но что, что не забывать? Моментами вспомнит, завтра — забудет. Изнутри себя ломает. Помнить, помнить, помнить… А когда вспомнит, то шепчет все одно. Верит, остаётся верить. И мысли не допускает, что отрава своё взяла. Стал ли он чёрным, ненавидя таковых? Ненавидит, гневает. Как же он? А иногда спрашивает у себя: он, это кто? Но встряхивает головой. Как это кто? Он же самый близк… Любимые буквы, любимое имя. Кажется, единственное, что он должен помнить. Но в голове туманом кроет. Что-то важное, он знает. Где он — только бесконечному лесу знать. Не выпускает, заставляет запутаться в себе, ведь сюда дорога в один конец. Лабиринтом лес тобой проделанные тропы замотает. Заставит верить, что пути обратно нет. Близкий, близкий человек, без кого он много лет… Забывает. Не хочет верить, цепляется за каждую невидимую нить, главное — не забыть. Не вспомнит — смысла нет дальше быть. Но его проклятье — вечность. Такая тягучая, такая опустошающая. И с каждым новым рассветом пытается произнести любимые буквы, любимое имя. Имя. Чье имя? Не забыть… … Что? А разве есть что-то, что не лес? Что не духи, которые только издалека поглядывают. Шепчутся, спорят, ставят. На что? А, может, на кого? Что-то не то. Что-то не так. Наверное, это он. Тот, что вдалеке стоит, в светлых одеяниях, таких светлых как тот, его светлый, самый близкий человек. Должны ли взгляды были встретиться? Да? А почему же так больно, почему тело ломит так, словно сам Бог возгневал, пронзив молнией всё тело. Больно, больно, больно. Чонгук. — Ч-чонг… Хочется вывернуть себя наизнанку, с Тэхёна, словно кожу содрали и на угли подтолкнули. Хочется кричать, рвать, метать. Невыносимо. Скручивает, на землю падая, воет, как настоящее чудовище, так, что даже духи задрожали, прикрываясь за деревьями. И всё в один миг. В один короткий миг все остановилось, вместо боли легкость, вместо холода — тепло. Родное тепло. Забывает как дышать, а тела словно нет. Легко. Боится посмотреть, Тэхену страшно, как тогда. Если не он? Если страшный сон? Но касания к лицу настоящие, всё те же, что тогда. Почти десять одиноких лет. А руки, тёплые, настоящие, живые, к телу вниз — по плечам, спине. И родное тело ближе льнёт, коленями о землю — все равно, близкий, самый близкий человек перед ним, живой. — Ч-чонгук? Чонгук, Чонгук. Много-много раз. Обнимает в ответ своими человеческими руками, и не понимает как. Смотрит в любимые глаза, разыскивая ответ, и находит в тишине. В чужой громкой тишине. Щека горит. Слёзы? Он уже и позабыл каково это — плакать. Берёт чужие щёки в свои слабые ладони, а в ответ все та же нежность, те же глубокие глаза, лицо почти не изменилось. Всё то же, всё так же любимо. — Мой светлый, как я мог забыть? Носом чонгуковой щеки касается. Его голос. Его любимый, нежный голос. Этот голос стоил какого-то его тела? — Прости, меня, прошу, прости. Я верну, мы вернём. Ты со мной. Со мной. Шепчет бесконечно долго. Со мной, со мной, вновь вместе. Наконец-то вместе.