На улицах Токио нет любви и веры.

со смерти шиничиро прошло уже почти шесть лет, но призраки прошлого не хотят отпускать казутору впившись в него мертвой хваткой. вот и сейчас он стоит в грязном переулке и глядит прямо на светлую макушку, подрагивающие от легкого ветра непослушные пряди. посмотреть в глаза он так не решается. страшно, наверное. сегодня за ним послали андроида. эту глупую маленькую машину можно было назвать таковой только с трудом. упала с двух пуль, никакого интереса, зря только заряжал пушку. лишний раз использовать ее не хотелось, перезарядка, хоть и нужна была редко, требовала полностью разобрать руку. на самом деле ему, возможно, следовало бы быть снисходительнее к предназначению робота, но об этом ханемия задумается гораздо позже. сейчас все его внимание забирает фигура, что все это время безмолвным призраком стояла позади. «почему я все еще жив? тебе стоило выстрелить мне в спину, так же, как это сделали бы остальные. пока было время.» его голос твердый, ни намека на дрожь. однако, он отводит взгляд, кусает щеку изнутри. нервозное состояние граничит со страхом. он закатывает рукав обнажая все предплечье. механизмы, слушаясь одних только мыслей хозяина, выдвигают оружие полностью, обнажая полный размер встроенного в конечность автомата. «я хочу убить тебя больше, чем этого хотят остальные» парирует майки, своим голосом пуская по спине торы орды мурашек. он не видит ничего кроме смазанного красного пятна когда майки бросается к нему. он стреляет вновь, но промахивается. «но ты все еще дорог мне. не думал, что я даю тебе шанс на сопротивление?» посмеивается, тихо и мягко. дуло пистолета угрожающе сверкает прижимаясь к ключицам, казу готов поспорить что он даже не снят с предохранителя. анализ операционной системы, что проходит в доли секунды благодаря новой оптике, это подтверждает. «сегодня. сейчас. я пришел не за твоей смертью» еле успевает договорить прежде чем парень скидывает руку, с разворота дать точный удар у казу получается редко, так и сейчас, мимо, но из-за твердого материала механической руки бьет все равно ощутимо, откидывая майки к грязной стене. прицеливается, но рука подрагивает, накреняется в бок. пуля оставляет только маленькую царапину на чужой щеке. не проходит и секунды, как блондин оказывается в опасной близости. остановить атаку ногой торе удается только чудом. удар пробирает до кости единственной целой руки и ханемия морщится. «смеешься надо мной? я похож на безмозглого дрона, а майки? поэтому ты здесь и хочешь- » его голос прерывается. он слышит шипящий звук и грохот. майки тянет за гудки на другую сторону, притягивает за голову прижимая лбом к своему. «никто не умерт сегодня, ханемия, даже ты.» голоса в голове блондина спорят с высказыванием, он жмурится. не сейчас. их ударная волна сносит их в другую часть переулка. оба дышат тяжело, маленькая битва почти не отняла силы, но они оба не были готовы к этой встрече. в голове рябит цветным калейдоскопом и стеклянным скрежетом. стук черепа майки о бетонную поверхность. «ты мне дорог, манджиро. а я тебе - ни разу.» со вздохом, тихо, но в пустом переулке звучит твердо, отражается эхом о глухие стены. ханемия говорит что то еще, но майки его перебивает. замолчи, не сейчас, не тогда когда он зашёл так далеко. все застывает на несколько секунд, а может минут, часов. прошло только пара мгновений и вокруг двигается только пыль, от упавшей сверху отделки здания. в голове у блондина - фантасмагория из звуков голосов и воспоминаниях прошлого, цель этого момента, этой ночи теряется. разговор тоже. мысли у парня, чьи глаза сияют точно ядовитым желтым, спутанны и скомканы, политы сверху виной и посыпаны обидой, на которую он права не имеет. «что будет когда мы умрем, казутора?» после тишина. горькая, оставляющая холод под языком. как отвечать, если не знаешь что? «мы попадем в ад. вместе?» последнее звучит больше как вопрос, неуверенно и даже жалко. не утверждение. сано только неслышно усмехается. «тогда мне тоже нужно стать убийцей? хочешь?» медленно отходит от парня. избавить от страданий, вечной вины и любви? ханемия думает что он держит его за труса. мысль о том что манджиро никогда не убивал сам, сейчас даже не приходит, не мелькает. в следующую секунду казутора резко движется на майки, но тот легко уворчивается. пулями было бы эффективней, встроенные в руку пушки, такое простое в использовании оружие, но он даже не думает. а стоило бы, на манджиро на самом деле, почти нет защиты. «нет. с искуплением своих грехов я, пожалуй, справлюсь сам. может это ты спешишь туда, к остальным?» последнее почти шепчет. не то что стоит упоминать. не то чтобы у казу вообще были мысли о том чтобы отправить парня к миру иному. были. пять лет назад, так точно. «думаешь рай существует, тора? у меня есть сомнения» казу хочет ответить, но чувствует удар током где то сзади, он переходит от поясницы к шейным позвонкам. онемение колит расползается по всему телу, буд то растение оплетая шипами, не дает двинуться. он задыхается и падает на землю. с немым вопросом майки подбегает к парню, в глазах застывает непонимание. «я недооценил его. убить меня удаленно.» дисплей операционной системы закрывает обзор и мигает непривычным красным, выдает ошибку и показывает увеличивающуюся температуру процессора, замыкание в некоторых имплантах и вирус в системе. «это было самой большой моей ошибкой. прости, моя смерть не достанется тебе, майки» он слабо усмехается прежде чем потерять сознание. какая драматичность, слова становятся последней его мыслью. - он просыпается в белой комнате. свет не щадит глаза, слепит. тора не знал что в трущобах токио можно найти такое место. может, он и вовсе не в токио. мысли прерываются, где то с боку слышен мужской голос. «майки.. почему я все еще жив?» блондин вопрос игнорирует, улыбается, мягко, солнечно. «о, ты проснулся. как ты себя чувствуешь? не знаю стоит мне радоваться или быть разочарованным, потому что ты все еще со мной.» внутренне тора усмехается его фразе. об этом стоило думать после взрыва башни, а не сейчас, когда убить его пытается третье лицо. лицо вполне себе знакомое, кстати. «он ведь не остановится на этом. он захочет убить меня снова. и ты тоже.» вскидывает брови вверх, играет по правилам манджиро, сразу переводит тему. переходит к делу, если быть точнее. «я не думаю что он продолжит. что с тобой, казу?» строит глазки, смотрит туповато, словно и правда не понимает. вот только по его глазам видно. всегда видно, это раздражающее понимание. буд то на него не смотрит мальчишка только вышедший из подросткового возраста, а бог этого мира. казутора не позволяет себе сомневаться что должно быть, так оно и есть. «ты ведь и сам понимаешь. он будет пытаться убить меня снова и снова. это прекратится только если я сам покончу с этим» майки вмиг становится более серьезным. «все они все равно не дадут тебе подобраться к нему.» «кто сказал что я хочу убить его.» ханемия понимает что он впервые спустя пять лет смотрит в глаза манджиро. спокойно и не в пылу драки. последний понимает намек торы не сразу, ничего не отвечает только отводит взгляд. на щеках играют жевалки. ханемия не успевает удивится тому что сано открыто нервничает. времени у него может быть совсем в обрез. «как долго я был без сознания?» «около двух недель.» «и ты все это время был здесь?» «да.» исчерпывающе. в воздухе виснет молчание. оно затягивается почти на минуту. «почему ты не даешь мне умереть?» «ты все еще жив потому что ты - часть чего-то масштабного.» он не договаривает, казу перебивает «ложь.» «это не так. ты часть плана и часть проблемы. ты либо мне помогаешь, либо мешаешь.» майки не отступает «ты можешь справится с поднебесьем и без меня, майки. не лги мне.» казу начинает закипать все больше. «ты серьезно думаешь что я рискну ради этой мести?» держится стойко. «так почему.» срывается, поднимается с подушки полность притягивая блондина к себе. от живой руки и груди отходит пара датчиков. «ты мне нужен. нужна твоя сила, твоя помощь, твоя ценность. ты нужен им. вот почему я не могу убить тебя» сано спокоен, легко открывает, слабые после произошедшего, запястья от многострадальной футболки. «ты просто пытаешься убедить самого себя в этом. я вижу, ты можешь врать себе, но не нужно обманывать меня.» майки не отвечает но во взгляде точно танцуют черти, он опускает взгляд на белоснежные простыни. «может ты и прав. сейчас это совершенно не важно.» казутора вздыхает. откидывается на подушки, все еще сверля блондина строгим взглядом. голова начинает кружиться, нервы, наверное. «и каков твой план?» «наконец к важному. их нужно уничтожить изнутри.» манджиро как бы оживает, хитрый взгляд не сулит ничего хорошего. план был откровенно говоря хуевым. нет звучал он вполне логично. в конце концов они имели дело не с корпорациями, а с такой же уличной группировкой. но игнорировать многочисленные дыры и сырую формулировку казутора не мог. язык чесался сказать майки об этом прямо в лицо и сейчас, пока не поздно. тора не решался. наверняка такие же чувства одолевали остальных ребят, что о плане были уже осведомлены. он мог понять почему промолчал мицуя, но что останавливало рюгуджи ханемия до сих пор не может взять в толк. прошло уже порядка трех часов после разговора. больше белую комнату никто не посещал, места с подключенными портами и детекторами неприятно чесались и раздражали кожу, он стоически терпел их и противное пищание приборов, но в итоге отрубив все к хуям. на самом деле во всем этом он не нуждался, обновленная недавно операционная система легко справлялась с анализом состояния своего хозяина и уведомляла о всех изменения в теле. стоит сходить на перенастройку, многие параметры слетели после взлома. особенно пострадала оптика, что очень удивляет. с рукой почти ничего не случилось, в том что с ней будет все в порядке казутора был уверен больше чем в том что на его ногах по пять штук пальцев. глупое сравнение, но в плавящийся в духоте маленькой комнате и под гнетом терроризирующего его голове белого бетона, ничего кроме глупостей не приходило. голографический дисплей ручного импланта указывал отсутствие подключения к сети, а значит нужно срочно подключиться по личному к ближайшему процессору, дабы вернуть себе мощь мировой паутины, но ох и ах жестокий манджиро сано сказал хер тебе, а не интернет сиди и лежи в этой комнате пока не будешь здоров как бык. впрочем именно быком себя ханемия и чувствовал. он не знает в каких условиях содержаться быки, но дедуля из клана рассказывал ему, что они достаточно буйны, потому и запирались лучше чем остальные животные. верить тому старику или нет - ваше дело, тора вот считает что это худшее о чем он мог вспомнить именно сейчас. мысли о клане неприятно резали и сыпали солью на свежую рану. она кровоточила, пузырилась алым и не собиралась заживать. к грусти майки, эту болезнь не излечить инжектором и новоприобретенными компонентами сворованными у medjapan. в лицо блондину не скажешь, но это было единственной царапиной на сердце ханемии, и ее не зашить как артериальный клапан и не заменишь биохимическими нано частицами. оставшиеся два часа парень провел в болезнинных думах, о клане, о его вальхалле. на самом деле сначала они были «викингами» пафосное название на деле было скорее забавным, но молодым ребятам это казалось крутым и устрашающим. по крайней мере так говорили их ветераны, отцы и матери их семьи, их пристанища для всех одиноких и неприкаянных. «вальхаллой» они стали только потом. когда первым викингам было уже за 60. небесным чертогом себя называла уличная банда подростков. группа сирот и никому ненужных детей что в свое время даже захватила половину синдзюку. долго они там не задержались, ребят прижала корпа и им пришлось умывать не только руки но и лица. каким то образом они, точнее самые отчаянные, попали в пустоши. они присоединились к почти распавшемуся клану. так и родилась новая семья. семья которую смог разрушить всего один человек. один человек и одна история, которую он тянул да собой как неподъемный груз, хвост из вины и ответственности. — они только недавно обосновали новый лагерь. на их прошлые земли позарились промышленники, что было ожидаемо из за близости к станции и городу в принципе. как ребенок не может отпустить свою мать, так и вальхалловцы не могли забыть токио. его улицы, сигаретный дым, запах спиртного что въелся в асфальт и безвкусный, удушающий смог на улицах. но уехать пришлось. не слишком далеко, даже с водоемом, но все равно было немного тоскливо. сам казутора был даже немного рад. нет он был из тех кто больше всех грустил по городу, его душа и сердце все еще были где то там в трущобах у низов шибуи и под мостом в тошиме. однако только скучать не получалось. плечи сковывало страхом и пускало мурашки под затылком, стоило только подумать о возвращении. там, где было закопано под слой пыли и пластиковых банок его сердце, он разрушил все сам. сломал, разбил. первые два года от съедавшего чувства вины было спасение - озлобленность на друга, что оставил его. не сдержал своего главного обещания, которое дал прямо на крови, шрам на ладони, кстати, саднило в редкие дождливые дни. уже повзрослевший тора каждую ночь видит полные ненависти глаза, темный взгляд в котором отражались его собственные, разбитые и потерянные. гнев ушел, его сменила острота в животе, сворачивающая кишки и горечь под кадыком. однако даже это - постепенно уходило. на его лице сейчас часто играет улыбка, глаза стали мягче, спокойнее. весь вид ханемии говорил о покое. только редко, особо холодными ночами, он становился хмур. новая жизнь, жизнь кочевника ему нравилась. это не было чем то, к чему лежало сердце, но новообретенная семья была пусть и не самой теплой и дружной, но достаточно уютной. постепенно она становилась родной. в группировке этому всему не было место, но тут, в дикой природе, среди песков и высохших рек, им ничего другого не оставалось. так появилась некая нежность. о такой рассказывали когда то ребята из тосвы, те у кого была любящая семья. на лице у торы появляется улыбка. закаты вне города всегда красивые, завораживающие и на друг друга не похожие. казалось бы, за столько лет можно уже и привыкнуть. но небо удивляло каждый раз как в первый. сегодня оно пестрило алым, переходящим в яркий оранжевый. облака окрасились в нежный розовый. сегодня они мягкие и редкие. днем это было не на руку им, пекло нещадно, сейчас ведь конец июля. ян это не нравилось. она любила лето, солнце и отсутствие надобности в теплой одежде. но жару не выносила и ханемия был в этом с ней согласен. сегодня они почти весь день сидели под навесом из плотного брезента рядом с вентилятором, который тора сам привел к жизни. сидели только вдвоем, не подпуская никого из ребят, только пару детишек что забегали к ним охладится на пол часа. тора детей не очень любил, но был очень нежен с ними. в его детстве почти не проявлялась забота, но это породило не черствость, а трепетность к меньшим. ян часто шутила про то что нет, никаких детей мой тигр, бери сиротку и воспитывай, а я быть матерью не подписывалась. на самом деле это все были шутки, он понимал, с его ментальным состоянием никакое воспитание он дать не сможет. его девушка в принципе была очень забавной. и в этом по своему очаровательной. шуджи часто говорил о том, что в их отношениях тора как песик на коротком поводке, но не то чтобы кожа ошейника его душила. ханемия не подпускал к своему сердцу людей, держался на расстоянии но она смогла пробить стену без особых усилий, кроме нее он доверял пожалуй только ханме. с последним они прошли достаточно много вместе, он рядом - уже как данность. ян же была как ураган, настойчивый и яркий. открыться ей было трудно, но тора ни о чем не жалеет. многие кошмары, призраки прошлого и пауки, что сплели паутину овившую его душу, которые он решил оставить только для него самого, были вверены в ее заботливые руки. ее любвеобильность сносила как цунами, в начале это даже пугало. активная, каждый раз придумывающая что-то новое, шутящая и к месту и нет. в самые страшные времена ее юмор помогал отвлечься, расслабиться. за это многие любили девушку-катастрофу их клана, хотя некоторые, особо душные персоны часто выказывали недовольство на счет ее юмора и выходок. в такие моменты казутора всегда вступался за ян, хотя, если честно, ей совсем не нужна была защита или помощь. в их отношениях стражем была она, в любой удобный и не удобный момент утягивая в крепкие объятия и подтягивая окрашенную желтым макушку для показательного чмока. когда жаркий день подходил к концу, ян вспомнила о гитаре. с ней была забавная история. тогда, в заброшенном поселении, они бродили по пустому дому в поисках чего то полезного. слишком много вещей в фургонах и тачках не помещалось, у кочевников должно было быть только самое необходимое. однако досуг - один из самых важных аспектов в жизни человека. тогда они нашли гитару. акустическую, из дерева. полностью целую, даже со струнами. никто из них двоих играть не умел, но девушка очень старалась сыграть пару аккордов. когда-то, подростками, их учил старичек джей. на самом деле брынчать умело не мало ребят, но ян никому не отдавала их с торой находку. в том апреле они убегали по пустынной трассе от местного полицейского, что заправлял городком в паре миль от брошенного поселения. тогда кросы девушки совсем стерлись, а ханемия подарил ей новенькую пару обуви. они оказались ему немного маловаты, мог разносить конечно, но сделать подарок любимой было приятно. они не часто выбирались к цивилизации, чтобы сделать покупки. потом они сделают памятные надписи на этих кедах нестираемым маркером. спустя год пальцы девушки уже бегали по струнам, играя несложную мелодию, под незамысловатую песню ее же авторства. ее кстати, она посвятила тигру. звучит последний аккорд, девушка звонко смеется, передает цветную и разрисованную гитару казу. тот неловко пожимает плечами, кладет ее рядом. после такой красивой песни его неуклюжие попытки только попортят атмосферу. вокруг тихо. соклановцы ложатся в закат и встают с первыми лучами солнца. только эти двое могут сидеть до полуночи, рассматривая звезды. последние пол года ханемия учит девушку созвездиям. ночь - время откровений, и даже такая как ян бывает серьезной и трогательной. все таки тора особенный. она проводит рукой по шейным позвонкам ниже, туда где на границе с тканью футболки вбит под кожу рисунок. свирепый тигр, но ян считает что на татуировке у зверя очень трогательный и ранимый взгляд. взгялд того кто готов напасть, но вонзить зубы в плоть боится. причинять боль не хочет. считала.