Дружественные объятия

            Тэхен вздыхает тяжко, смотря на то, как Чимин забирается на широко расставленные ноги Юнги, обнимая его за плечи и хихикая на ухо.       Юнги расслабленно сидит, поглаживая спину Чимина, и совсем не реагирует на чужие прикосновения, будто так и нужно, так предугадывалось, это обязательная повторность. Будто мягкие влажные ладошки, под черным свитером, там находились всю жизнь, а чужое дыхание на ухо — это ветер. Объятия нежные, без слов прекрасные, от них двоих веет уютом и медовым месяцем двух влюбленных сердец. Смотреть на них долго — кощунство, даже самое каменное сердце превратится в мягкий, сливочный зефир и испытает смущение. Это все тоже, что вторгнуться в личное пространство, в любовное гнездо, со своим пустословным одиночеством.       Тэхен так и стоит с сэндвичем в руках на пути к гостиной, испытывая какое-то неумолимое и непревзойдённое чувство недоумения и стыда.       А ведь он просто стал заложником ситуации, в которой ему приходилось наблюдать за взаимодействием двух «друзей». Друзей, от которых разило любовью на расстоянии тысячи километров так, что даже камеры и стафф не спрячут, не вырежут неугодный компании контент, а самое главное из памяти не сотрется.       Тэхен и сам был любвеобильным и ласковым человеком, желающим расцеловать всех достойных своего внимания личностей, если не в губы, то в щечку, а так же обниматься, с обязательно приятно пахнущими и теплыми телами.       Но то, как Пак Чимин смотрит на Мина, излучая ауру игривой кошки, что засматривается на сметану в миске, просто несравнимо с их баловством. Он как ребенок, что глядит на самую сладкую конфету, пахнущую карамелью, и которую так сильно желает съесть, что прямо невмоготу. Только сладость эту нагло отбирают, без суда и следствия и становится так обидно, что во рту кисло. Ему кажется будто ещё пара секунд притирания (конечно, чтобы удобно уместиться) задницей Чимина на члене Юнги, и тут будет Содом и Гоморра.       У Юнги взгляд тяжёлый, зрачки расширенные, но он не произносит и слова против, продолжая мило улыбаться на смешки своего ДРУГА и ловить панику от выреза на его футболке. Тэхен не дурак, чтобы не замечать такое. Никто из мемберов не был слепым, глухим или настолько невнимательным.       Может у них передружба записана в списках планов на жизнь? Скорее нет, чем да. Потому как пьяный Чимин ревёт ему в плечо каждый раз, когда его игнорируют, и о том, что не любят, не уважают и не хотят — сделать такой вывод было бы глупостью. Вероятно, эта упомянутая дружба уже давно ею не являлась. — Может вы ещё поебетесь тут? — Хосок заходит в комнату со стороны своей спальни и беспардонно валится на соседний диван, тяжко выдыхая.       Хосок устал после танцевальной практики, что они готовили вместе с Чонгуком и Чимином, и просто хотел посмотреть телевизор. Какое-нибудь шоу, без его участия, без напряга для головы, а не глядеть на мысленное облизывание двух парней на соседнем диванчике.       Ему стоило пойти домой, а не оставаться в общежитии, вместе с остальными ребятами, для сохранения своих же нервных клеток. Он и без того неделю назад расстался со своей девушкой, лишних мыслей для страданий у него достаточно.       Тэхен отходит от транса, в который сам себя и ввел, переводя взгляд на Хосока. И просто откусывает свой сэндвич, наблюдая за развернувшейся сценой. Хоби был прав в том, что отдых сейчас важнее всего, а смущение пусть возрождается не в его смену. И не в его жизни.       В любом случае ему то чего переживать, у юнминов то все наладится, а он не ел ничего часов 15. Да и то, что они туеву кучу лет не могут признаться в чувствах — только их косяк. Да, они его достали, Хосока вон тоже, как и всех остальных ребят, но что им сделаешь то. Лезть в чужие жизни — дикость. — Эй, — вскрикивает Чимин, но со своего места не встаёт, мало ли, займет кто, а Мин Юнги только его, — я просто дурачусь. — Так надурачился, что у Юнги сейчас штаны лопнут из-за стояка, — тычет пальцем Хосок, перекатывается на бок и нащупывает пульт, что упирался ему в спину.       Тэхен доедает сэндвич.       Ничего необычного.

***

      Чимин пьет горячий какао, засматриваясь на рыжего Юнги с сонными глазами и чашкой кофе в руке. И сейчас он как никогда согласен с фанатами в том, что Мин похож на кота. Через час им нужно давать интервью для японского журнала, но мыслей особых об этом нет. График всегда был и будет загружен, а отдых пролетает так быстро, что о нем и не вспомнить. Да и тот происходил под чутким руководством, чтобы они не сделали лишних вдохов и выдохов. К этому привыкаешь. — Ты не голоден? — сонный и хриплый голос Юнги гоняет табун мурашек с головы до пяток и обратно, а воздух застревает жарким комком в легких Пака.       Нет ничего странного в том, что голос его друга, почти семьи, кажется сексуальным, окей? Это норма. Просто констатация факта, он просто делает комплимент, точно такой же он может сделать и Намджуну, Чонгуку или Хосоку, или кому-либо другому. И нет тут никаких скрытых намеков или любви.       И нет ничего странного в том, что он убеждает себя самого в этом мысленно каждый раз, стоит подумать об этом человеке. Тянущее чувство, сладкой дрожью отдающее в пах, никакое не доказательство обратного, а просто неугомонная фантазия. — Я на диете, — признается Чимин, краснея щеками, когда Юнги оборачивается к нему лицом, полным неодобрения, и глядит в глаза так, что хочется сигануть из окна. Сердце будто сошло с ума, качая кровь все быстрее и быстрее, пугая, «абсолютно точно не влюбленного Чимина». — У нас целый день забит, ты обязан поесть, чтобы чувствовать себя полным сил, — Юнги не хочет переубеждать Чимина в том, что тот и так худенький, а просто умело давит на нужные точки, заманивая в свои лапы послушного мотылька. Пока он не начал отпираться от этих слов, а тем более не успел сбежать. — Иди сюда, давай, — продолжает Юнги, похлопывая по своим коленям и поворачиваясь в направлении движений Чимина. Тот идет к нему, будто под гипнозом, искусывая полные губы до крови и лохматя отросшие волосы.       Его нутро жаждет дать отпор, чтобы они снова в шуточной форме поругались, показать, как он не хочет есть, и что сам знает как нужно делать. Но его тянет, будто тонкие невидимые нити натянуты между ними, и он — ведомый, рваными шажками приземляется в объятия своего демона.       На чужих коленях не так удобно, как на пустом соседнем стуле, ему приходится отставить кружку с какао и умоститься на самых мягких частях ляжек. Юнги ничего не говорит, они сидят в полной тишине, только притягивает ближе, дыша пряным шампунем от жестких волос Чимина. Они еще немного влажные после душа, хочется к ним прикоснуться и зарыться пальцами, взлохматив их еще больше, но приходится себя сдерживать. И это так печально и не справедливо.       У Чимина очаровательно надуты губы, когда к ним подносят порезанный кибимпап, и пухлые щеки, о которых приходится скучать, когда он жует.       Юнги по своей натуре человек действий, в тех делах, что касаются таких неловких вещей, как забота. И будь на месте Чимина любой другой участник группы, он бы обязательно переспросил, чувствует ли тот хорошо себя на диете и при нужде, накормил бы. Не будь здесь еды, то сумел бы быстро приготовить что-то на скорую руку.       Но он бы никогда не позволил себе таких же фривольностей, вроде: кормить мембера с рук, что сидел бы у него на коленях, или сгорать от того, как он ест, улыбается или говорит. Не стал бы наблюдать за короткой прядкой черных волос, что болталась из стороны в сторону и, заправлять ее за ухо.       У Юнги в ушах все еще вчерашний разговор с Намджуном, что твердил ему наконец признаться в своих чувствах. В сердце нестерпимый трепет, что нельзя игнорировать столько лет, рано или поздно, всему бы пришел конец.       Если ему не ответят взаимностью, то он хотя бы будет знать, что надежду стоит утопить в болоте.       Чимин берет виноградинку вместо десерта и сжимает ее губами, не успевая ее пережевать, когда слышит за спиной голос его импровизированного кресла. — Я хочу этот виноград, — без стеснения или неловкости произносит Юнги, не отводя взгляд от широко открытых глаз, удивленных таким словам, — если тебе не понравится, просто откуси мне нос.       Чимин не понимает поначалу, что от него хотят, и тычет пальцем в гроны винограда в фруктовой тарелке, мол, вон сколько еще есть, можешь взять. Просто он еще не знал, что хотят совсем не фрукт, пока чужие губы не дотронулись до его.       Юнги отнимает юрким языком виноградину, раскусывая ее маленькими зубами. Рыжие волосы хорошо подходят под ситуацию и выдают его бесстыжесть перед обворованным Чимином. Слюна остается на полных губах, напоминая о невнятности ситуации и скорби за виноградиной.       Чимин хмурится, даже не задумываясь о "громкости" своих действий, сдавливая коленку пальцами, оставляя после себя в будущем синяки и, целует. Кисло-сладкий вкус одурманивает, вторую руку приходится пристроить к волосам, чтобы углубить поцелуй. Языки сталкиваются, творя вакханалию, жар в комнате повышается до отметки кипения воды. — Эй, вы что там уснули! — кричит Чонгук из гостиной, что приехал с утра пораньше на машине из дома, — уже пора выходить! — Ах, — стонет Чимин тихо-тихо, отстранившись от Юнги, и замирает, видя этот взгляд. Так блуждающие в пустыне смотрят на оазис. Так на него не смотрел еще никто.

***

      Всю следующую неделю Чимин от Юнги шарахается и даже в самом убитом состоянии едет домой, чтобы остаться в одиночестве. Чем ближе к декабрю, тем сложнее становится работать, усталость наваливается на плечи всё сильнее и сильнее. Он соблюдает режим сна, ложась в 10 вечера, и до утра тревожится снами о том поцелуе, а также тем, что добивает Юнги своей холодностью и отчужденностью.       Это не есть хорошо, потому что работа идет медленней и само собой, не специально страдают остальные участники. Чимин это понимает прекрасно, только вот самого себя — нет. Его сердце болит, когда он смотрит на хмурого Мина и потому ли только это, что они друзья?       Все так сложно или это он сам усложняет?       Долго это продолжаться не может, и в воскресенье, свободное от работы он решается заглянуть к Юнги в «гости». Он надеется, что когда посмотрит еще раз в эти лисьи, но бесхитростные глаза, то поймет все.       Так и происходит. Стоит Юнги только открыть дверь, как Чимин опутывает его лозой, обнимая как в последний раз. Наконец-то душа остается довольной и спокойной, и крепкие руки, лежащие на пояснице, кажутся такими родными и нужными. Как воздух, как вода, как еда, как солнце.

***

      Чимин хнычет в поцелуй, сжимая талию Юнги, придавленный к стене. Юнги крепко держит его за ягодицы, ловя кайф от того, насколько они упругие, от нежности кожи и их тепла. Запахи их дорогих одеколонов смешиваются, витая в воздухе комнаты.       Остатки одежды мешаются, и будто жжет тело, как крапива. После концертная эйфория давит на грудь, а сексуальное напряжение можно жрать ложками, они все еще потные и пахнут курицей, что ели прямо в машине с ребятами, по дороге в отель. Но так все равно. Так плевать. Когда есть только они двое, и их сердца стучащие отбойными молотками в унисон. Аккуратные поцелуи, чтобы не повредить кожу, не оставить ненужных, подозрительных следов.       Нежность, страсть, единство и я люблю тебя, как молитва непроизнесенная каждый раз. Поцелуи томные, движения рваные, они тяжело дышат рассоединившись после неожиданного поцелуя, прислоненные лбами друг к другу с закрытыми глазами.       Волосы лезут в рот и нос, и хочется смеяться и ласкаться в унисон. Но у Чимина совершенно другие планы, особенно у похоти, живущей в голове. Он пальцами сжимает Минов пах, слыша сдавленный «ох» куда-то в шею и шарит по чужому члену рукой, то надавливая, то поглаживая. — Если ты сейчас не прекратишь, то мы до комнаты не дойдем, — прямо говорит Юнги, подкидывая сползающее по стенке тело, прижимая поближе к себе. Он не даром столько времени теряет в спортзале, держать худенького Чимина теперь только в удовольствие, и даже восстановленное плечо не ломит от боли. — А кто туда собирался, Мин, м? — он надавливает на мокрое от предэякулята пятнышко, едва заметное через тонкие штаны и расплывается в улыбке, хихикая под ухом.       Зрачки у Юнги всегда устрашающие от возбуждения. Устрашающе возбуждающие, о таких никогда не забудешь, и спорить не станешь, когда тебе на ухо рычат, а пряжка ремня как звон колокола гремит в помещении.       Юнги надевает свою куртку на Чимина, потому что отречься от заботы — невозможно. Драгоценная спина должна быть в безопасности, когда начнет тереться о стену, когда Юнги наконец-то трахнет Пак Чимина, что поддается полностью на его действия. Он наблюдает за тем, как с его стройных ног стягивают штаны, не делая абсолютно ничего и наслаждаясь рыжей макушкой мелькающей перед глазами.       Юнги поднимается только тогда когда, приходится убрать и свои штаны и нижние белье, заглядывая в игривые глаза Чимина. Тот роскошно красив, даже с немного поплывшим макияжем и опухшими от поцелуев губами. — Трахни уже меня наконец-то, — Чимин обхватывает плечи Юнги, помогая приподнять себя над полом.       Он не жалеет, что эта похотливая дымка спала и вернулось понимание происходящего. Юнги надежный, Юнги нежный, Юнги заботливый, Юнги никогда не причинит боли, Юнги контролирует себя даже в такие моменты. Это подкупает больше, чем необдуманная страсть и болезненные воспоминания после.       Огонь разжигается вновь, стоит их губам втретится, звуки сложно с чем-то сравнить. Слюна стекает по подбородку, пока большой член Мина оказывается прижатым к его дырочке. Чимин стонет, елозит пальцами по его широкой спине, то и дело хватая ртом воздух.       Из растянутого ануса капает смазка, о коей они позаботились еще в туалете, сразу после концерта. Она хлюпает, когда Мин проникает несколькими пальцами внутрь, до безудержности горячо, удерживая его одной рукой. Очерчивает контур, задевает простату, играется с розоватым контуром ануса.       Жарко, душно, влажно и пошло, Чимин не стесняясь стонет раскрывая рот, когда в него наконец-то погружается член. И хнычет, стоит только толчкам усилиться. Его собственный член бьется о живот, пот стекает вниз, а смазки такое большое количество, что она стекает даже по ногам Мина. Юнги не прекращает фрикции, даже когда Чимин хнычуще задыхается, скуля что-то непонятное и неясное.       Юнги удержит его, во что бы то не стало, а звуки шлепков тела о тело, создают динамику погони за оргазмом. Он мажет по Чиминовой шее губами, оставляя липкие и влажные следы языком, застывая на острых ключицах. Их бы укусить, да нельзя.       Чимин неожиданно кончает, с криком и содроганием, его потряхивает, ноги зажатые в тисках становятся ватными. Он пачкает их оставшуюся одежду, задыхаясь от удовольствия, тяжело дыша. Юнги кончает следом, с более тихим стоном, и придавливает их еще ближе к стене.       Он вымотался и устал, эйфория рассеивается, так же быстро как и наступила. Ноги гудят, руки ноют, Чимин все еще хрипит в шею, обнимая его за плечи как котенок, что жаждет ласки.       Юнги целует его в кончик носа, ласково улыбаясь, чувствуя себя самым счастливым человеком на свете. Чимин тихо хихикает в шею, шутя что-то пошлое и наконец проситься в кровать, едва держась на ногах.