me and you and the devil makes two

2XXX. 12 декабря. пятница. (поздний вечер.)

— Тебе кто-нибудь говорил, Федя? — Пальцы Николая нетерпеливо постукивают по кухонному столу, пытаясь отвлечь внимание Фёдора от окна, в которое он так целеустремленно смотрит. Николай с преувеличенной точностью наливает чай из самовара, стараясь не пролить ни капли, ставит любимую чашку Фёдора со сколами, занимающую слишком много места в их пожелтевшем серванте, на его сторону их общего обеденного стола, садится напротив Фёдора с тяжёлым, преувеличенным вздохом. — Боже, ты бываешь ужасно надоедливым, когда так делаешь. — Делаю как? — Фёдор едва шевелится, чтобы ответить. — Сомневаюсь, что мне реально нужно пояснять, — Николай протягивает руку через стол, чтобы смахнуть прядь волос с лица Фёдора. Ничего не поменялось — но, с другой стороны, он и не ожидал многого. — Вот так блуждаешь в мыслях! Сейчас в этой комнате точно нет ничего интереснее меня. (И, действительно, нет. Со стен отслаивается старая, пожелтевшая бумага, плесневелых занавесок едва хватает, чтобы полностью закрыть окно, через которое в их неухоженную квартиру льётся пыльный свет, в двери сломан замок, но оба делают вид, что ночью это их не беспокоит. Лицо Фёдора нездорово бледное — тёмные круги под глазами похожи на синяки. Улыбка Николая искрится, но руки дрожат от холода.) — Ты книги столкнёшь, — мягко говорит Фёдор. — О, ты такого низкого мнения обо мне, — вздыхает Николай, шутливо обижаясь. Однако, правда, перекладывает стопку учебников ближе к центру стола. — А теперь давай, выкладывай. Расскажи мне, что творится в твоей голове! Взгляд Фёдора почти болезненно отрывается от углов оконной рамы, чтобы сосредоточиться на чае, который так заботливо поставили перед ним. Он обхватывает чашку холодными пальцами и делает долгий, затяжной глоток, прежде чем спросить: — Это не твой? — Я поставил его на твою сторону стола, Федя. — Зачем? — Викторина! — Николай постукивает пальцем по подбородку, делая вид, что глубоко задумался, хотя улыбка неудержимо растёт на его лице. — Зачем я делаю большинство вещей? — Подсказку. — Потому что я хочу, конечно! — Николай смеётся, прежде чем оборвать себя внезапным, театральным хмурым взглядом. — Ах, ты меня обманул! Я ответил за тебя! — Я в этом не виноват. — Ты зна-аешь, я ничего не могу с собой поделать, — вздыхает Николай, резко растянувшись на столе. — Ну, давай. Второй вопрос — о чём сегодня думает дорогой Феденька? — Думаю, мне больше нравится «Федя». — Ты уклоняешься от вопроса, умница! — Я думал, ты любишь викторины, — Палец Фёдора лениво обводит край чашки. Не очень хороший чай — у Николая всегда была склонность обжигать листья; он никогда не был достаточно терпелив, чтобы ждать, пока вода остынет. — Ты даже не попытался угадать. — О, как ты любишь использовать мои трюки против меня, — стонет Николай. — Профессор достал? — Не больше обычного. — Кто-то врезался в тебя, когда ты витал в облаках, и ты потерял ход мысли? — А, проходящего мимо человека вряд ли будет достаточно, чтобы вызвать подобную катастрофу. — О-о, неужели всё так просто? Экзамены, серьёзно? Фёдор не отвечает. Николай торжествующе ухмыляется, хлопая по стопке учебников, главенствующих на их обеденном столе. Пыль летит с их обложек. — Ну, вот и нашлось простое объяснение таким думам, Федя! — Дело не в учёбе. Это— — Профессор? Значит, он всё же не даёт тебе покоя! — Он не соглашается со мной. — Почти никто не соглашается. — Я не собираюсь поступаться своим мнением ради оценки Якова Петровича, — неожиданно огрызается Фёдор. Он делает вдох, глоток остывающего чая, прежде чем разжать бледные пальцы, обхватившие пустую чашку. — Значит, это не твои оценки, — замечает Николай с хитрой улыбкой на лице. — Федя никогда бы не стал беспокоиться о таких вещах. Ты соврал — и прямо во время викторины! — Я не врал. Я просто не ответил. Ты поспешил с выводами. — Ага, никакой разницы. — Чаю, — твёрдо говорит Фёдор, протягивая сколотую чашку. — Это ты должен заниматься, вместо того чтобы доставать меня и готовить сожжённый чай. — Это ты его пьёшь, — жалуется Николай, даже когда услужливо встаёт из-за обеденного стола, чтобы принести самовар с кухонной стойки. — Ну… в конце концов я узнаю, я уверен! Фёдор возвращает взгляд к окну. Пыльные шторы не раздвинуты — они достаточно тонкие, чтобы солнечный свет проникал сквозь них, наполняя комнату тошнотворным жёлтым сиянием, — но, несмотря на это, за кирпичными стенами соседнего здания почти ничего не видно.

2XXX. 14 декабря. воскресенье. (утро.)

— Церковь? — спрашивает Николай, больше по привычке. Оба знают, что ответом будет твёрдое «нет» — в любом случае, ни у кого из них нет на это времени. Он с явно насмешливой улыбкой кладет толстую папку с немецкими рукописями в центр стола и садится напротив Фёдора. — Угадай, что нам поручили— — Эссе по лингвистике, — моментально отвечает Фёдор. На лице Николая появляется гиперболизированная гримаса. — С тобой не весело, — бормочет он, даже когда берёт первые несколько страниц из стопки. — Нам заплатили авансом — хватит, чтобы прожить неделю. Мило, не правда ли? — В то же время мы работаем в воскресенье, — размышляет Фёдор, вместо того чтобы ответить. Он безучастно грызёт кончик ручки, подключая старенький ноутбук, который они делят, и молится, чтобы он загрузился как следует, протянул хотя бы ещё один день. — Если бы Бог действительно слушал, мы бы сделали перерыв. — Не то чтобы ты когда-то во всё это верил, Федя, — хмыкает Николай, усмехаясь. — С чего вдруг такие перемены? — Угадай. Это твоё любимое занятие, не так ли? — Бзз-зт! Неправильно! Мне нравится быть тем, кто заставляет людей гадать. — Ну, постарайся. — Опять экзамены? — Николай откидывается назад в своём кресле; его ручка мелькает, вращаясь между пальцами. — Или… а, другая проблема, та, над которой ты размышляешь уже несколько дней? — Geh zum teufel, — говорит Фёдор скучающим тоном, даже бросая взгляд на Николая. — Это тебе о чём-нибудь говорит? Николай задыхается от обиды. — Ну чего ты, Федя! Я просто задал вопрос! — Я просто читаю то, что написано на странице, — нейтрально отвечает Фёдор. В данный момент перед ним, что примечательно, нет никаких бумаг. — Я имею в виду, на воре и шапка горит. Николай бросает ручку через стол. Фёдор ловит её в воздухе. Ноутбук оживает с ужасным звуком, от которого стул Николая едва не падает на пол.

2XXX. 15 декабря. понедельник. (прямо перед сном.)

— за аренду платить через две недели. — я всё посчитал, федя, я знаю! волноваться не о чем. — нам хватает? — а… ну, это будет сюрприз, не так ли? — не очень приятный. — ты меня знаешь! сюрпризы не всегда должны быть хорошими, чтобы быть хорошими— — я уже сделал расчёты. — ну-у… они всё ещё задерживают обещанный бонус. я бы подождал до следующей недели, чтобы быть уверенным! цыплят по осени считают! — если они вообще вылупятся, конечно. — разве у тебя нет эссе для работы, умница?

2XXX. 18 декабря. четверг. (по дороге на учёбу.)

— Я хочу есть, — жалуется Николай, потрёпанный жизнью шарф наполовину обмотан вокруг его шеи, а видавшая виды тетрадь плотно прижата к груди. Ни то, ни другое не защищает его от зимней стужи, пока они с Фёдором пробираются по глубокому снегу на университетском дворе. Николай идёт прямо, хотя чувствует, как холодная сырость начинает просачиваться в его изношенные ботинки; Фёдор сутулится, почти скрываясь в ткани своего пальто с меховой подкладкой. — Разве не говорят, что перед экзаменом важно позавтракать? Меня поставили в невыгодное положение! — Не лучшее время думать об этом, — укоряет его Фёдор. Он тоже чувствует признаки голода, но не хочет об этом говорить. Утреннее небо тусклое, тяжёлое, серое, хоть слабые лучи солнца и начинают пробиваться над городским горизонтом. Света недостаточно, чтобы Николай снова мог просмотреть свои беспорядочные записи, как бы он ни старался. — Хотя я не уверен, что соглашусь. — Ну, ты же никогда не встаёшь вовремя к завтраку, — возражает Николай. — У тебя не может быть своего мнения на этот счёт. В любом случае, почему ты вообще идёшь со мной? Твои занятия после обеда, так? — Да, я— — О, подожди-ка, сначала викторина для тебя! Ты хоть знаешь, во сколько я обычно встаю? Подсказка — намно-ого раньше, чем ты. — Ровно восемь тридцать утра, минута в минуту, — говорит Фёдор, и глазом не моргнув. Николай, правда, останавливается с открытым на середине фразы ртом. — А- Федя, я всегда думал, что ты спишь! — Меня раздражает твой ежедневный будильник в одно и то же время, — отвечает Фёдор. — Я… хм, извини, — говорит Николай, затем замолкает и спешит догнать Фёдора по тропинке, которую тот проложил в снегу. — Ну, тогда, что касается другого моего вопроса… — Мне нужно поговорить с Яковом Петровичем, — отрывисто отвечает Фёдор. — Он сказал, что это единственное время, когда он свободен. — Это наглая ложь, — замечает Николай. — Не то чтобы у меня был особый выбор. — Нет, ну, выбор всегда есть, правда! — Ты бы выбрал завалить этот экзамен? — Фёдор язвит, а Николай несколько раз открывает и закрывает рот, пытаясь подобрать остроумный ответ. — Я… ну, технически, как бы, да, но… ну, может, тебе нужна подсказка? — Мне тоже нужна стипендия, — Руки Фёдора крепко сжимают карманы пальто. — Нет смысла задавать вопросы, на которые ты уже знаешь ответ, Коля. Сначала они заходят в кабинет Якова Петровича. Дверь сразу же кажется непривлекательной: стальная ручка холодная, окно затянуто льдом, свет в кабинете выключен. — Что ж, удачи, — говорит Николай, лениво отсалютовывая и ухмыляясь. — Мне пора идти на встречу с судьей, присяжными и палачом! — Коля, открой. Улыбка Николая померкла. — Что? Фёдор пристально смотрит в щель тёмного окна, словно пытается пронзить его насквозь силой взгляда. — Я не хочу ждать на холоде. Я скажу ему, что до него мимо проходил другой преподаватель. — …Федя, я не творю чудеса. Я студент, а не отмычка, ведь так? — Хм… — Фёдор прищурился. — Ты можешь попробовать. — Я могу… или могу спросить тебя, не умираешь ли ты от переохлаждения, потому что сейчас ты выглядишь ужасно потерянным! — Николай смеётся, говорит слишком быстро, хлопает в ладоши слишком быстро, прежде чем судорожно словить падающий в снег блокнот. — Ты играешь со мной в игры, Федя? Это что, такой изощрённый способ попросить у меня шарф? Ты мог бы просто попросить, знаешь! Не успевает Фёдор ответить, как Николай уже небрежно накидывает свой красный шарф ему на шею, быстро прощается, бежит по тропинке, сворачивает за угол и исчезает. Тишина, на мгновение. Фёдор почти нерешительно прикасается к шарфу. После всего их разговора, это было самым неожиданным.

2XXX. 18 декабря. четверг. (череда мыслей.)

Несколько вещей, которые Николай Васильевич Гоголь невероятно, болезненно осознает: 1. Он хочет есть. Он даже голоден, если драматизировать. Суп, который ему удалось сварить на последние деньги (разумеется, после того, как ему пришлось отложить часть денег на аренду) накануне вечером, был водянистым, солёным и почти не сытным, однако не похоже, чтобы у них было много свободных денег, несмотря на дополнительные тексты на перевод, которые взял Николай. Боже, как он надеялся, что издательство перестанет тянуть с обещанием премии, даст ему хоть что-нибудь для работы, хотя бы на один день.       1. куски свежего мяса, которые они с Фёдором видели в супермаркете в то воскресенье, были менее чем в тридцати метрах от него. 2. Он не знает, что писать. Первые несколько вопросов с краткими ответами были достаточно лёгкими, конечно; он заполнил страницы абзацами, написанными плотным почерком, даже не задумываясь над ними. Однако теперь он теряется, пытаясь набросать эссе. Немецкие переводы и заметки, которые он пролистал сегодня утром, и нездорово сильная бледность Фёдора, и этот голод, постоянный, грызущий его желудок — всё смешалось в черепе, и ему хочется кричать, слишком много забот сразу, он ненавидит, когда всё накапливается и начинает руководить им, и прямо здесь и сейчас он сидит перед самой насущной проблемой на данный момент, и едва ли может даже начать думать, как с ней справиться.       1. блокнот, над которым он так старательно корпел ночи напролёт, в котором, он точно знает, есть ответ на этот вопрос, менее чем в тридцати метрах от него. 3. Он человек. Он выбирает сидеть здесь, в этой аудитории, он выбрал отдать свой шарф Фёдору, хотя в этой огромной аудитории холодно, и он выбирает не лезть сейчас в свою чёртову шинель и не делать того, чего хочет каждая клетка его тела, он делает выборы вместо того, чтобы подчиниться этому нечеловеческому искушению, этой нечеловеческой вещи, которой он был проклят, — вот что делало—делает—будет делать его человеком. Бросать вызов собственным желаниям — это то, что Николай Васильевич Гоголь всегда умел делать очень, очень хорошо.       1. то, что он хочет сделать — тот выбор, который он хочет сделать — находится намного, намного меньше, чем в тридцати метрах от него. 4. Ему нужна стипендия. Николай крепко сжимает ручку; она неприятно впивается в мозоль на пальце. Он улыбается, глядя на бумагу, тонко, натянуто, как всегда, когда не знает, какое ещё выражение придать своему лицу. Он обводит вопрос эссе тёмными, чёрными чернилами.

2XXX. 18 декабря. четверг. (ещё одна череда мыслей.)

Несколько вещей, которые очень хорошо знает Фёдор Михайлович Достоевский: 1. Он зря мёрзнет, в самом деле. Профессор Яков Петрович не принимает по четвергам, и Фёдор точно не договаривался с ним о встрече, чтобы поговорить о своих оценках, или о сочинении, или ещё о какой-нибудь отговорке, которую он придумал, чтобы уйти из дома с Николаем и послушать, как он говорит. Даже если бы Яков Петрович не презирал идеи Фёдора, даже если бы он получил отличную оценку за сочинение, над которым совершенно сознательно решил не работать, он всё равно уже несколько недель не появляется на его занятиях. Голос обеспокоенной матери жужжит в его черепе, как муха; он прихлопывает её ладонью.       1. в любом случае, у него есть более грандиозные планы. 2. Они с Николаем не будут вносить арендную плату, если только не решат голодать в течение следующих двух недель. Как он уже сказал Николаю, он всё рассчитал, хотя и держал свои очевидные выводы при себе. Переводов с немецкого никогда не было достаточно, а бонус, как он знает, — пустое обещание, чтобы они возвращались каждое воскресенье. Их хозяйке до смерти надоели долговые расписки от пары студентов университета, которые, откровенно говоря, больше работают, чем учатся. Он не собирается позволить Николаю голодать, поэтому не собирается платить за аренду. Просто—логично—ясно.       1. в любом случае, у него есть более грандиозные планы. 3. Он не человек. Его грудь тёплая, а голова ледяная. Он носит толстые кожаные перчатки и пальто, которое всегда немного великовато, и выбирает не прикасаться к людям, потому что не хочет быть человеком. Он не хочет спасать их души, нет, пока не хочет. Они ещё не заслужили прощения. Прощать даже недостойных — вот что сделал бы Иисус, но Фёдор — не чудо человечества, он не человек, он концепция, он Бог Всемогущий, Слава Имени Его, Алли—блять—луйя, Аминь.       1. в любом случае, у него есть более грандиозные планы. 4. Николай по-прежнему считает, что ему нужна стипендия. Фёдор поправляет шарф на шее, чтобы тот лучше защищал от зимнего холода, и позволяет лицу расслабиться в спокойной, вялой улыбке. Теперь, когда он получил необходимую информацию из разговора с Николаем, он может пойти домой… поставить самовар, может, заварить чай, не сжигая листьев. В любом случае, у него много дел: письма, которые нужно отправить, исследования, которые нужно сделать, переводы и эссе, которые нужно незаметно проигнорировать.

2XXX. 19 декабря. пятница. (но только-только.)

— Ты расстроен, — безразличным тоном говорит Фёдор. Николай не удосуживается ответить. Он смотрит на город под ними, непрерывно смоля одну за другой сигареты из самой дешёвой пачки, которую они не могли себе позволить; его улыбка застыла театральной маской на лице, размытая серебряным блеском лунного света. От порывистого ветра ограждение из проволочной сетки, опоясывающее край крыши, громко стучит о свои же опоры. Фёдор идет вперёд: пытается разглядеть, что же такое видит Николай на улицах города, но всё это выглядит как размытые огни; люди и обрывки разговоров, которые не имеют для него никакого значения. — Ведёшь себя грубо, — комментирует он, прекрасно осознавая собственное лицемерие. — Викторина, — сдавленно произносит Николай, его слова звучат достаточно громко, чтобы их не унесло снегом и ветром, несмотря на растущую улыбку на лице. Его губы начинают трескаться и кровоточить; Санкт-Петербург слишком погряз в зиме, чтобы можно было находиться на улице посреди ночи, но он здесь, Фёдор рядом с ним. — Насколько холодно должно быть, чтобы получить гипотермию? — Тридцать пять градусов по Цельсию. Или ниже, полагаю. — Бзз-зт! Неправильно! Ответ — барабанная дробь, подожди — не намного холоднее, чем сейчас. — Фёдор вздыхает, закатывая глаза. — Тогда мы можем зайти внутрь. Николай энергично качает головой, хотя в руках у него уже едва хватает сил, чтобы зажечь следующую сигарету. — Тогда второй вопрос. — Задавай. — Как думаешь, сколько ещё я смогу оставаться здесь, прежде чем меня заставят зайти? — Не так долго, как я могу… Ну, может быть. У меня анемия, но ты куришь. Это останавливает приток крови к твоим рукам и ногам, так что тебе становится холоднее. — Бзз-зт! Опять ошибся, Федя! Ты уже не так остроумен, как раньше, знаешь? — Николай резко выдыхает дым, который тут же уносит ветер. — А. Значит, ты выбираешь замёрзнуть. Интересно. — Последний вопрос — вопрос на три миллиона— — Забор из проволочной сетки действительно похож на клетку. Я заметил, — размышляет Фёдор. Николай от неожиданности роняет сигарету. Она катится, катится к краю крыши и затем проскальзывает сквозь щели в их маленькой птичьей клетке, исчезая на улице внизу. Улыбка Николая ломается, почти незаметно. Фёдор, конечно, замечает. Он всегда замечает. — Ты портишь дух игры, — хнычет Николай. — Федя, ты хотя бы дай мне достаточно времени, чтобы спросить! — Ты не мог использовать свои записи на экзамене? — бесцеремонно спрашивает Фёдор. — А… ну, мой блокнот был примерно в трёх метрах от меня, — хмыкает Николай, изо всех сил пытаясь прикурить ещё одну сигарету, несмотря на застывающие пальцы. — За нами следят, как за тиграми в зоопарке! У меня почти не было шансов! — У тебя всегда есть шанс, — говорит Фёдор. Он выхватывает сигарету и зажигалку из рук Николая, снимает перчатки, чтобы прикурить для него, и делает затяжку, после чего передаёт их обратно. — Разве? Скажи на милость, Федя! — Ты просто должен сделать выбор. Разве не так ты всегда говоришь? — Если выбор стоит между тем, чтобы попасться или написать хотя бы то, что знаю… — Ну, ты не попался, — Фёдор с любопытством наклоняет голову к Николаю. — Почему ты расстроен, к слову? Пауза. Николай краснеет, и не от холода. — Федь, у тебя переохлаждение? — он театрально поворачивается к Фёдору, делая вид, что осматривает его с ног до головы в поисках следов повреждений. — Что-то ты сегодня совсем потерялся. Что случилось с моей умницей? — Может быть, — говорит Фёдор. Он отталкивается от ограды, засовывает руки поглубже в карманы. — Я поставлю самовар к твоему приходу, Коль. — Я ещё только минутку. — Не выбирай пока замёрзнуть. — Ничего не могу обещать, Фёдор Михайлович, — говорит Николай, лениво отсалютовав свободной рукой, даже не удосужившись оглянуться. Вдруг появляются пальцы в перчатках, перекидывают его косу, а затем его поношенный шарф поспешно, в беспорядке, задрапировывают обратно на шею, будто Фёдор Михайлович не знал, как его лучше отдать. Когда Николай оборачивается, Фёдор уже исчезает.

2XXX. 21 декабря. воскресенье. (до обеда.)

— разве прямо сейчас мы не должны быть в церкви? — а, а… тебе-е-е нужно закончить эссе, разве нет? о, подожди, у меня для тебя викторина! — да, это на завтра. я знаю. — н-ну… вопрос был не в этом! вопрос был… — да, твоё итоговое эссе на среду, я знаю. ты хотел, чтобы я прочитал черновой вариант до этого. — …вообще-то, там… — и в качестве оплаты ты предлагаешь сделать часть моего перевода за меня. спасибо, кстати. — федя, ты уве-ерен, что не умеешь читать мысли? — я никогда не утверждал, что не умею.

2XXX. 22 декабря. понедельник. (солнце едва взошло.)

Толщина стеклянного окна составляет менее тридцати метров. Николай проснулся ещё до звонка будильника от того, что в животе заурчало. Голубовато-серый предрассветный свет лениво проникал сквозь щели в выцветших занавесках; шелушащиеся обои в комнате отсвечивали странным, тошнотворным оттенком, напомнившим Николаю цвет мятой сигаретной пачки, которую он старался беречь в кармане. Фёдор спал мёртвым сном на кухонном столе и выглядел ещё бледнее, чем обычно. Старый ноутбук гудел, слабо, но достаточно, чтобы Николай понял, что Фёдор им пользовался. Он, однако, был отодвинут самим Фёдором, чтобы места хватало и можно было зарыться в собственные руки. В тот момент Николай понял, что им не удастся заплатить за аренду. Он не собирался позволить Фёдору голодать. Он стряхнул сон, поднялся с дивана и, спотыкаясь, прошёл в тесную ванную комнату, чтобы обрызгать лицо холодной водой и несколько секунд слишком долго разглядывать в зеркале тёмные круги под глазами. Он натянул повязку, застегнул рубашку, а затем, после минутного раздумья, надел шинель. Он накинул одеяло на плечи Фёдора. Он выскользнул за дверь со всё ещё сломанным замком. Он шёл по пустым улицам, слушая тишину раннего зимнего утра, зная, что певчие птицы, которых он обожал, не вернутся до следующей весны. В конце концов, у них была ужасная свобода. Зачем им вообще оставаться на одном месте? Николай обнаружил себя стоящим перед ближайшей булочной, со стеклянными витринами толщиной далеко, далеко не тридцать метров. Она будет открыта не раньше чем через час, по крайней мере. Горсть рублей прожигала дыру в левом кармане куртки, но он так долго, так долго откладывал их на квартплату. Хлеб есть, вот он, по ту сторону этой запертой двери. Он хочет его — но Фёдору он нужен. Николай неприятно ощущает вес своей шинели, отяжелевшей на плечах. Николай неприятно осознаёт, что толщина стекла в окне меньше тридцати метров. Николай — человек, и поэтому он делает выбор.

2XXX. 22 декабря. понедельник. (солнце уже полностью взошло).

Солнечный свет, пробивающийся сквозь тонкие занавески, будит Фёдора. Он не помнит, когда именно заснул — не говоря уже о том, когда он был в состоянии обернуть вокруг себя одеяло — но сейчас понедельник, и через час или два ему нужно идти на занятия. Он оживляет ноутбук, пролистывая электронную почту, поджимает губы, увидев восторженный ответ от Пушкина, и понимает, что, с Николаем или без него, он не сможет найти оправдания, чтобы остаться в Петербурге надолго. Это осознание заставляет его чувствовать в груди — странно — пустоту, совсем не ту, к которой он привык. Кстати, о Николае… Николая нигде не видно. Значит, переводческое агенство. Наверное, надеется отсудить причитающуюся им премию. Зато видно остывающий самовар и нетронутую булочку-ватрушку в центре стола. Фёдор улыбается. Он достает из буфета свою любимую чашку и нож, наливает чашку холодного чая, отрезает себе кусочек булочки, накалывает его на кончик ножа, чтобы не пачкать руки.

2XXX. 22 декабря. (на закате солнца.)

— спасибо, кстати, за еду. — я… ну, бюро переводов всё же пообещало нам премию! у тебя сегодня закончились занятия, так ведь? — тебе не нужно было её покупать. — а-а-а, что ты имеешь в виду? — мои оценки будут известны только через несколько недель. я не уверен, что нам уже стоит праздновать. — о, ха… ты меня иногда пугаешь, федя! рождество не может наступить сли-ишком рано… и, ну, твои оценки всегда идеальны! — цыплят по осени считают. ты всё ещё хочешь, чтобы я перечитал твоё эссе. это был… вопрос номер два, полагаю? — …из какой викторины? — …забудь, коль.

2XXX. 23 декабря. вторник. (луна на горизонте.)

— Ита-ак, Федя… Николай барабанит пальцами по столу. Фёдор равнодушно перелистывает последнюю страницу эссе Николая, медленно скрепляет всё обратно, стучит концом сигареты о клочок бумаги, который служит импровизированной пепельницей, молча делает долгий, затяжной глоток чая… — О-о-о, ты так гру-уб со мной! — Николай стонет, драматически распластавшись по столу, затем выпрямляется и снова смотрит на Фёдора с широкой улыбкой на лице. — Заставляешь меня, твоего дорогого Колю, вот так ждать? Что думаешь? — Нормально, — говорит Фёдор; высокая похвала, по мнению Николая. — Ты сдашь. И это можно читать, в отличие от твоей обычной скорописи. — Слава Богу, — вздыхает Николай, разваливаясь в кресле. — Это не нудно? — Твои предложения… — Длинные, знаю, знаю. Но мне есть что сказать! — Хм, — пожимает плечами Фёдор. — Как скажешь. — Не то чтобы тебе было много чего сказать, — Николай откидывается на спинку стула, продолжая ухмыляться. — Клянусь, когда мы вместе проходили тот курс истории в прошлом году, профессор практически умолял тебя перестать использовать точки с запятой. — Но я сдал, разве нет? — После того, как пролистал весь учебник грамматики, чтобы доказать свою правоту, Федя! — Николай разражается смехом, прежде чем выпрямиться ровно настолько, чтобы жестом попросить Фёдора вернуть эссе. — Ну-ка, дай мне. Я хочу перечитать ещё раз. Просто для собственного успокоения, знаешь? Фёдор делает паузу. Лунный свет льётся внутрь, но его заглушает искусственный свет от голой лампочки, висящей посреди комнаты. Затем… — Дай мне сначала кое-что попробовать, Коль. Николай лениво зевает. — Правда? Сейчас? У меня занятия с утра, пусть даже у тебя их нет. Фёдор безучастно хмыкает, снова постукивает сигаретой по бумаге; Николай смотрит на него, прищурившись, Фёдор намеренно подносит сигарету к губам, затягивается, затем подносит зажжённый конец к краю тщательно набросанного итогового эссе Николая, и в мгновение ока тот теряет всю свою прежнюю вялость. Он практически вскакивает на ноги, кровь быстро отливает от его лица, он пытается что-то сказать. Фёдор практически пригвождает его к месту взглядом, способным резать сталь. — Почему ты не отпер мне дверь, Коля? — тихо спрашивает Фёдор. Ни один из них не двигается. — Я знаю, ты ведь мог. — Это мой экзамен, Фёдор. — Я знаю. — Фёдор наклоняет голову в сторону, его глаза полуприкрыты в театральной забаве, даже когда Николаю приходится собирать лицо и самообладание обратно в эту тонкую, натянутую улыбку. — И твой тест… хлеб, вчера утром… скрыть это труднее, чем ты думаешь, так ведь? — Что— — Твою способность, Коля. — Сейчас не время называть меня так, — шипит Николай сквозь зубы в ухмылке. — Фокусник никогда не раскрывает своих трюков. Разве не так? — Хватит игр, — жёстко говорит Фёдор. Он проводит взглядом, медленно, целенаправленно, по фигуре Николая, вырисовывающейся в тонких тенях, отбрасываемых занавесками на их комнату, видит его сжатые кулаки, извивы сухожилий, идущие от запястья к локтю, тусклый блеск его глаз; знает, что Николай хочет—может—сделает… — Я не играюсь. — Тогда открой мне дверь, — Фёдор говорит, прикрывая глаза. — Тебе нужна твоя стипендия или, действительно, это просто кандалы, которые ты притворяешься, что не замечаешь? Глаза Николая вспыхивают, он практически перепрыгивает через стол, отчего самовар, невозвращённые учебники и расколотая чайная чашка бьются об пол, а Фёдор уже стоит, глаза сверкают, будто он знал-знал-всегда-знал, и сигарета тлеет и горит, и движется, чтобы поджечь бумаги, и она сжигает, горит, горит— —в—очевидной—пустоте. Рука Николая парит в воздухе, отдельно от тела, его эссе крепко зажато между мозолистыми пальцами; левая рука по локоть в тени толстой коричневой шинели. На его лице выражение, которого Фёдор никогда раньше не видел: сузившиеся глаза, натянутая улыбка, что-то среднее между болью, гордостью, ненавистью и… ах, вот оно, это оживление, которое Фёдор знает слишком хорошо… Фёдор улыбается. — Это невероятно, Коленька. Они снова сталкиваются взглядами. Николай ошарашенно моргает, словно не совсем понимая, чем заслужил такую высокую оценку… И тут он вскрикивает, увидев, что его рука парит в воздухе, отдёргивает её назад, и — хлоп! — из шинели появляется рука, и пальцы, и эссе, и всё остальное. — Блять, — вздыхает Николай, его лицо бледно, он всё ещё крепко сжимает свою работу в руке. Ему удаётся держаться на ногах, хотя его трясёт так, будто он вот-вот рухнет. От холода, голода, адреналина — никто из них не знает. Фёдора это восхищает. — Открой окно, Коля. У нас не так много денег, чтобы можно было вот так тратить эту сигарету. Фёдор садится обратно, скрещивает ноги, подносит сигарету к губам. Он медленно выдыхает дым, который рассеивается на их потолке с разводами, хотя оба они прекрасно понимают, что Николай ещё не сдвинулся с места. Вода вытекает из самовара, учебники лежат на полу мертвенно неподвижно, осколки разбитой чайной чашки Фёдора пляшут бледно-белым на деревянных половицах.

2XXX. 23 декабря. вторник. (фонари светятся в ночи.)

— викторина для тебя, фёдор. — спрашивай. — ты должен был сделать это за день до… ты, ты должен был сделать это. — это была хорошая возможность заставить тебя признаться. — ты знал? — я умею читать мысли, помнишь? — ой… отъебись. я бы сказал тебе, в конце концов. — когда? — в конце концов. если ты так хорошо меня знаешь, ты должен был догадаться, что в первую очередь это был мой выбор — не использовать её. — ну… что-то изменилось, недавно. — ничего не изменилось! — как скажешь.

2XXX. 23 декабря. вторник. (кто-то открыл окно. наконец-то.)

— я имею в виду, такая способность облегчает жизнь. ты можешь делать это где угодно? — это я должен задавать вопросы. откуда ты знаешь? — некоторые вещи просто… не сходились. и вообще… я такой же, как ты. — правда? — полагаю, ты тоже с этим родился. — разве кто-нибудь когда-нибудь выбирал что-то настолько, настолько… — нечеловеческое, ты имеешь в виду. — …да. именно. я не верю ни в бога, ни в удачу, и каким-то образом… на меня свалилось и то, и другое. разве это не просто… очаровательно. — так ты просто… — я делаю выбор. каждый день. не использовать её. — что изменилось? — нет, сначала моя викторина. разве не в этом независимость, фёдор?

2XXX. 23 декабря. вторник. (здесь холодно.)

— Превосходно, — размышляет Фёдор. Он сплетает пальцы под подбородком и смотрит на Николая яркими, яркими глазами, его кожа — бледное молоко и лунный блеск, его тёмные волосы падают свободными прядями на лицо, и в этот момент он… он… он… — Ты идёшь против воли Бога и сражаешься, чтобы утратить себя.

2XXX. 23 декабря. вторник. (здесь холодно.)

— мало кто рождается с настоящей независимостью. ты знал это, коля? я уверен, что знал. николай не отвечает. — значит, ты воспринимаешь свою способность как некие оковы, грех, что-то, что нужно держать на поводке глубоко, глубоко внутри. тебе повезло, что я иногда вижу тебя насквозь, коля. такая тайна убила бы тебя. николай не отвечает. — ты думаешь, что такой выбор связывает тебя с человечностью, так? ты решил бросить вызов своим собственным желаниям, вместо того, чтобы подчиниться чему-то… высшему, в некотором смысле. это достойно восхищения, коля. николай не отвечает. — человечность — это ожидание, и ничего больше, разве не так? смею сказать, что ты подчинился этому! ты невероятный — ты такой, такой невероятный, коля. и ты позволяешь этим гнидам взять над тобой верх. я согрешил—я предал себя—я пострадал—за человечность. николай не отвечает. — коля, ты похож на меня. ты огромный грешник, это правда. но твой самый страшный грех в том, что ты уничтожил и предал себя. ни за что. николай не отвечает. — разве это не страшно? — что ты со мной делаешь? — бормочет николай, бледнея, и внезапная боль сжимает его сердце.

2XXX. 23 декабря. вторник. (здесь холодно.)

Вот что знает Николай Васильевич Гоголь: 1. Он попадёт в ад.

2XXX. 23 декабря. вторник. (здесь холодно.)

Вот что знает Фёдор Михайлович Достоевский: 1. Фёдор Михайлович берёт с собой Николая.

2XXX. 24 декабря. среда. (окно всё ещё не закрыто.)

Солнечный свет, пробивающийся сквозь тонкие занавески, окончательно будит Фёдора. Николая, конечно, нигде не видно. Он всегда просыпался рано, а это было последнее занятие в семестре. Было бы глупо не пойти — особенно теперь, когда он сохранил эссе, над которым бесполезно корпел ночь за ночью. Конечно, у него есть выбор не идти. Он всегда идёт. Фёдор выпрямляется в кресле; ах, это то, по чему он точно будет скучать, когда уедет. Видавшая виды шинель Николая лениво брошена на спинку шаткого стула по его сторону обеденного стола; шарф, перчатки и повязка валяются на диване; самовар, учебники и разбитая чайная чашка по-прежнему плавают по полу. Он уверен, что хозяйка поднимет шум из-за пятна воды, которое, должно быть, просачивается на потолке комнаты под ними. Фёдор улыбается. В последнее время он был ужасно доволен собой. Приятная перемена, думает он. Он не торопится. Он открывает старенькие занавески, позволяя пыльным лучам холодного солнечного света заполнить комнату. Он осторожно, чтобы не порезать пальцы о края разбитого фарфора, убирает остатки своей любимой чайной чашки. Он поднимает самовар, осматривает его на предмет слишком заметных вмятин и ставит на кухонный стол, наполняя водой, чтобы Николай мог заварить свой сожжённый, горький чай, когда Фёдор снова найдёт его. Он сметает пепел со своей стороны стола. Берёт все учебники и складывает их стопкой, от самого большого до самого маленького, рядом с дверью, чтобы хозяйка знала, что их нужно вернуть, когда выселит их за то, что они не полностью платят за квартиру уже третий—четвёртый—пятый месяц; он сбился со счёта, это неважно. Он поднимает шинель Николая, накидывает её на плечи. Она свободно свисает на его худой фигуре; в левом кармане весело звенят несколько рублей, которые Николай держит при себе на чёрный день, в правом — полупустая пачка сигарет и зажигалка. Подхватывает красный шарф Николая. Поднимается по пожарной лестнице.

2XXX. 24 декабря. среда. (солнце нависает, как гильотина.)

— Как ощущения? — спрашивает Фёдор. Николай не удосуживается обернуться. Он в ужасном состоянии: рубашка застегнута лишь наполовину, обычно заплетённые в косу волосы стянуты в растрёпанный хвост, и солнечный свет практически вымывает его, такого же бледного, как и в зимнюю стужу. Одна его рука крепко держится за ограждение из цепей. Другой он сжимает страницы своего последнего сочинения. Они сминаются, портятся, летают на ветру. — Это викторина, Федя? — Может быть. Если ты захочешь, имею в виду. — …человечно, — прошипел Николай. — Этого достаточно для ответа? — Справедливо, — отвечает Фёдор. Его сапоги почти бесшумно стучат по бетону, когда он занимает место рядом с Николаем, глядя на город за прутьями их стальной клетки. Его пальцы в перчатках перекидывают волосы Николая, когда он снова накидывает шарф ему на шею. — Без шинели у тебя даже нет выбора не быть таковым. Твоя очередь. — Вопрос первый, — начинает Николай. — У нас будет больше одного раунда? — Как ты узнал, что я не пошёл на занятия? — О, это просто, — беззаботно говорит Фёдор, начиная загибать пальцы. — Во-первых, ты не взял ни шинель, ни шарф, ни повязку, ни перчатки, а ведь холодно, значит, ты не собирался уходить далеко. Во-вторых, я заметил, что со вчерашнего вечера ничего не убрано; значит, ты рассчитывал вернуться до того, как я проснусь. Ты не любишь беспорядок, который не собирался наводить, в конце концов. Николай с горечью смеётся. — Неужели я настолько предсказуем? — Нет, — честно отвечает Фёдор. — Я умею читать мысли. — О, это вторая часть моей викторины. Значит, это твоя способность? — Моя очередь, — отвечает Фёдор. — Вопрос второй. Хочешь сигарету? Николай шевелится, с его губ непроизвольно срывается удивлённый смешок, он отворачивает голову от забора настолько, что может бросить на Фёдора странный боковой взгляд и вызвать у него тень улыбки. Фёдор в ответ лишь спокойно смотрит на него. — Сигарету? Это вопрос с подвохом? — Слишком сложный вопрос, Коля? — …Какой марки? — Дешёвые, — говорит Фёдор, залезая в шинель Николая, чтобы достать пачку, которую они тщательно растягивали всю неделю. Он прищуривается, чтобы разобрать надпись кириллицей на упаковке. — Беломорканал. — Ты меня обманул, — жалуется Николай, даже когда отпускает забор, зажимает эссе под мышкой, чтобы дотянуться до своего приза. Фёдор прикуривает сигарету — сначала долго затягивается, как всегда, — и передаёт её Николаю. — Для начала, это мои! — Я никогда не отрицал этого. — Тебе не холодно? Фёдор поднимает руки вверх, концы шинели Николая свисают над запястьями достаточно свободно, чтобы закрывать кончики пальцев. — Я надел твою шинель, — улыбка Николая ослабевает. — Верно. Он передаёт сигарету обратно Фёдору, вытащившему руки из рукавов. — Тогда мой третий вопрос. — По— — Думаю, это последний. — Ну, это просто несправедливо, — ворчит Николай. — Почему ты не идёшь на занятия? У тебя ещё есть время сдать работу. Ухмылка Николая расширяется. — Почему бы тебе не намекнуть мне? Если ты меня так хорошо знаешь, Феденька. — Ты не хочешь. — Бзз-зт! Наоборот! — Я так и думал, — ветер стучит прутьями их клетки. — Следующий вопрос, учитывая, что ты всё ещё хочешь пойти. Это из-за стипендии, верно? — Но я выбираю не идти. — Это желание — вот в чём проблема. Успех, в обычном понимании, — всего лишь иллюзия, Коля, — Фёдор смотрит вниз на грохочущий под ногами город. Во дворе университета, несмотря на кусачий мороз, толпятся студенты; они радуются окончанию семестра, радуются тому, что наконец-то наступил канун Рождества. Он слышит, как далёкая башня с часами бьет ровно двенадцать раз; ровное эхо гулко разносится по кирпичным зданиям города. Он чувствует дыхание Николая, резкое, тяжёлое, с трудом вдыхающего холодный воздух на крыше их дома; сигарета, с которой он возится, не очень-то помогает. Он скоро ослепнет, настолько мощными становятся снежные блики. — В конце концов не сильнее ли бросить вызов Божьему промыслу? — Стать… не человеком, ты имеешь в виду. — Скорее, чтобы самому стать Богом, — Фёдор медленно затягивается дымом, смотрит, как он исчезает в полуденном небе. — Ты можешь утратить те части, которые для тебя не имеют значения, но такие, как мы, уже бросают вызов величайшему творению Бога, просто существуя, не так ли? Пауза. Фёдор, ожидая, предлагает сигарету Николаю. Николай— —человек, и поэтому он— делает выбор— и страницы этого проклятого эссе взмывают в небо, хлопают, как птичьи крылья, потемневшие от чернил. Они слабо трепещут на холодном ветру и выглядят почти как живые существа благодаря тому, что их силуэты выделяются на фоне солнечного ореола. Николай долго, долго вдыхает дым — задыхается, на вершине этого жилого дома — и, со всем пылом циркового артиста, сорвавшегося, как Икар, с трапеции—

2XXX. 24 декабря. среда. (12:13.)

— когда разум не справляется, на помощь приходит дьявол! — это был выбор, коленька. это был не дьявол — это был ты. это было… невероятно. — я знаю. — ты должен забрать свою шинель. — оставь её пока. это у тебя анемия, в конце концов. без неё ты замерзнёшь насмерть! — как ощущения? — это… ах… — не торопись с ответом. — позволь мне сначала спросить тебя, умница. — спрашивай. — если я дьявол, но ты ввёл меня в грех, кем становишься ты, феденька? — трудно сказать, так ведь? я уверен, что даже дипломированные теологи затруднились бы. — ну, полагаю, если ты хочешь поиграть в трудные загадки… я всё равно хотел бы получить ответ. давай, лучшую попытку. — сначала подсказку, пожалуйста.

2XXX. 24 декабря. среда. (12:18.)

— Тебе кто-нибудь говорил, Федя? — с чрезмерной точностью Николай кладёт руку под подбородок Фёдора, наклоняет его голову в сторону так, что они устанавливают идеальный зрительный контакт. Его пальцы холодные; кожа Фёдора ещё холоднее. — Боже, ты бываешь ужасно надоедливым, когда так делаешь. — Делаю как? Сигарета падает на землю. Николай давит её — одним решительным ударом — каблуком ботинка. — Задаёшь вопросы, на которые знаешь ответ. Николай наклоняется вперёд, осторожно, и позволяет их губам столкнуться. Фёдор не вздрагивает. Он держит глаза открытыми. Дыхание Николая — с едким привкусом никотина и чёрного дыма; его кожа бледная, вымытая, как тающее на солнце поле снега. Фёдор сдвигает этот ужасный изношенный шарф, нерешительно кладёт свои холодные перчатки на шею Николая, пытаясь притянуть его ближе, и подавляет улыбку, когда Николай испуганно смеётся ему в рот. — Ужасная на вкус подсказка, — хмыкает Фёдор, когда они наконец расстаются. Его грудь тёплая. Голова ледяная. Улыбка Николая светлая, а глаза блестят так, как Фёдор никогда не видел раньше — он знает, знает, знает. — Ну что теперь? Он не человек, и он всегда, всегда выбирал не прикасаться— — Дай мне ещё одну, — командует Фёдор. — Я пока не знаю ответа.

2XXX. 25 декабря. четверг.

(и таким образом, он спасёт человечество от его грехов.)