.
27 ноября 2021 г., 13:11
Было проще жить и в целом существовать, когда я был ребенком, совсем еще мелким, тупым и крошащимся, как кусок цельной породы. Сидеть в ногах у матери, закутавшись в ее пахнущие дымом и фиалками юбки, слушать ее и других леди щебет, играть с этой маленькой, упругой и живучей девчонкой (Эмма, кажется?.. Эммочка… Неважно). Все было проще. Учиться было проще.
Но нет, я ж какого-то Странника вырос, я же не мог всю жизнь сидеть у матери на коленях, дышать ее волосами и шеей, чертить буквы, учась писать. Зачем-то вырос из кокона, меня заставили учиться (Странник свидетель, надо было провалить экзамены, признали бы полоумным принцем, да и дело с концом… Хотя нет, не вышло бы, отец…), так зачем? Зачем, Роб? Зачем? Чтобы отец всю жизнь твою тебя за шкирку, как котенка, об стены кидал?
Как всегда, подойдешь к нему, а он там что-то пишет, скрипит пером из железа, чернила брызгами по столу, нос едва не в бумаги. «Отец, я…» — а дальше говори, что хочешь, что душа пожелает, до чего твой разум гнилой додумается. Отец, я… Убил девушку. Отец, я… Ухожу с бродячим цирком, не поминай лихом! Отец, я… Сегодня показал ужасные результаты. А вот тут же все, конечная, он взъерепенится, как бык, учеба — святое, ты что, козел, династию подставить вздумал?
Не замечает и ладно. Жизнь хороша. Балы хороши. Учи, существуй.
*
Странная штука — болезнь, да? Простуда, тебя колотит, насморк, кашель, который разрывает легкие, температура скачет, как ненормальная. Туберкулез (чернь называет это совсем не изящным, грубым, как и их ладони, словом «чахотка») так вообще ужас, у дам, у юных дам вся грудь может в один неаккуратный чих окраситься атласной шалью в крапинку. Болезни — это что-то такое, что-то видимое, чувтвенное, «ах, вот голубчик, болеет». Когда мне пожимал руку лекарь, прибывший из какой-то деревни, славящейся своими травами, настойками и всем прочим целебным, то посмотрел на меня, как на дохлого котенка, и мягко, ласково, как умеют лишь лекари и матери, прошептал: «Мне жаль». Еще говорил что-то про «… болезнь совсем странная, других за собой не тянет, чахнет сам…» Мне просто, видимо, суждено зачахнуть, по частям выплевывая легкие. А я не могу так. Не хочу, чтобы другие видели, как я увядаю. Это недостойная смерть. Отцу наплевать. Повозился, конечно, пытался фальшиво мне что-то сказать, взбодрить, но я ведь вижу, что ему абсолютно пополам. Мы оба лгуны и притворщики, а тут уж рыбак рыбака. Посланники снарядили мне коня, я сменил тетиву на луке. Погулял с Розой (ее щеки всегда становятся пунцовыми, закатными, когда я ее приобнимаю. Приятно), вместе с Агатой своровал из столовой яблочный пирог (у нен такой громкий смех, а еще она широко улыбается, так, что в уголках глаз собираются морщинки), посидел с Эдвардом в библиотеке (он читал что-то скучное, но его дыхание успокаивало). Волнуюсь.*
Я у какой-то деревни сейчас, руки дрожат, холод собачий. Зачем я продолжаю это писать? Не знаю. Мысли нитями вытягиваю и на бумагу кладу, зачем, правда, даже не представляю. Мама, прости, я вернусь, обещаю. Отец…*
Сейчас день, сижу на коне, пока парень снизу договаривается с торговцем о стоимости… Кожаных ремешков?.. Ладно, не суть. О, кстати о парне. Он простая чернь, к тому же беден. Бродяжка, весь скособоченный и хромой, клюнувший на меня, человека, выглядящего просто, но имеющего богатство в виде старинной застежки на плаще. Я был не против довести его на своем седле до следующей деревни. К тому же, я забрызгал, кажется, его единственную рубаху кровью, когда словил приступ кашля, так что посчитал весьма благородным свое предложение довезти его без всякой платы. Меня поразило то, что когда я начал кашлять, согнувшись едва не пополам, он подошел ко мне и обнял за плечи так, что я просто кашлял ему прямо в грудь. Он шептал что-то, я не помню что, но точно нечто успокаивающее и теплое. Если бы не он, то я бы, наверно, загнулся бы в той темной подворотне и меня бы замело снегом. А так — он довел меня до таверны, оплатил номер (и себе, и мне, один, с двумя койками. Залез мне в карман за монетами, но ладно, думаю, это простительно.) Когда я проснулся и все осознал, то начал возмущаться, на что он с надменным (на лице черни это выражение выглядело нелепо) лицом ответил, что богатую застежку надо бы отстегнуть — внимание привлекает. Я счел это разумным. Болезнь — такое отвратительное явление. Ненавижу приступы кашля, рвущего глотку, ненавижу вкус железа во рту, ненавижу свое состояние беспомощности. Будто бы во дворце я бы мог быть полезен — все равно помру скоро. Эдвард будет отличным королем, красивым, статным, обаятельным, умным… Все, тебя хвалить хватит, пожалуй. Ты и без того любишь бахвалиться. Кажется, дневники принцев обычно романтичные и светлые, а у меня тут одни лишь стенания о том, как все плохо. Что ж, добро пожаловать в реальность, герой-неудачник.2 травня
«Я помог тебе в отместку за твою помощь, и, так уж и быть, ты должен знать, с кем провел эти два дня. Я младший принц по имени Роберт, сбежавший из дворца и теперь преследующий высокую цель». Какая должна быть реакция? Я ожидал как минимум восхищения. На колени даже падать было не обязательно, но этот парень лишь поднял свои темные брови куда-то под ярко-рыжую, как шубка лисы, вихрастую челку, и едва заметно кивнул, на мгновение опустив уголки своих алых, искусанных губ. Выглядело как «о, вау. Ничего себе», сказанное между прочим. Еще меня слегка выводит из себя тот факт, что он примерно одного роста со мной. Даже не так — если бы он не кособочился из-за своей ноги, то был бы выше. Ужасно. Я бы не вытерпел его этих насмешливо-нежных взглядов, если бы он посылал их мне свысока. «Принц ты или простой лесной охотник, — прокряхтел он, укутываясь в свой полушубок, — мне наплевать, главное, что тебе помощь нужна, как и всем людям живым». Пламя костра переливается на его бледной щеке. Красиво. Когда он спит, то его лицо похоже на нечто, вылепленное из воска. Он забавный, фокусы у него тоже интересные, а фокусы с картами завораживающие. Говорит красноречиво и складно, красиво, я бы даже сказал. Историй тысячи и тысячи. Его бы во дворец на какую-нибудь должность, такие обычно далеко ходят. Ну или хромают. Кого я обманываю? Себя, Роб. Себя. Никакого дворца, забудь. Надо бы начать датировать все записи. Я делаю их быстро, когда уверен, что рядом никто не видит и не слышит меня. Выговариваться бумаге довольно приятно.4 травня
Мысли о дарах меня всегда вводили в ступор. Разве нельзя научиться что-то делать до такой степени, что и не отличишь от работы мастера? Когда я, особо ни на что не надеясь, спросил это у рыжего (который, как выяснилось, имел, кажется, вовсе женское имя «Джетт»), он пожал плечами. Почему-то он решил, что теперь вполне себе может быть моим спутником. А я почему-то принял это как факт. То ли тоскливо одному, то ли во мне пело тусклое благородство. Джетт из тех, кто на удар подставляет другую щеку. Он прямо называет себя слабаком. Вот уж кто живет себе и живет. Нашел на доске объявлений свой — очень плохо — нарисованный портрет с припиской «Пропал младший наследник на королевский престол, Роберт Олден». За меня готовы были отвалить тридцать золотых монет. Удивительно, что рыжий, возившийся со мной и которому явно нужны были деньги, не спешил сдавать меня посланникам. Победил в каком-то нелепом конкурсе, стрелой сбив с крыши флюгер, выиграв бурные аплодисменты и старинное украшение в виде хрустального дерева. Не знал, куда его деть, но рыжий сумел продать его за три золотых. У него чудесно подвешен язык.7 травня
Джетт путешествует без цели. Ну, он так мне сказал, хотя прекрасно понял, что я в это не поверю. Цель у него есть, не зря же он блуждает по королевству и заглядывает в каждую таверну, где показывает фокусы — даже показал мне, как на самом деле происходит фокус с исчезновением монетки. Я никогда в жизни не был столь разочарован, но и взбудоражен в одно и то же мгновение. Словно бы Джетт приоткрыл мне сундук с тайнами фокусников, которые передавались из поколение в поколение, из уст в уста. Я представить себе не мог, что за пределами дворца так грязно, пьяно и темно. О, о Джетте. Он мне нравится. Похож на лисенка из-за своих глаз, улыбается всегда широко и красиво. Роза бы сказала, что он — осенний. Забавно, как мнение о человеке выстроилось у меня в голове: сначала я думал, что он — обычная чернь, недостойная даже моего взгляда, но сейчас я смотрю на него и думаю, что он приятный парень. За жалкое количество времени, проведенного вне дворцовых стен, засыпая в трактирах и слушая его сиплое сопение под боком, я понял, что такая жизнь мне нравится. Весь день проводить в пути, наблюдать за природой, за тем, как весна начинает обретать власть, ложиться иногда на изумрудную траву. Странствовать очень интересно и красиво, заниматься этим без цели. Будто цель есть, но где-то не тут. Где моя цель.10 травня
Как выяснилось, в разных лесах разные звери и их повадки. Я почему-то чувствую что-то, похожее на искреннее счастье, но довольно тихое, когда возвращаюсь на поляну к Джетту, который уже успел развести костер, с уловом в виде зайцев, куропаток, гусей или перепелок, соболей. Отдельный вид триумфа — охота без громких приступов кашля, когда лук дрожит в руках, наконечник стрелы скачет, как обезумевшая лягушка, а добыча уже мчится далеко-далеко. Мне нравится, что я уже перестал быть принцем, королевская судьба у меня лишь в крови, а так я простой бродяга в пыльном плаще, тонкими косами в волосах, с болтающимися на поясе кинжалом, луком на плече и колчаном на бедре. Не даром во дворце занимался стрельбой из лука. Эду больше нравилось фехтование. Объявления о пропаже все еще выводят меня на нервы, но Джетт успокаивает, говорит мне надеть капюшон и вести себя спокойно. Я ему верю. Он-то умеет скрываться от посланников. Тут и там разговоры о потерянном принце.11 травня
Джетт абсолютно спонтанно, спустя чуть больше недели наших совместных странствий, спросил про мою болезнь. Я бы хотел ответить ему так же, как мне ответил тот лекарь, но его тяжелые слова напрочь выветрились из моей головы, так что я ответил максимально просто. Кажется, как-то так: «У меня запущенная стадия туберкулеза, но какого-то странного, который не передается, но все же смертельного. Так что жить мне осталось недолго, очень недолго». Джетт кивнул. Между его бровей залегла тень. Сегодня ночуем под открытым небом. Звезды красивые.14 травня
Лежу на кровати в комнате трактира, пока Джетт показывает внизу фокусы, перед этим перевязав мне рану на груди. Дело было так: я вышел на охоту, так как хозяйка трактира случайно уронила, что ей для каких-то своих целей (то ли для коврика, то ли для одежды) необходима волчья шкура. Мы с Джеттом рассудили, что принесенная ей волчья шкура сумеет расколоть лед в ее сердце (у нас просто в карманах остались сущие гроши, а три золотых Джетт хранил, как зеницу ока, потому что они относились к его цели (я не настаивал, захочет — сам скажет). Ночь, лес, ветер, ощущение свободы и спокойствия. И кашель, громкий, рвущий легкие, заставивший меня согнуться, вжавшись лбом в землю. Когда я резко выпрямился, то тут же все словно взорвалось — громкий лай, рвущее ощущение в груди и боль, зверская. Я не помнил, что происходило, но тушу все же доволок, зарезав волка ножом. Бил вслепую. Помню, как волк пытался впиться мне в глотку, помню его рычащую пасть, склонившуюся над моим лицом, помню, как его горячая кровь брызнула на меня. Джетт сказал, что, увидев меня на пороге, всего в крови и с разорванной рубахой, хозяйка всполошилась и в обмен на шкуру сдала комнату без платы, еще и ужин выделила. Повезло так повезло. Джетт хлопотал вокруг меня, зашивал мне эти три рваные царапины, идущие поперек. Даже влепил мне пощечину, когда я сказал, что можно со мной и не возиться, все равно ведь умру. Это было так резко: вот он склонился надо мной, корпит над моим телом, брови чуть нахмурены, губы чуть изогнуты — и спустя секунду после моих слов эти алые губы поджались, брови сдвинулись, и его ладонь рассекла воздух. Мне стало приятно. Нет, не из-за того, что он мне врезал, а из-за того, что он, оказывается, волнуется обо мне?.. Мне понравилось это испытание в моем приключении. Теперь это больше похоже на какую-то книгу про поиск себя как личности. Может, моя цель в поиске себя? Снизу смех. Я слышу веселый, звенящий голос Джетта. Топот. Успокаивает. Раны болят, отвратно ноют. Кашлять с ними безумно больно.15 травня
Обычно мы пускались в путь по условному плану — я запрыгивал на коня, подавал руку Джетту, и он, впившись в нее цепко-цепко своими худыми пальцами, запрыгивал мне за спину, устраиваясь то грудью к моей спине, уперевшись мне согнутым коленом в поясницу, то спиной к спине, устроившись ногами в сумках, перекинутых через круп Снежка. Снежок первое время ворчал, ему не нравилось везти на себе двоих людей, еще и сумки впридачу, но потом привык. Его расслабляли истории тщедушного Джетта. Может, потому что эти истории дейстовали расслабляюще на меня. Но сейчас я не смог нормально залезть на коня — грудь отозвалась болью и пару швов распустились, оставив маленькие пятна крови на рубашке. Джетт предложил остаться тут на недельку, но я отказался — слишком это противоречило нашему образу жизни. Вернее, я препирался по началу, но в итоге Джетт все-таки уволок меня сюда, в эту же комнату. Две кровати, стол, два стула, сундук, полки, вешалка и большое окно с большим подоконником. Стол завален бинтами, нитками и всем прочим, чем Джетт пользовался для того, чтобы меня залатать. Сам он ушел на рынок. Волнуюсь. Поговорил немного с хозяйкой постоянного двора, отвернувшись к стене, пока она прибиралась в комнате (мол, в благодарность за шкуру). Приятная женщина. Обсудили ближаший лес и волков, настоял на том, что лекаря звать не нужно, она оставила мне какой-то отвар, который я сначала пил с опаской, ведь кто знает, чего можно от нее ожидать, но потом понял, что этот отвар, пахнущий терпкими травами, разливается в груди приятным теплом. Меня не тянет во дворец, не тянет к друзьям и Эдварду. Я эгоист? Они волнуются? Помнят, как я выгляжу? Неважно, мне кажется, через месяц все обо мне забудут. Думаю о том, чтобы остепениться где-нибудь. Надо обсудить это с Джеттом. Он стал мне другом. Хорошим, крепким. Интересно, он думает обо мне так же?.. Может, я для него просто запасной вариант? Он ведь в любой момент может просто сдать меня посланникам. Какие же отвратительные мысли. Немного подровнял стрелы. Стою перед зеркалом. Так странно, прямо-таки до нервного смеха. Зеркала во дворце отражали парня с улыбкой на аккуратных губах, с нежным, румяным лицом и аккуратно причесанными песочными волосами, отливающими золотом, которые волнами обрамляли лицо. Это зеркало, чуть пыльное, отражало бледного парня с мешками под глазами и блеклыми веснушками, от чего лицо напоминало череп. Губы потрескались, на щеке шрам, волосы торчат во все стороны. Я как мог пальцами расчесал это недоразумение, заплел на висках косы и закрепил их тонкими полосками из кожи. Прилично. Во дворце меня бы приняли за сумасшедшего лесного лекаря или охотника. Принц-охотник. Принц-бродяга. Звучит недурно, да? Даже романтично. За окном тучи. Кашлять очень больно. Кажется, разошлись швы. Надо бы чем-то себя занять. Наточил все ножи и клинки, наконечники стрел. Во дворце мои ладони были нежными и аккуратными, они не знали ничего грубее пореза бумагой или неосторожных движений на тренировочной площадке, когда рукоять лука оставляла едва заметные мозоли, а пальцы на правой руке чуть ныли. Сейчас мозоли на моих ладонях явные, костяшки потрескались, кожа на пальцах одубела, стерлась об оперение стрел. Теперь меня при всем желании нельзя назвать белоручкой или неженкой! Прямо за стеной раздаются женские стоны и однообразный ритм изголовья кровати, стучащего о стену. Мне неловко и мерзко, я весь красный. Не думал, что подслушенная чужая страсть пробудит во мне тошноту. Стараюсь переживать приступы кашля как можно тише, стараюсь в общем вести себя так, будто меня нет. Думал о том, чтобы выйти куда угодно, лишь бы дальше от этих звуков, но это было бы плохим решением. Нашел какую-то книжку в сундуке. Чепуха. Успокоились наконец. Дождь пошел. Книга действительно ужасная, но за неимением других вариантов, чем себя занять, читаю ее при пламени свечей — уже поздно. Где Джетт?.. Когда Джетт вернулся, то тут же рассыпался извинениями, снял мокрый плащ, принялся виться вокруг меня, как обезумевшая лиса, сменил мне повязку и снял швы, отметив, что я уже выгляжу получше. Со мной тогда (и сейчас, когда Джетт сопит на соседней постели) творилось что-то нелепое — да и я прекрасно понимаю, что. Когда он вытер руки о полотенце и закрыл мою грудь одеялом, то посмотрел на меня этими своими невозможными темно-зелеными, как хвоя, глазами, изогнул алые губы в улыбке. В книгах такие мгновения описывались примерно как «ее грудь замерла, вдох потерялся где-то в грудной клетке, а в лицо ее бросился жар». Это приятное ощущение. Я, сбежавший из дворца принц с неизлечимой болезнью, с клеймом трупа, высеченным на ребрах, наконец-то ощутил что-то теплое в груди. Урааа.16 травня
Наконец-то отправимся в путь Я погладил лису. У них мягкая шерстка. Джетт притворно обиделся, надув губы, и я, сквозь смех, стараясь сохранить серьезный тон, спросил, от чего, на что он ответил, что я мог бы и его погладить. Так глупо и по-детски, но мне стало легко и просто. Страшно и волнительно было говорить с Джеттом на тему «а ты случайно не собираешься сдать меня посланникам и получить тридцать золотых?», но все же мы поговорили. У меня до сих пор бабочки в животе от того, как он взял меня за руку, погладил большим пальцем мое запястье и сказал, что никогда бы этого не сделал, что я стал ему другом, а друзей не бросают. Я чуть не заплакал. Да, такие слова могли бы быть обманом и уловкой, но я хватаюсь за любую возможность быть счастливым. Легкомысленный. Спим под звездным небом. Джетт привалился ко мне. Он всегда засыпает раньше. Не сдержался и коротко коснулся губами его макушки.17 травня
Я пытаюсь не цепляться за жизнь, понимаю, что скоро она меня покинет. На мгновение меня пронзил страх — я ведь умру, точно умру… Ну и ладно. Умру. Это же не страшно, я встречу всех своих предков, пускай и был принцем довольно недолгое время. Надеюсь, они меня примут. Лишь спустя где-то месяц после моей смерти королевство поймет, что я скрылся где-то за скалами, либо найдут мой холодный труп. Эдвард, ты, наверно, будешь плакать. И Роза. Агата, мама, последите за ними, вы крепкие. Мне грустно, что я вас вот так оставил, но я не могу загибаться в этих пыльных стенах. Мне нравится охота, мне нравится ветер, мне нравится свобода. Когда-нибудь королевство станет свободным, наполнится дарами, найдется наконец избранный, и мы все будет иметь цель. Живую, дышащую. Моя цель в том, чтобы спокойно умереть, цель Джетта в том, чтобы заработать десять золотых. Я рад, что наткнулся на него. Рад, что он стал мне другом и что, возможно, умру не в одиночестве. Смерть кажется мне романтичной, когда она будет происходить не во дворце, а под небом. Не хочется возлагать на Джетта ношу в виде умирающего принца и друга, но по другому я не могу. Прости, Джетт. Заехали в деревню, Джетт закупился вяленой говядиной «Тебе нельзя с такой раной охотиться, еще чего!». Мне льстит его забота, хотя я уже должен был привыкнуть. Смерть уже близко — последнее время кашель навещает меня чаще, рвет мое горло, крови теперь много, а легкие пылают. Каждый раз, когда я вжимал лицо в сгиб локтя, Джетт клал мне руки на плечи и прижимал к себе, шептал своим этим приятным голосом, что это ничего, надо прокашляться, будет лучше, может, отвар поможет. Ничего мне уже не поможет. Страшно ждать смерть.18
Пару слов о моем привыкании к такому ритму жизни: во дворце было проще, точка. Я к тому, что там ты вставал, шел в душ или принимал ванну, неспешно мылся, чистил зубы, одевался, шел завтракать… А в путешествии такого нет — ты встаешь дай Барс не мокрый от росы, умываешься водой из фляги или где-то в ближайшем ручье и все, в путь дорогу (иногда мыть надо было еще и Снежка, если его недостаточно добросовестно почистили в конюшне). Полностью помыться можно было или в реке (вариант отметается — слишком это грязно и смущающе, а сейчас мои швы слишком слабы для такого), или на постоялом дворе. В тазике. Эй, Эд, ты бы выдержал? Ставлю две золотых на то, что и дня бы не продержался. Джетт перед тем, как лечь рядом со мной и начать самозабвенно сопеть, рассказывал мне сказки. Яркие, светлые, про дружбу и семью. Он, вообще-то, часто рассказывает их, заполняя своим голосом ветренную пустоту моих мыслей.19
Джетт разрешил мне охотиться, ура. Сижу, привалившись к дереву. В этом лесу, который располагался, если мое чутье меня не подводит, восточнее Хейверхилла, тихо и спокойно. Высокие хвойные деревья, растущие тут и там кусты зверобоя, мяты и лимонника. Застрелил пару зайцев, шубку можно продать. Как же тихо. Солнце, мягкое. Пригрело щеку и макушку. Все кругом изумрудное, светло-зеленое и золотое. Золотые залы дворца с этим не сравнятся, они искусственные, они красивы по-своему. В этом лесном дворце как-то приятнее. Нет пыли и запустения. Я знал, что Джетт вор, безусловно, он не раз при мне взламывал замки и прикарманивал всякие вещи по мелочи (деньги и что-либо ценное мы никогда не крали). Я рассудил, что мне осталось недолго, и раз уж я стал сбежавшим принцем, который нашел утешение в охоте (это звучит чересчур романтично), то почему бы мне и в воры не податься? Я поговорил об этом с Джеттом, и он (не без скепсиса) разложил все по полочкам — так, что сумел осадить мой пыл. Говорит, что сам учился этому с рождения, и это очень сложно, да и пальцы у меня ловкие, как сухие ветки. По сравнению с его аккуратными, худыми и тонкими пальцами мои действительно выглядят грубо. В общем, воровство он мне запретил, говорит, что и сам этим занимается только в крайнем случае. Я его понял. Мой порыв податься в воровство потух. Ну ладно. Я и так счастлив. Жаль, что я не писатель. Волшебно, наверно, уметь выражать свои мысли на бумаге верно и правильно, досконально точно, так, чтобы они задевали сердце. У меня в голове сотни мыслей роятся, а на бумаге даже не треть. Из всего роя лишь две-три жалких, дохлых пчелы. И кровавые подтеки.20
Мы устроили привал в каком-то совсем прекрасном месте. Почему нельзя то, что я вижу, во всех красках и великолепии перевести на этот лист?.. Блестящая, почти черная, изгибающаяся лента реки, пасмурное, темно-серое небо, безветрие и холод, вся природа вокруг словно выцвела, яркими оставаются лишь волосы Джетта, который сейчас варит какую-то похлебку. Так тихо и спокойно, я даже не ощущаю никакой тревоги, будто я дома. Наконец-то я дома. Щеки у Джетта до сих пор пунцовые от того, что я коротко поцеловал его в висок, я даже с тридцати шагов вижу его красные уши. Он сам иногда касается меня намеренно не по дружески, а стоит мне перейти к резким действиям — стесняется. Я чувствую себя рядом с ним как-то легко и непринужденно, плавно. Не знаю, точно ли это влюбленность. Но каждый раз, когда он возится с моими ранами, наши взгляды встречаются. Как бы смазливо это сейчас не прозвучало (или не было написано?.. не суть), но в такие моменты я желаю в его темно-зеленых глазах утонуть, задохнуться. Именно в них, в этом хвойном, пасмурном царстве. Приняли решение доехать до таверны, потому что погода обещает ливень и грозу, а мне «совсем болеть нельзя, а то копыта откинешь раньше положенного срока». Ах, Джетт, если бы ты знал, что положенный срок и так уже совсем скоро подойдет к концу.21
Удивительно, как наша рутина, состоящая из замкнутого круга, выглядящего как часто сумбурно перемешанное «подъем, дорога, охота, привал, трактир, фокусы, сон», стала для меня родной и нужной. Все жду, когда мне это надоест. Жду с тихим страхом. А еще я внезапно осознал, что без Джетта я бы не приучился к такому образу жизни: я бы, наверно, так и остался неженкой, которая боится испачкать ладони. Когда какой-то пьяный мужчина довольно резко обратился к Джетту, он тихо, незаметно нащупал и сжал мои пальцы, хотя выглядел спокойным и так же спокойно, с улыбкой ответил на вопрос мужчины, который всего-то хотел спросить, откуда он будет. То, что Джетт видел во мне опору, оказалось приятно, очень.22
Разговоры о потерянном принце улеглись, что не может не радовать. Казалось бы, обо мне забыли, какой ужас, мне должно быть грустно, но неа. Мне показалось, что я видел в толпе на площади маму. Не стал подходить, просто ушел. Если она меня и заметила, то сама все поняла. Надо забыть об этом. Это очень горько. У меня просто паранойя. Завязался спор о манерах, говорили о девушках, о том, как с ними общаться, и я для наглядного примера взял запястье Джетта, наклонился и коснулся губами его костяшек. Он засмущался. Я тоже. Какие же мы идиоты. Почему я улыбаюсь?.. Мам, Эдвард, Роза, Агата, я скучаю. Я вас люблю, правда, очень сильно, пусть Барс будет свидетелем.23
Я их оставил, я и Джетта оставлю. Ничего не сделал, никем не стал, ничего не добился. Поступил как слабак — не выдержал, сбежал из дворца, отрекся от семьи и друзей.24
Я совсем запутался.25
Кашель был долгим и громким. Больно до темноты перед глазами и дрожи по всему телу. Не выдержал и расплакался — от боли и жалости к себе. Я жалок.27
Вчера никуда не ехали — мне было плохо, я весь день пролежал в постели, да и сегодня спал бóльшую часть дня. Уже скоро. Почему все происходит так быстро.28
Я надеюсь, умирать не больно. Во всех книгах это описывалось по-разному, но всегда — спокойствие, темнота и утешение. Мое тело пытается сопротивляться, но бестолку. Мне настолько было противно лежать в той таверне, что я буквально уговорил Джетта уехать, и мне жаль, что он прекрасно понял, почему. Джетт смотрел с жалостью на то, как я, сгорбившись на коленях, выплевывал на траву кровь, похожую на алые маки. Он не подходил. Если бы он подошел, я бы начал орать и плеваться ядом. Или плакать. Мне жаль всех, но не жаль себя — может, оно и к лучшему, что я умру где-то в стороне, незамеченным и безымянным.29
На ужин была рыба и украденное из таверны вино, которое лишь чуть-чуть смягчило мое разодранное горло. Джетт ушел за хворостом, а я лежу, закутавшись в плащ. Меня колотит, бросает то в пламя, то в ледяную реку, карандаш держу с трудом. Простите все, простите, мне жаль, мне так жаль. У Джетта на лице скорбь. Перед тем, как лечь, он поцеловал меня в горячий лоб, коротко отметив, что я выгляжу неважно. Мы оба поняли, что это «неважно» означает «мне жаль». Тихо, спокойно. Ничего не слышу.30
Мне дали совсем немного времени, чтобы сделать последнюю заметку. Наверное, стоит рассказать по порядку — как никак, это завершающие слова моего дневника. Я отпросил у Джетта поход на охоту, и он меня покорно отпустил, оставшись у костра. Дальше я, чуть хромая на слабых ногах, ходил по мрачному из-за пасмурной погоды лесу, увидел зайца, вынул стрелу, натянул тетиву… И закашлялся. В горло будто вставили меч, раздирая все мое тело напополам, я просто упал, потому что тело отказалось дальше переносить нечто подобное. Когда очнулся и вяло осознал, что я еще жив, то увидел чьи-то сапоги. А затем и всего мужчину, который сел вдруг передо мной на корточки и мягко посадил, привалив к дереву спиной. Он утер с моего лица кровь, мягко улыбаясь и тихо разглядывая меня своими теплыми глазами, а затем положил мне ладонь на щеку. Я только подумал, сумбурно, даже толком не сообразив, и он вслух ответил «Да, я смерть». Сейчас он ходит по поляне, безусловно, читая каждую мысль, которую я сейчас записываю сюда. Он улыбается. Я угадал. Смерть оказалась Странником, тем самым четвертым волшебником с капюшоном, закрывающим лицо. Он уже раза два пошутил про то, что я все свое путешествие отчаянно пытался ему подражать. Дал мне время для того, чтобы я успел излить душу. Пытаюсь за что-то ухватиться, но непонятно за что, я же ведь и так готовился к этому самому моменту, я уже готов, целиком и полностью, но почему умирать не хочется. Как никогда ощущая себя живым, сидя в траве под темно-серым дождливым небом, слушая, как Странник напевает какую-то веселую мелодию. Ладони у смерти оказались теплыми. Совсем скоро я увижу своих предков. Надеюсь, умирать не больно. Мама, Эдвард, Роза, Агата, Джетт… Я люблю вас. Я вас люблю. Люблю.31
Роберт Олден мертв.
