Сынок копа

      — Я с ним трахнусь, — в очередной раз обещает Суйгецу, жадно провожая взглядом мускулистую спину Кисаме, который перекинул полотенце через плечо и отправился в душевую. — Когда-нибудь мы обязательно переспим.       — Ты это уже полгода твердишь, — замечает Карин. — И так и не решился к нему подкатить. И вообще — что ты в нем нашел, он просто тупой качок… Он даже на человека не похож…       — У тебя когда голова не вымыта или начинаются ПМС, ты тоже на человека не похожа, — фиолетовые глаза кидают короткий недовольный взгляд в ее сторону. — И вообще — ты какого черта у мужской душевой тусуешься? Опять шпионишь за своим Саске?       Карин тушуется и, подобрав полотенце и небольшую спортивную сумку, отходит от скамейки. Суйгецу тут же плюхается на освободившееся место, секунду смотрит на свои кроссовки, а потом впивается взглядом в дверь душевой, будто от этого Кисаме выйдет быстрее.       — А вообще-то она права, — неожиданно для себя выдает он и опять утыкается взглядом в серые шнурки с фиолетовыми неоновыми вставками.       — Ты что, на самом деле считаешь Кисаме тупым? — Джуго устраивается рядом и осторожно заглядывает ему в глаза, осторожно пригладив торчащие в разные стороны рыжие волосы.       — Нет, я про то, что прошло уже полгода, а я реально не могу заставить себя к нему подкатить.       Суйгецу прекрасно помнит, как они познакомились. Декабрь, время идет к закрытию спорткомплекса. Суйгецу спускается по ступенькам на цокольный этаж, перекинув через плечо спортивную сумку и стараясь не думать, что в этот раз результат он почему-то показал хуже. Усталость давит на его узкие плечи, голод, нападающий каждый раз после плавания, терзает желудок.       Суйгецу задерживается на ступеньках. Нервно достает телефон из заднего кармана бежевых брюк, нажимает на клавишу блокировки, секунду пялится на экран, но потом раздраженно засовывает мобильник в сумку. Брату звонить бесполезно, наверное, в пробке торчит. Наконец Суйгецу преодолевает оставшиеся ступени и вдруг замечает на скамейке под лестницей высокого парня, который сосредоточенно роется в серой спортивной сумке.       Его необычная внешность сразу бросается в глаза Суйгецу. Его вены идут под кожей так близко, что она кажется серо-голубой. На плечах и щеках — странные шрамы, похожие на жабры. Выглядят так, будто их вырезали намеренно. Суйгецу сначала медлит, думая, устроиться ли рядом с ним, или сесть на другую скамейку в гордом одиночестве. Нет, лучше на эту — с нее видно двор, можно будет заметить, подъезжает Мангецу или нет.       Суйгецу осторожно пристраивается с краю, не желая тревожить странного парня. Тот тем временем достает ланчбокс, открывает его, достает сэндвич, судя по аромату, с лососем и огурцом. Суйгецу принюхивается. Его желудок предательски урчит ровно в тот момент, когда незнакомый парень уже собирается укусить сэндвич. Услышав жалобное «уррру» желудка, парень вдруг останавливается.       — О, я смотрю, кто-то тут самый голодный, — парень вдруг протягивает Суйгецу сэндвич. — Возьмите.       Тот недоуменно смотрит то на еду, то на незнакомца.       — Ну чего вы, я не пытаюсь вас отравить, — он смеется, и Суйгецу замечает его острые треугольные зубы, напоминающие резцы белой акулы. Тут же парень, продолжая протягивать сэндвич, вслух задумывается: — Хотя я знаю много способов, и у меня даже есть шанс максимально скостить себе срок, но… Пожалуй, все равно не буду. Да и с моей стороны это было бы нелогично — я же не знал, что встречу вас, а таскать с собой сэндвич с отравой «на всякий случай» как минимум странно. И вообще — если бы я хотел вас убить, я бы это сделал по-другому.       Он со смехом переводит крайне довольный взгляд на Суйгецу. Тот неожиданно расслабляется, берет еду и улыбается в ответ — хорошее настроение парня весьма заразительно.       Затем следует пауза — Суйгецу прожевывает еду, наблюдая, как парень покачивает ногой. Взгляд зацепился за идеально белые кроссовки, потом перешел выше — на тёмно-синие шорты с рыбьими скелетиками, потом еще выше — на белую майку с надписью «Save GWS».       — А вы чего тут сидите? — вдруг решается спросить Суйгецу, пытаясь параллельно расшифровать аббревиатуру.       — Жду отца, — парень махнул рукой. — Он меня обещал подкинуть до дома на служебной тачке.       — А меня брат собирался забрать, — хмыкает Суйгецу и возвращается к еде.       — Хе-хе… Значит, мы тут с вами… ждем спасения с «Титаника»? — парень опять начинает рыться в сумке, но то и дело поглядывает в его сторону.       — Ага, и наши шлюпки задерживаются.       Они одновременно хихикают.       — Сок апельсиновый будете? — парень достает из сумки бутылку.       — Вы решили мне все скормить? — поддевает Суйгецу.       — Да, вы больно маленький и худенький. Еще немного — сможете закосплеить узника Освенцима.       Опять вспышка смеха.       — Раз уж мы в одной лодке… давайте перейдем на «ты». Я Хошигаки Кисаме. Очень рад познакомиться, — вдруг представляется незнакомец. Его желтые глаза поблескивают озорством. Суйгецу называет ему свое имя, и они пожимают друг другу руки. Кожа Кисаме оказывается неожиданно приятной на ощупь.       Они опять прерывают разговор — Суйгецу не может отвечать, пока жует.       — Вкусные, где ты их купил?       — Нигде, сам делал, — Кисаме довольно поблескивает желтыми глазищами, и Суйгецу ловит себя на том, что ему нравится, когда он так смотрит — весело, с хитрецой.       — Я только онигири делать умею, — признается Суйгецу.       — О-о-о… я знаю один рецепт…       Кисаме начинает рассказывать, и Суйгецу, обычно не особо любивший, когда кто-то пытается навязать ему общение, неожиданно втягивается. Он подсознательно чувствует, будто что-то подцепило его на крючок, но понять, что именно, не может. С готовки тема съезжает на печаль о том, что новый сезон «Ривердейла» был последним комком земли в могилу некогда крутого сериала, потом — на недавний затор на дороге, потом — на что-то ещё, но Суйгецу уже теряется. Он просто слушает, наблюдая за тем, как Кисаме что-то рассказывает, жестикулируя или покачивая ногой. Почему-то разговор о таких обыденных вещах становится для Суйгецу таким интересным, будто идут дебаты о существовании инопланетян, теории о мультивселенных или чем-то подобном. Ни один преподаватель в его колледже не умеет рассказывать о своем предмете так интересно и увлеченно, как Кисаме обо всякой ерунде.       Суйгецу кажется, они треплются уже вечность. Он не может оторвать взгляда от пальцев Кисаме, покрытых мелкими шрамами — тот во время разговора теребит белые шнурки кроссовка, положив ногу на ногу. Изучать его было так же увлекательно, как бродить по музею экспериментов, где все экспонаты разрешено трогать. Чаще всего Суйгецу смотрит на его лицо, но разглядывать острые скулы и горбатый нос нормально выходит лишь когда Кисаме на пару минут отворачивается, чтобы проверить, не едет ли за ним отец. Когда Кисаме смотрит на прямо на него, Суйгецу невольно смущается и начинает изучать надпись на его футболке или собственные колени.       — На что ты там так увлеченно смотришь? — Кисаме отвлекается от темы, ловя его на том, как он в очередной раз начинает смотреть на свои кроссовки.       — Э-э-э… Надпись у тебя на майке… Что означает? — неловко спрашивает Суйгецу, стараясь не думать о том, как белая ткань выгодно обтягивает мускулистую грудь.       — А, это, — Кисаме натягивает край футболки и наклоняет голову, глядя на исказившиеся буквы. — Save great white shark.       — От кого и зачем спасать акул? — Суйгецу поднимает бровь.       — Как ты не понимаешь! — Кисаме ерепенится и тут же начинает лекцию. — От людей! Как минимум потому, что от акул зависит вся экосистема, и если убрать высшего хищника, то, во-первых, исчезнут всякие мелкие создания, которые питаются их дерьмом, а во-вторых…       Кисаме начинает с жаром говорить, полностью развернувшись в сторону Суйгецу. Теперь он жестикулирует не расслабленно, а взволнованно, и слушать его становится ещё интереснее.       — Акулы не такие чудовища, как о них думают, — продолжает Кисаме, и Суйгецу слышит лёгкие нотки обиды в его голосе. — Были случаи, когда акулы спасали людей, подталкивая их к берегу… А ещё…       Суйгецу увлекается разговором по-настоящему — слушая что-то новое, неожиданное, необычное, тем более от парня, горящего тем, что ему интересно, он окончательно теряет счёт времени, растворяется в пространстве. Есть только золотистые глаза, которые смотрят на него с каким-то отчаянием, будто Кисаме лично заботит судьба каждой рыбины в океане, сильные, венозные руки, то и дело лохматившие тёмно-синие волосы.       — И вообще — это несправедливо и жестоко, суп из акульих плавников абсолютно невкусный и неполезный, его едят ради понтов! А чтобы его сделать, акулу ловят, отрезают плавники и ещё живую выбрасывают в море… — возмущенный мразотностью хомо сапиенс Кисаме в очередной раз дёргается и вдруг касается своей коленкой бедра Суйгецу.       Суйгецу вздрагивает от его тепла, и Кисаме отвлекается.       — Загрузил, да? — вдруг спрашивает он. Суйгецу усилием воли заставляет себя мотнуть головой, но все мысли у него только о том, как приятно волнует прикосновение тела Кисаме к его собственному.       — Так вот, несмотря на запрет в некоторых странах… — он с какой-то опаской возобновляет разговор. Суйгецу очень хочется прижаться своим бедром к его вплотную, но он пока сдерживается. Кисаме постепенно понижает голос, и Суйгецу даже кажется, что собеседник несколько расстраивается от поднятой темы, осознавая беспомощность. Тогда он наконец решается подвинуться поближе. Мурашки проходят по его телу, когда их бедра соприкасаются. Обнаженная кожа обжигает его, будоражит, лишает сознания.       Какого черта его так тянет к этому парню?!       — Кисаме, твою мать! Хорош трепаться! — окликает незнакомый голос.       Суйгецу и Кисаме одновременно поднимают головы. Последний тут же расплывается в улыбке:       — Папа!       И пока Суйгецу офигевше пялится на черно-белую полицейскую тачку, Кисаме уже спешит к выходу. Возле стеклянных дверей его ждет высокий мужчина в темно-синей форме. Тоже лохматый, только волосы зачесаны назад, очень похожий на самого Кисаме, но форма носа, кажется, чуть-чуть другая, лицо пошире… Да и вид у него намного суровее и опаснее.       — Постой! — вдруг вскрикивает Суйгецу, сам не зная, что скажет, но прекрасно понимая, что не хочет отпускать Кисаме. Вместо ожидаемого «дай свою инсту» он неожиданно для себя выдает очевидную глупость. — Твой папа, что, коп?       — Ага, в убойном отделе, — довольно скалится Кисаме. Он уже совсем близко к двери, и Суйгецу остается только отчаянно смотреть ему вслед. Вдруг Кисаме резко разворачивается и быстрым шагом подходит к нему:       — Слушай! А давай мы тебя подвезем? Быстро долетишь, с мигалками! Можешь даже почувствовать себя арестантом!       А глаза горят, как у маленького ребенка, который видит интересную игрушку.       Суйгецу в порыве вскакивает, прижав к груди сумку. Взволнованный, он выходит на улицу и ежится от холода. Хошигаки-старший стоит, оперевшись задницей о машину и скрестив руки на груди. Он как-то недоверчиво фыркает, увидев, что он подтянулся вслед за его сыном.       — Мы полиция, а не такси.       Суйгецу замирает, опустив голову.       — Если будем долго кружить по городу — будешь помогать мне разбирать дела, — наконец роняет отец Кисаме и открывает дверцу. Суйгецу решается поднять глаза и посмотреть на него.       Увидев физиономию Хошигаки-старшего, он еле сдерживается, чтобы не отшатнуться. У полицейского правая часть лица пересечена тремя уродливыми шрамами, похожими на царапины гигантских когтей. Они проходят через бровь, по щеке. Удар явно задел еще и ухо — не хватает кусочка. Правый глаз белесый, как стекло — слепой.       — Где ты живешь, пацан? — полицейский хмурит брови. Суйгецу называет адрес, стараясь не смотреть на изуродованное лицо.       — Это квартал Тумана, мы тоже оттуда, — радуется Кисаме и первым забирается на заднее сидение. Суйгецу делает шаг в сторону машины, но все-таки останавливается.       — Ладно, спасибо за предложение, но я брата подожду. А то у него бомбанет, если я его кину.       Улыбка Кисаме тут же увядает.       — Ты уверен? Смотри, сейчас закроется спортцентр, и тебя выгонят, будешь на улице сидеть.       Но Суйгецу страдальчески кивает — заставлять Кисаме потом сидеть за делами ему не охота, выслушивать упреки брата в кидалове тем более. Оба Хошигаки какое-то время смотрят на него — один с недоверием, но быстро теряет терпение и садится за руль, второй — со смесью удивления и усталости.       — Ладно… Пока… — Кисаме вытягивается, пожимает ему руку. Золотистые глаза смотрят с явным сожалением. — Было приятно познакомиться.       Суйгецу думает о нем весь оставшийся вечер. Впрочем, и множество других вечеров тоже.       «Почему он так меня зацепил? Вроде ничего особенного… Парень, как парень… Болтливый, со странной внешностью… Сынок копа, надо же…»       Суйгецу старательно пытается убедить себя, что Кисаме нужно выкинуть из головы как можно скорее. Получается у него весьма дерьмово: он одергивает себя от мыслей о нем десять раз за пять минут.       «Просто он интересный», — думает Суйгецу. — «Произвел на меня впечатление, вот и не могу выбросить его из головы. Через пару дней пройдет».       Это не проходит и спустя неделю. Суйгецу скучает по Кисаме так, будто тот был его близким другом, уехавшим в другую страну на всю оставшуюся жизнь. В легком отчаянии Суйгецу зачем-то вбивает в поисковую строку: «Кисаме Хошигаки». Гугл выдает в первых строчках какой-то Ютуб-канал и страницу Фейсбука. Первым делом Суйгецу заходит посмотреть видео. Открывает последнее на канале.       Кисаме по плечи в бирюзовой морской воде. Шум ветра слегка заглушает его голос:       — Приветствую, акулята! По вашим просьбам я сегодня покажу, как кормлю вот эту красотку! — Кисаме поднимает свободную руку, подняв тучу брызг, и демонстрирует зажатую в кулаке обезглавленную рыбину. — Давай, иди сюда, Амая!       Суйгецу вдруг замечает движение сзади. Высокий треугольный плавник быстро двигается в сторону Кисаме. Острая треугольная морда осторожно поднимается над водой. Огромная акула приоткрывает пасть. Кисаме протягивает рыбу, на которой медленно смыкаются острые зубы. Затем он почесывает белый нос, скромно посмеиваясь. Акула отплывает чуть подальше, начинает нарезать круги возле него.       — Я кормлю Амаю с той же периодичностью, что и других «моих» акул, — рассказывает Кисаме, протягивая руку к надувной лодке, что мерно покачивается неподалеку от него. — Я купил ее, еще живую, у рыбаков где-то полмесяца назад… Иначе из нее бы суп сделали. А ей еще жить и жить, маленькая, два года всего… она еще не совсем ко мне привыкла… Прикармливаю…       Кисаме начинает долго рассказывать, чем он обычно кормит акул, а потом вдруг легко залезает в лодку, подтянувшись на руках. Суйгецу ловит себя на том, что залипает на блеск воды на его мускулистой спине.       — Так вот, оговорю сразу… — Кисаме оглядывается, замечает Амаю и подзывает. — Ну, где ты там плаваешь… Повторять за мной фишку с прикормом акул не надо. Я это делаю для того, чтобы можно было отслеживать их состояние, повесить маячок или вовремя вылечить. Я же знаю, что многие начнут пытаться копировать. Спойлер: получится смертельно опасно. Акулы приучены конкретно ко мне, я знаю, как себя с ними вести. Если массово прикармливать их, это приведет к тому, что акулы приплывут в поисках пищи на людные пляжи, где толпа, которая, мягко скажем, не готова их видеть. Ясно, чем такое кончится?       Суйгецу понимает, что его расслабляет голос Кисаме — он то усмехается, то притихает, то у него прорезаются несколько нервные нотки в голосе, но тут же угасают. Суйгецу то улыбается, то смеется вместе с ним и понимает, что хочет слушать его снова и снова. Равнодушно пролистывает комменты в стиле «офигеть, чувак, у тебя стальные яйца», включает следующее видео, надеясь, что уймется на этом.       Нет, не помогает. Слушать Кисаме и иметь возможность ему ответить вживую — это совсем другое. Кроме того, можно ощущать его дыхание, тепло тела и чувствовать что-то особенное от того, что он общается только с ним.       Суйгецу еще недели две просматривает его ролики, мониторит страничку в Фейсбуке, сам не зная, зачем. Наверное, ради призрачного ощущения его присутствия. Он ведь так и не решается ни подписаться на канал, ни кинуть заявку в друзья. Зато решается поговорить с братом.       Мангецу сидит за ноутбуком, укутав плечи пледом. Книжный шкаф оплетает гирлянда с золотистыми и белыми лампочками. Мангецу вешает ее не к празднику, а для атмосферы.       — Ты чего? — спрашивает он, когда младший брат поднимается к нему по помосту и садится на кровать. Какое-то время он еще мнется, пялясь в серый линолеум, а потом выдает:       — Как думаешь, можно ли влюбиться в человека за один вечер?       Мангецу поднимает глаза и медленно роняет:       — Если ты принцесса «Дисней», то вполне.       — Но если я не влюбился, то что со мной? Я все время думаю о нем, а мы всего раз поговорили. Я же его совсем не знаю…       — Значит, настало время узнать получше, — угрюмо обрубает Мангецу и опять начинает пялиться в ноутбук.       Суйгецу медлит еще пару дней, а потом решительно меняет абонемент и записывается на те же занятия, что и Кисаме. Но подойти и заговорить первым он так и не набирается храбрости. Он вообще старается не отсвечивать — приседает потихоньку где-то в углу за мощными спинами качков, не обращая внимания на их насмешки. Его взгляд прикован к Кисаме, который быстро отжимается от пола. Под серой кожей вздуваются мышцы, полотенце елозит белой махристой тканью по полу. Голова поднята, сосредоточенный взгляд в зеркало.       Суйгецу какое-то время жадно пялится на торчащие темно-синие волосы, напоминающие формой акулий плавник, вздувшиеся от напряжения вены на руках и стекающие по лбу капли пота, но неловкость берет верх, и он отводит глаза.       Это повторяется снова и снова. Он превращается в тень, способную лишь вздыхать где-то вдалеке, ненавидеть себя за это и обзывать тупой школьницей, но подойти не решаться.       В бассейне все проходит еще хуже. Суйгецу растерянно запихивает мокрую белую прядь под шапочку, боясь выглядеть идиотом, но все равно высматривает Кисаме в толпе. Его немного успокаивает лишь то, что на новенького косятся только первые пять минут, а потом перестают обращать внимание. Кисаме появляется позже, в компании еще какого-то высокого, мускулистого парня. Они вдвоем довольно улыбаются и гогочут, вполголоса общаясь. Вернее, гогочет один Кисаме, его собеседник только фыркает. Суйгецу расстроенно и облегченно вздыхает: не придется ломать голову, как бы подкатить, ведь нашлась отговорка в виде третьего-лишнего. Но сдержать голодных взглядов на мускулистые плечи и горбоносый профиль у него не получается. Он даже втихаря улыбается каждый раз, когда Кисаме по-акульи хищно усмехается.       Насмотревшись на его тело, Суйгецу чувствует хорошо знакомый жар внизу живота и спешит уединиться. Тяжело дыша и то и дело облизывая губы, он стискивает стояк, представляя на нежной коже серо-голубые руки. В мозгу тупо стучит: Хочу его… Только его…       Это становится опасной привычкой. «Я спалюсь так рано или поздно», — думает он, в очередной раз балуя себя рукой в туалете. Но остановиться он уже не может.       В зале Суйгецу реагирует гораздо спокойнее. Он изо всех сил старается не пялиться на Кисаме, но итог один — все равно искоса смотрит. Часть занятий Карин и Джуго все еще посещают вместе с ним, и его поведение не может не бросаться в глаза.       — Ты кого там высматриваешь? — вытягивается Карин. — Че, втюрился что ли в кого-то?       Ищет, как бы отыграться за всего подколы в сторону ее воздыханий по Саске. Суйгецу старательно игнорирует попытку закинуть удочку, но как только Кисаме появляется на горизонте в присутствии компании, крепкая оболочка из строгого «Отстань, тебе кажется, это ты только о мальчиках и думаешь» с треском рушится.       — Да ла-а-адно! В него? Вот в этого?!       — Просто хочу ему вдуть, — огрызается Суйгецу. — У него задница круче твоей. И круче любой в зале.       С этого момента он старательно начинает строить из себя ловеласа, зацикленного только на постели. Вслух рассуждает, как опрокинет Кисаме на стол, ненавидит сам себя за это, ночами ужасно тоскует, желая обнять, еще раз поговорить. Иногда в бессоннице пересматривает по сто первому разу ролики, думая: «С домашними котиками никто так не носится, как он с огромными зубастыми рыбинами».       Образ охотника за перепихоном на одну ночь удается разрушить только Джуго, когда они остаются наедине после тренировки.       — Кисаме тебе нравится, — отмечает он, завязывая шнурки. — Я имею в виду, что он тебе как человек нужен, а не как… развлечение или средство для… ну ты понял. Так зачем ты мучаешь и себя и его?       Суйгецу не отвечает. Вне себя от гнева за то, что его раскусили, он фурией вылетает из раздевалки. Потом еще долго злится на то, что так безбожно спалился, пинает по дороге всякий мусор и едва не рычит.       — Ну вот как ему сказать о чувствах, если я не могу заставить себя даже с ним поговорить? — бесится Суйгецу, давя кроссовками банки из-под газировки.       Шанс поговорить ему все же выпадает. Даже несколько.       Первый Суйгецу благополучно просирает сам. Он выжидает, когда Кисаме соберется на выход, но задерживается в раздевалке и едва не упускает его. Кисаме обнаруживается говорящим по телефону на лестничной площадке.       — Нет… я правда не хочу… Не заставляй меня! — голос у него убитый, даже слегка отчаянный. — Я устал. Я смертельно устал.       Суйгецу мнется наверху, глядя, как Кисаме меряет шагами лестничную площадку. Он почти не жестикулирует, но мечется, как зверь в клетке. Суйгецу разрывается от желания подойти, хотя бы ободряюще подержать его за руку и понимания, что это неуместно, что он не имеет права.       — Ты хочешь слишком многого. Нет, это не дерзость.       Кисаме теряет терпение:       — Ты не видишь разницу между хамством и желанием прожить свою жизнь?..       Устало отнекивается:       — Пожалуйста, перестань. Я сам это решу… Ладно, все. Поговорим об этом потом.       Наконец он кладет трубку, убирает телефон, и пока Суйгецу наверху тупит, не решаясь, идти к нему со своим вниманием или нет, быстро сбегает по лестнице.       Второй шанс предоставляется ему в неожиданных обстоятельствах.       Суйгецу опаздывает на тяжелую атлетику. Он вваливается в зал в самый разгар шумихи.       — Да-вай! Да-вай! — скандируют мужики.       — Сдохнешь!       — Нет, — Суйгецу с удивлением слышит, как хрипит Кисаме. — Я смогу.       Он быстро забрасывает сумку в раздевалку и идет смотреть на происходящее. Кисаме поднимает штангу. Блинов на ней где-то на центнер. Мышцы вздулись, майка вся мокрая. Со лба течет едкий пот. Он тяжело дышит, прикрывает глаза. Явно на пределе.       — Свалишься, — комментирует тот самый парень, который часто тусуется с Кисаме в бассейне. Его карие глаза неодобрительно смотрят. Хошигаки бросает штангу.       — Еще по десятке вешай, — командует он, натирая тальком руки и плечи.       — Хошигаки, ты дебил, — парень ерошит черные волосы и идет за двумя блинами.       — Забуза, блин, сам такой, — тот довольно ржет.       — Смотри, сдохнешь ведь.       — На рекорд иду. Хочу поднять сто двадцать.       Забуза качает головой, но блины вешает. Кисаме расставляет ноги, берет штангу в открытый хват и начинает медленно выполнять рывок. Но еще на стадии подрыва становится видно — он уже на пределе. Суйгецу невольно замедляет дыхание. Ему кажется, что Кисаме не выйдет из подседа. Нет, встает, упрямо встает. Его колени вздрагивают, он морщится, но успешно выполняет объем и на фазе фиксации с гордостью смотрит на зрителей. Вены вздутые, весь мокрый, но не сдается.       — Сто двадцать, — хрипит Кисаме и пока еще держит штангу.       «Брось ты ее, дурак, брось, у тебя вены лопнут сейчас», — с ужасом думает Суйгецу. Кисаме медленно ставит штангу на пол и опять начинает обсыпаться тальком.       — Ты конченный, — комментирует Забуза и вешает еще два блина по десять. — Смотри, придурок, мы тебе врача вызывать не будем.       Кисаме только сдавленно ржет, подходит к утяжеленной штанге и принимает позицию. Из подседа в этот раз он еле-еле встает, и вдруг между его зубов прыскает какая-то жидкость. Кисаме с упорством барана продолжает стоять, держа сто двадцать кило над головой. Кашляет, плюется жижей, но стоит. До Суйгецу внезапно доходит: да он же блюет стоя!       — Положи штангу! — кричит он, но вопль потухает в остальном шуме. Кисаме продолжает стоять и блевать, заливая темной жижей майку и пол. Он пытается плеваться, но все равно уделывает и себя, и тех, кто стоит ближе к нему. Суйгецу замечает, как у него то и дело вздрагивают колени.       — Выдержу двадцать секунд! — обещает он.       — Нихрена, бросай! — орет Забуза. Кисаме косится на него исподлобья, но продолжает стоять. «Хрена с два я сдамся», — читает Суйгецу в желтых глазах. Колени начинают дрожать уже более явно.       — Сто три… — Кисаме, желающий увеличить вес, обрывается на полуслове, выдавая особенно мощную порцию жижи. Тут его колени наконец не выдерживают, и он валится на пол вместе со штангой.       Плохо понимая, что делает, Суйгецу бросается к нему, на ходу отстегивая спортивную бутылку от крепления на поясе.       — Эй, ты как? — спрашивает он, дождавшись, пока Кисаме вытрет губы и попьет. Он сам не замечает, как подставляет ему плечо, приобнимая за талию, как бережно поддерживает бутылку.       — Все нормально, — хрипло сообщает Кисаме. — Главное, что ты опять со мной разговариваешь.       — Я и не переставал.       Они тихо исчезают в туалете, где Хошигаки полощет рот следующие минут десять, а потом возвращаются и спокойно устраиваются на скамейке в углу. Кисаме продолжает жадно пить. Осушив бутылку почти до дна, Кисаме поворачивается к Суйгецу:       — Я думал… Я думал, что надоел тебе тогда, и поэтому ты меня избегаешь.       — Нет, нет, что ты… просто я…       Тут-то и надо было ему все сказать, но смущение овладевает им, и он вдруг выдает:       — Я бы хотел почаще с тобой общаться.       Он невольно пододвигается к нему ближе. Кисаме отвечает тем же. Суйгецу чувствует, как по телу проходят волны тепла. Волнение сжало грудь тисками когтей.       — Ты… ну… интересный, — у Суйгецу от волнения садится голос. Они опять придвигаются к друг другу и оказываются почти вплотную. Тепло чужого тела опять заставляет бежать ток по телу, вызывает знакомый, слегка болезненный прилив крови к паху. Кисаме на его слова улыбается, приоткрывает рот, желая что-то сказать, на секунду его взгляд гаснет, опускаются уголки губ, но тут же снова улыбается, пускай и слегка с грустью:       — Надеюсь, я тебе не надоем.       — Смотря как будешь себя вести, — подтрунивает Суйгецу и невольно тянется вперед. Ему кажется, что в зале только они одни, что даже во всем мире нет больше никого. Он с волнением отмечает, что Кисаме подается навстречу ему.       — Ужасно: буду пошло шутить и делать глупости, — хмыкает Кисаме, обжигая его кожу дыханием. Он уже совсем близко. Суйгецу закрывает глаза. Неужели сейчас?! Вот сейчас!       Он уже готов поймать губы Кисаме своими, почувствовать теплый, влажный рот, раствориться в этом поцелуе, но пауза слишком затягивается, в уши Суйгецу проникает шум. Он растерянно открывает глаза и видит, что народ в зале опять прибавляется. Основным источником шума стал огромный толстый мужик с длиннющими рыжими волосами, которые для занятий связал в пучок. Он стоит спиной к зеркалу, поэтому его лицо Суйгецу видит только в отражении. На щеках татуировки, напоминающие полосы. Маленькие глазки презрительно косятся на присутствующих. Рыжий ставит ногу на скамью и начинает завязывать шнурки потуже. Возле него стоят Забуза и еще двое парней, один из них носатый, с небольшой бородкой и высоким хвостиком на голове, второй похож на уродливую версию капитана Джека Воробья, некогда потерявшую глаз. Треплются.       Суйгецу переводит взгляд на Кисаме и замечает, как он напряженно наблюдает за компанией. Золотистые глаза с холодным расчетом изучают компанию, на какой-то момент губы Кисаме искажает хищная улыбка, но без той теплоты, которая обычно чувствуется. Кисаме ухмыляется, как голодный зверь, почуявший добычу, а до этого он всегда выглядел, как кот, сожравший огромный шмат мяса со стола. Его плечи медленно поднимаются. Будто сейчас кинется. Взволнованный, Суйгецу осторожно касается напульсника на его руке.       Кисаме вздрагивает, оживает, поворачивается к нему.       — Слушай, в следующий раз пообщаемся. Мне нужно кое-что сделать. Только не обижайся, ладно? — он осторожно касается большим пальцем его костяшек, но тут же неловко отдергивает руку. Глаза — искренне виноватые.       — Ладно, — Суйгецу встает, слыша, как голос у него предательски меняется. — До скорого.       И он быстро уходит, нагнувшись, чтобы никто не видел его искаженное от гнева и боли лицо.       — Постой!       Несмотря на острое желание поддаться, Суйгецу не оборачивается.       Он еще долго, долго бесится. Дома бегает туда-сюда, не зная, куда деваться от разрушающей бури эмоций. Ему только что испортили первый поцелуй! Да что там, опять даже поболтать толком не удается! И он еще сам вел себя, как дебил!       Ярость заполняет его, мешает дышать. Кулаки ноют от желания переколотить всю мебель, но мозг прекрасно осознает, что тогда Мангецу переколотит его. Но он все равно не удерживается, резко вмазывает ногой по кровати и тут же с шипением шарахается, получив отдачу по пальцам.       Потихоньку ярость уступает унынию — может, Кисаме и не хотел его целовать, может, он сам к нему потянулся, навыдумывал себе…       Суйгецу понимает, что пропал. Его чувства уже ему неподвластны. Он пытается отвлекаться на мелкие хобби и подготовку к занятиям в колледже, но несостоявшийся поцелуй с Кисаме так и лезет ему в мозг. Он старается не думать о том, что, возможно, просто истолковал намерения Кисаме неправильно. Суйгецу днем до боли сжимает кулаки, ночами обнимает подушку, отчаянно желая стиснуть серые плечи, коснуться губами за ухом, а потом осторожно взять его губы своими.       Тоска и злость то и дело сменяют друг друга. Суйгецу злится то на себя, что потаял от малознакомого парня, то на Кисаме, то на окружающих, которые мешают им нормально пообщаться.       Наконец он решается последовать за Кисаме в буфет. Тот шлепает сумку рядом с собой, достает ланч-бокс и какой-то календарь. Суйгецу сначала тупит, стоит с бешено бьющимся сердцем у входа, но потом невесть откуда набирается смелости и садится напротив Кисаме.       — О, привет! — тот искренне улыбается в первую секунду, но его золотистые глаза тут же делаются виноватыми: — Ты же не сердишься на меня за то, что пришлось тебя оставить?       — Нет, но… — Суйгецу начинает, желая спросить, хотел ли Кисаме тогда поцеловать его, но в горле тут же возникает комок. Чтобы сгладить неловкость, он выдает: — А зачем ты тогда остался?       — Проверить кое-что хотел, — Кисаме машет рукой и подвигает к нему ланч-бокс. — Будешь онигири?       — Возьму одну, не хочу тебя объедать, — Суйгецу легко соглашается и почему-то не может сдержать хитрого взгляда в его сторону. Кисаме отвечает ему тем же, берет одну порцию, и пока жует, отмечает что-то в календаре. Присмотревшись, Суйгецу замечает, что календарей два — в одном Кисаме отмечает синим маркером, в другом — красным.       — Что ты делаешь?       — А, график составляю. Погоди минуту, я быстро.       Он на секунду зависает над некоторыми датами, видимо, припоминая, были у него тренировки или нет, но в целом очень скоро заканчивает скрипеть по гладкой поверхности, откладывает маркеры, и, откусив от второй порции, хитро поглядывает на Суйгецу.       — Мне спросить, как твоя учеба или оставим этот вопрос для скучных взрослых? — он макает онигири в соевый соус.       Суйгецу сначала прыскает, а потом с некоторым подозрением спрашивает:       — Откуда ты знаешь, что я студент?       — Вещий оракул рассказал, — ржет Кисаме, но все же решает пояснить: — Видел у тебя в вещах универскую кепку. Это не леттерман, просто так купить нельзя.       «А он наблюдательный», — думает Суйгецу и вдруг смущается от приятной мысли, что Кисаме изучал именно его.       — Ты что, рылся в моей сумке?       — Этого и не требуется, ты часто оставляешь шкафчик широко раскрытым.       Суйгецу фыркает.       — Хочешь, могу еще несколько фактов рассказать о тебе? Ну, например, что ты часто забываешь собрать вещи заранее, а потом впопыхах носишься, очень любишь животных и держишь дома белую кошку, ты бываешь раздражительным, а еще часто наследуешь шмотки от старшего брата.       — Откуда ты это знаешь? — Суйгецу щурится.       — У тебя одежда часто комом в сумке, жутко мятая, прям видно, как ты ее запихивал, — Кисаме опять смеется и снова макает онигири в соус. — Ну и да, ты часто забываешь брать с собой еду — когда ты перекладываешь вещи, я редко вижу у тебя коробку с бенто или просто какие-то сэндвичи. Все твои штаны в кошачьих волосах, у тебя перешит ярлычок на сумке, и ты постоянно ломаешь замок на молнии, потому что он заедает, а у тебя не хватает терпения, и ты резко дергаешь за него, когда он застревает.       Суйгецу слегка изумленно смотрит, как он жует, крайне довольный больше своим успехом, чем вкусом лосося и риса, а потом едко выдает:       — Браво, Шерлок. Вы как всегда восхитительны. Что, может, поговорим о тебе?       — Давай, скажи обо мне что-нибудь сам, — предлагает Кисаме и продолжает есть. Суйгецу на секунду теряется, но тут же одергивает себя, едва не хлопнув рукой по лбу: «Дурак! Ты же на психолога учишься!»       — Ладно, начнем с простого — ты обожаешь акул и снимаешь ролики не для того, чтобы быть популярным, а для того, чтобы им помочь.       — Банально. Это знает любой человек, который найдет мой канал на Ютубе, что ты и сделал, — отмахивается Кисаме.       — Но твоя любовь к акулам многое о тебе говорит, — Суйгецу щурится, припоминая теорию. — Во-первых, ты стараешься узнать человека получше прежде, чем сблизиться. Во-вторых, тебе неважно, что о твоем близком думают другие люди. В-третьих, поскольку акулы — хищники, ты такой же выносливый, иногда можешь быть жестким, не терпишь рамок и любишь активные действия.       Он с удовольствием отмечает, как Кисаме кивает на его слова. Наконец он дожидается, когда Суйгецу смолкнет, и подается вперед, скрестив руки на груди.       — А еще? — он понижает голос, и Суйгецу становится жарко. В голову опять лезут шальные мысли о поцелуях, и он предпочитает смолчать. — Что, нет идей? Хорошо, я подскажу. Акулы очень чутки к малейшим колебаниям в воде. Они реагируют на все, что плавает, и подстраиваются под это.       — Значит, ты хороший эмпат? — довольно скалится Суйгецу, в глубине души досадуя на то, что ему самому еще в первый день не пришло в голову проанализировать даже те крохи информации, которые он имел. Но с другой стороны, он не помнит случая, чтобы анализ даже по такому примитивному признаку врубался вне стрессовой ситуации. Да и узнавать Кисаме через общение куда приятнее, чем через попытки в расследование.       Кисаме ухмыляется.       — Давай еще пару фактов. Раскопай что-нибудь поинтереснее.       Суйгецу старается отвлечься, не думать о том, как хочет прикосновений сильных рук к своей коже. Стискивает пальцы, подавляя желание зарыться ими в темно-синие волосы.       — Когда ты волнуешься, ты начинаешь активно жестикулировать, — Суйгецу сглатывает. — Но сейчас ты уверен, что ты — хозяин положения. Вообще ты похож на смесь холерика и сангвиника…       — Верно, — Кисаме опять приближается. Суйгецу едва не вздрагивает, осознав, что если он встанет, то легко дотянется до него. Либо же придется подвинуться уже ему. Сердце заколотилось. Будет ли у них что-то? Хочет ли Кисаме его прикосновений, поцелуев или тянется совсем не за этим?       А может, сказать? Сказать о своих чувствах? Да, не самый романтичный момент, но что поделать… Иначе так и будут их обрывать… Суйгецу нерешительно открывает рот, набираясь храбрости, но треньканье мелодии и вибрация в кармане отвлекают его. Суйгецу сбрасывает звонок.       — Кисаме, я…       — Да?       Снова звонок. Пальцы опять нажимают отбой. Кисаме выжидающе смотрит. Он явно заинтригован, но и давить не хочет, ждёт, когда Суйгецу сам расскажет то, что его тревожит.       Телефон опять надрывается.       — Ответь, — подсказывает Кисаме. Суйгецу нерешительно смотрит на трубку.       — Я подожду тебя, иди.       Сердце у Суйгецу начинает бешено колотиться от волшебной фразы. Он судорожно кивает, хватает настойчиво нудящую трубку и выскальзывает в коридор.       — Тебе телефон зачем нужен? — ворчит Мангецу. Суйгецу вяло оправдывается, косится через полупрозрачную вставку в двери на Кисаме. Парень сидит, выгнув спину, нервно мнет пальцами кисть, крутит головой. Фиолетовые глаза напряжённо смотрят за его движениями. Иногда Суйгецу во время телефонного разговора отворачивается, чтобы никто не видел, как он пялится. То и дело Кисаме поворачивается к нему, и Суйгецу умирает от желания поскорее закончить давно надоевший разговор, и — к нему, к нему!       Брат держит его возле себя где-то полчаса. Мучительные тридцать минут монолога. Суйгецу пол конец дёргается совсем уж нервно. Внезапно Кисаме встаёт с места и идёт в его сторону. Суйгецу шарахается будто в испуге и пропускает момент, когда надо вставить в диалог очередное «Угу… Да…»       — Прости, — одними губами шепчет Кисаме. — Мне надо идти, я не могу больше ждать.       Он вытягивает руку и бережно касается его пальцев теплыми подушечками, наклоняется, будто хочет поцеловать их, как даме. Смотрит в лицо этими своими желтыми глазищами… От их взгляда хочется умереть, провалиться сквозь землю, сгореть и воскреснуть из пепла, как фениксу!       Суйгецу в первую секунду не хочет прощать его, за то, что он снова его оставляет, но видит в золотистых огоньках искренность, видит, что Кисаме не хочет уходить, видит, и прощает.       Ночью он часа три мониторит страничку Кисаме в Фейсбуке, листает его стену, слушает музыку, которую он постит. Даже нажимает на кнопку «Добавить в друзья», но написать для подтверждения не решается.       — Да, ну, че я буду навязываться… Блин, да так он спалит, что я смотрел его страницу, подумает, что сталкерю за ним…       Он открывает одну из фоток Кисаме, свежую, с лета. На ней он в желтой майке и просторных шортах с акулами, держит на руках недовольного акуленка. Видимо, малька выбросило на берег или его нужно было полечить. В глазах у Кисаме столько дурацкой заботливой радости, будто на руках у него младенец, а не огромный детеныш зубастой рыбины.       Плохо понимая, что делает, Суйгецу потирает картинку.       Черт, как же хочется его обнять.       Четвертый шанс поговорить им опять портят Забуза и компания. Но и шанс, честно говоря, ничтожный. Их взгляды пересекаются на лестнице, и Кисаме уже подается вперед с явным намерением поздороваться и подойти к нему, но сначала их друг от друга отсекает толпа, плывущая в противоположном направлении, а позже, еще до того, как она рассасывается, Забуза и другие парни протискиваются наверх, и под ворчливое «Пошли, пошли, чего встал-то», утаскивают от него Кисаме. Тот только успевает попрощаться с ним щенячьим взглядом.       Суйгецу неожиданно для себя замыкается еще на несколько дней. Какое-то время у него пропадает желание общаться с кем-либо вообще. Он постоянно запирается в комнате, рефлексирует под музыку, уныло поглаживая кота.       Ну почему им все мешают? Почему он не может набраться храбрости и сказать Кисаме о том, что чувствует к нему? Почему он вообще так его зацепил? И, самое страшное — вдруг его чувства не взаимны, а он себе все просто навоображал…       В один из вечеров Мангецу скребется к нему в комнату с тарелкой роллов.       — Чего ты грузишься? Тебя парень отшил, что ли?       Суйгецу сначала куксится, а потом неохотно признается, беря палочками один из роллов:       — Я все никак не могу с ним поговорить. То нас отвлекают, то еще что-то… А я ведь хочу ему сказать… Что он мне, это… ну…       — Так, а что ты тупишь? Позови его поесть в кафе или к нам в гости, наобщаетесь. Позвать ты же успеешь?       — А не рано?       — Ну иначе ты так и будешь вхолостую за ним бегать. Хоть в кино пригласи, что ты мозг и себе, и ему выносишь?       Суйгецу, смутившись, из благодарности пихает его в плечо и жадно набрасывается на еду.       Поэтому на следующий день он все время на иголках — выслеживает Кисаме, ждет, смотрит в мощную спину, исчезнувшую в дверном проеме душевой. То и дело нервно сглатывает, боясь выдать волнение. Оранжевые, как у тигра, глаза Джуго внимательно следят за ним.       — Тебя оставить или подождать, пока он не выйдет? — спрашивает он.       — Иди, — Суйгецу дергает головой. Вроде и одному неуютно, но ему надо собраться с мыслями, да и всегда есть риск, что Джуго его спалит раньше времени, сходу в лоб выпалив Кисаме что-то вроде «Кис! А Суйгецу тебя любит!» И потом, даже если Джуго уйдет сразу после того, как Кисаме вернется, это будет выглядеть как минимум по-школьному глупо. Нафиг, нафиг!       — Ладно, давай.       Они пожимают друг другу руки, Джуго поднимает рюкзак и уходит. Суйгецу остается изводиться на лавке. Он пялится на дверь душевой, как собака на вход в мясную лавку и начинает представлять, что было бы круто войти туда, как в порнухе, увидеть Кисаме голым, без спроса зайти к нему в кабинку, начать ласкать его тело, целовать, куда вздумается, за ухо, в губы, в шею, слушая приглушенные стоны.       Суйгецу напряжённо встает, встряхивает головой, отгоняя навязчивые мысли. Но они вновь и вновь возвращаются, заполняют его тело жаром. Он устало плюхается на скамейку снова, стискивает пальцы, которые хочется запустить в тёмно-синие волосы, еле заметно облизывает губы кончиком языка, желая долгих поцелуев.       Может забить, забить на все… Зайти к нему туда, нагло трогать, где хочется, ввести ему два пальца или сразу член, и двигать бедрами, чувствовать, как он вздрагивает, когда кончает…       Жар приливает к паху. Суйгецу на ватных ногах поднимается, делает три шага к душевой. Его походка напоминает сломанного робота. На пол пути к двери он вдруг останавливается — видит, как поворачивается ручка.       Суйгецу нос к носу сталкивается с Кисаме и замирает, не в силах сдвинуться с места или что-то сказать. Переводит взгляд с влажных после душа тёмно-синих волос на рубашку, полупрозрачную от влаги. Кое-где можно даже разглядеть участки серо-голубой от близко расположенных вен и капилляров кожу. Но взгляд у него какой-то погасший — он выглядит усталым и подавленным. Суйгецу опускает глаза, и, не замечая, что делает, кладет руку на мощную грудь Кисаме. Пальцы медленно скользят вниз.       — Привет… Ты… Уже все?       — А ты… Меня ждешь? — Кисаме как-то смущается.       — Поговорить хочу, ну… когда выйдем… А то опять не дадут.       Кисаме кивает и облизывает губы. Суйгецу чувствует, как он волнуется, но убрать руку с раскаленной, словно печь, груди, он не в силах.       — Если ты не против… Давай собираться… — Кисаме понижает голос. Он вынимает сумку из шкафчика, ставит ее на скамейку и начинает копаться. Суйгецу минуту тупо стоит, смотрит на огромные плечи, и наконец решается. Он садится рядом, осторожно кладет руки на шею Кисаме, медленно скользит ниже и слегка сжимает сильные плечи:       — Слушай, ты такой напряжённый… Хочешь, сделаю тебе массаж?       — Ну попробуй… — он усмехается, но Суйгецу все равно улавливает усталость и некоторую обреченность в его голосе. Кисаме усаживается на лавку.       Суйгецу встает рядом начинает осторожно разминать ему плечи, чувствуя, как тепло его тела будто передается ему, наполняет жаром. Отхлынувшая было кровь приливает с новой силой. Суйгецу морщится от сладко-саднящего ощущения, радуясь, что не в джинсах, иначе молния бы уже больно впилась в него. Он шумно выдыхает и продолжает массировать мощные плечи, старается действовать аккуратно, чтобы не сделать Кисаме больно. Седлает сзади лавку, подается вперед, отодвигая бедра, одновременно и желая, чтобы Кисаме ощутил его стояк, и боясь этого.       Кисаме издает тихий стон. Суйгецу ритмично покачивается взад-вперед, стискивая и разжимая тонкие белые пальцы. Наконец он не выдерживает, почти падает на спину Кисаме. Шумно дышит, проводит носом у него за ухом и вдруг прихватывает губами мочку уха.       Снова негромкий стон. Руки Кисаме медленно находят его пальцы и бережно накрывают. Суйгецу, чувствуя, что он уже возбужден до предела, осторожно и мягко целует Кисаме сначала за ухом, потом спускается вниз и впивается губами в шею. Кисаме склоняет голову в сторону, не мешая ему. Щекоча дыханием его кожу, Суйгецу медленно спускается к основанию шеи дорожкой из мягких, аккуратных поцелуев. Инстинктивно подается бедрами, прижавшись отвердевшим членом к его пояснице.       Кисаме вдруг с шумным выдохом поворачивается, все так же прижимая к своему плечу пальцы Суйгецу. Он подается вперед, и Суйгецу чувствует, как он упирается своим лбом в его. Он близко, слишком близко. Золотистые глаза как-то странно блестят.       — Не хочешь раскрыть еще один факт обо мне? — шепчет он, обдавая горячим дыханием лицо Суйгецу, и улыбается. — Выдай что-нибудь…       — Легко, — отвечает тот. — Ты — просто невозможный болтун.       Он медленно, но настойчиво обхватывает губы Кисаме своими.