Антонимы

      Арсений честно любит свою работу — у него даже язык не всегда поворачивается назвать это работой. Он проводит много времени в театре, о службе в котором грезил с подросткового возраста; он выгрыз эту мечту зубами — поругался с родителями, переехал в Петербург из родного Омска и долго обивал пороги театров, пока не нашёл то место, в котором идеально почти всё. Арсению нравится допоздна репетировать, а потом ехать в такси по тёмному, уже спящему городу и краем уха улавливать тихо льющуюся из магнитолы музыку, прогоняя в голове в сотый раз свои реплики. Арсений влюблён в особые запахи, присущие лишь сцене, в искренние аплодисменты зрителей и в трепет перед каждым выходом на сцену. Да и зарплата, чего греха таить, хорошая (по крайней мере, для театра).       Арсению в его работе не нравится лишь одна вещь — режиссёр никогда не спрашивает мнение актёров, когда подбирает состав спектакля. На этот раз Женя, взявшийся за сложную пьесу, заявил, что видит на главных ролях именно Попова и Машу Павлову: «Вы себя видели вообще? А ну встаньте рядом! Никто не сыграет лучше такую любовь». Арс возразил, что любовь на сцене сыграть невозможно, поскрипел зубами, но влезать в жаркий спор не стал, иначе на его место просто взяли бы кого-нибудь другого, а пьеса и впрямь интересная: большое пространство для творчества и креатива, которого у Арсения хоть отбавляй. Только вот партнёрство с Павловой претит — они испытывают друг к другу прочную неприязнь с того момента, как впервые встретились в стенах этого театра.       Маша была на одной сцене с Арсением до этого лишь в одном спектакле, и они, мягко говоря, не сработались: Арс был требовательным (Маша сказала, что душным и занозой в жопе) и постоянно придирался к партнёрше, а она плевалась ядом и умоляла заткнуться. Творческого тандема не вышло, а по жизни Арсений и вовсе старается держаться подальше от таких девушек: ему больше по душе загадочные и молчаливые леди, пока эта Маша шумная, энергичная и слишком подвижная несмотря на то, что мелкая, Арсу едва до плеча достаёт. Друзей в театре Попов старается не заводить, потому что творчество творчеством, а здесь всё строится на сплетнях, интригах и ебле — такое Арсу не по душе, ему подавай высокие чувства. Конечно, он трахался и с другими актрисами, и с девчонкой-администраторшей пару раз, но это всё так, для здоровья.       Теперь, когда мужчина стоит перед списком с утверждёнными актёрами, ему хочется немножко поскулить и от души стукнуться головой об этот стенд для объявлений, потому что где-то в глубине души теплилась надежда, что Чебатков передумает брать Павлову, ну, либо она сломает ногу по пути в театр — у чёрного входа гололёд, Арсений сам пару раз чуть не встретился носом с землёй. Мимо проходит Ваня, последний оплот адекватности в этом театре и по совместительству единственный человек, с которым Попов может просто поболтать о чём-то, кроме работы, и поздравляет Арсения с утверждением на роль — тот всё-таки прикладывается лбом о стекло стенда и вымученно стонет.

***

      — Да ладно тебе! — беззаботно говорит Серёжа Матвиенко, лучший и единственный друг Арсения, и запихивает в рот пышку целиком — борода вся в сахарной пудре. — Ну, Маша и Маша. Чё ты, не профессионал что ли?       Арсений горестно вздыхает: профессионал он только тогда, когда ему работается легко (всегда, если речь идёт не о Маше), а теперь, как только появляется первое препятствие, хочется спрятать голову в песок. Мужчина вяло размешивает сгущёнку в кофе и переводит взгляд на дурацкий плакат с Гагариным. Матвиенко почему-то ужасно любит эту пышечную в стиле СССР, где даже рукомойник работает с перебоями, как при дяде Горбачёве, и кусок мыла выглядит так, будто его специально размачивали в воде. Арсений побрезговал мыть руки и воспользовался антисептиком, пока Серёжа с глупой рожей плескался и потом вытирал ладони о джинсы — полотенец тут, конечно, нет.       — Не хочу я с ней работать, вот и всё. Она меня раздражает, — произносит Арсений и с отвращением наблюдает за тем, как Серёга, причмокивая, облизывает липкие и сладкие пальцы.       Матвиенко быстро переводит тему, заметив, что друг не слишком настроен на задушевные беседы: рассказывает про успехи в блоге и обмен скрепки на дом — вроде, им с Юлькой предоставился шанс доменяться до фуд-трака, поэтому Серёжа вещает с радостью, захлёбываясь словами. Арсений любит слушать про чужие успехи и представлять, что когда-нибудь он тоже сможет заняться тем, о чём давно думает: он хочет выпускать дизайнерские футболки, на ноутбуке даже есть пара макетов. Только теперь, по крайней мере до Нового года, такое счастье Арсению не светит — нужно будет готовиться к премьере.       — Привет, Арсюха! — раздаётся над ухом громкий женский голос.       Арс размышляет, успеет ли он утопится в своём гранёном стакане с кофе «по-советски», пока Маша не ляпнула что-нибудь ещё. К своему имени Попов относится строго и ревностно, любые формы, кроме «Арсений» и «Арс» под запретом, тем более для Павловой. Он закатывает глаза и выдавливает дружелюбную улыбку — судя по взгляду Серёжи, вместо улыбки получился оскал. Матвиенко бровями пытается передать какой-то сигнал азбукой Морзе, видимо, потому что те летают по лбу беспорядочно и часто.       — Серёжа — Маша, Маша — Серёжа, — вяло произносит Арсений.       — Очень приятно, — с широкой улыбкой отвечает Павлова и от души жмёт руку Матвиенко. Девушке как будто невдомёк, что Арсений старательно излучает сучьи вайбы и умоляет ту отойти подальше — она наоборот берёт стул и придвигает к столику парней, видимо, чтоб поболтать.       — Какими судьбами? Ты же живёшь на Просвете, — выдаёт Арс таким голосом, как будто никто не имеет права пользоваться метро и приезжать в другие районы.       Он-то сам живёт в центре — и немножечко этим кичится, хотя квартира вообще-то съёмная — и эта пышечная на Невском должна была стать безопасным местом, где встреча с Павловой просто невозможна. Девушка пожимает плечами и разматывает огромный вязаный шарф, осыпая пол снежинками. Снимает тёплую куртку и вешает на спинку стула, Арсений закатывает глаза — сам он свой пуховик водрузил на переполненную вешалку в углу помещения.       — Люблю иногда, знаешь ли, наесться пышек, а потом выйти на Невский и в очередной раз восхититься своим городом, — говорит Маша, и Арсений искренне не понимает: она серьёзно или прикалывается. Пока он в очередной раз сжимает челюсти, чтоб не вздохнуть слишком несчастно, Матвиенко начинает активно кивать.       — Блин, такая же фигня! У меня на районе есть пышечная, но я всё равно сюда езжу.       — А где ты живёшь? — спрашивает девушка и подпирает подбородок кулаком, готовая слушать охуительные истории — Серёжа набирает в грудь побольше воздуха, чтоб начать распинаться про свой любимый Московский район (на самом деле та ещё залупа, Арсений ненавидит туда кататься).       В эту секунду Попов жалеет, что он не живёт с семьёй или хотя бы никуда не опаздывает — был бы повод слиться под благовидным предлогом, а так приходится сидеть и делать вид, что ему охуеть как интересно слушать чужие разговоры. Матвиенко всегда зеркалит манеру поведения собеседника, и теперь он тоже начинает много хихикать и говорить громче обычного — у Маши голос прям «сценический», её точно с последних рядов слышно. Арсений же предпочитает тихие разговоры в интимной обстановке с приглушённым светом. Хочется доебаться до Павловой и спросить, какого чёрта она вообще мешает друзьям общаться на свои личные темы, как Серёжа разрушает эту легенду:       — Круто, что ты пришла! А то Арс сидел сморжопленный, — гогочет Матвиенко, и Арсений от души пинает того под столом, но попадает, видимо, по ноге Маше — та вскрикивает.       — Ты совсем не умеешь подкатывать к женщинам, Попов, — хнычет Павлова и трёт ушибленное место, согнувшись в три погибели. Арсений возмущённо вспыхивает.       — Умею. Ты просто сильно не в моём вкусе, — говорит Арс и скрещивает руки на груди, не хватает только нижнюю губу обиженно выпятить. Маша хмурится, но ничего не отвечает: встаёт и, хромая, плетётся к кассе, чтоб заказать пышки.

***

      Чебатков сидит в первом ряду, вальяжно вытянув ноги, и листает распечатку пьесы. У Арсения такая тоже есть — лежит на соседнем кресле и сияет флуоресцентным жёлтым (выделял свои реплики маркером), но нужды смотреть туда нет, он запоминает текст мгновенно, тем более у них были читки и этюды. Маша пока не пришла, внутренне Попов ехидничает и радостно потирает ладошки: в театре не принятно опаздывать, тем более на первую репетицию. Никаких примет по этому поводу нет, кроме одной: режиссёр даст пиздюлей. Арсений уже предвкушает это зрелище и пока разминает мышцы.       — Так, алё, у нас дуоспектакль, где Павлова? — Женя наконец отрывается от текста и поднимает голову, озираясь по сторонам, будто Маша может сидеть, спрятавшись между рядами.       Арсений предлагает пока проработать пластику его персонажа, делится мыслями по поводу каких-то мелочей в поведении, Женя слушает и вставляет свои ремарки. Арсений зло раздувает ноздри и пыхтит, но с режиссёром не спорит, пусть с Чебатковым они могут иногда бахнуть пивка в баре через дорогу. Работа есть работа, поэтому они вместе, с лёгкой Жениной руки, вносят коррективы и проводят в этом процессе минут тридцать. Наконец из-за кулис вылетает Маша, растрёпанная и красная от мороза — на волосах видны капельки растаявших снежинок. Попов от души закатывает глаза и ждёт, как ту будет чихвостить Женя, но он лишь машет рукой и жестом велит той выйти на точку.       — С первого телефонного разговора, погнали, — говорит Чебатков и вздыхает. Арс удивлённо вскидывает брови.       — А пластику Гитель мы прорабатывать не будем? Нужно же сделать её особенной, эту пьесу и так ставят все, кому не лень, — Попов не успевает вовремя закусить язык и видит, как лицо Жени вытягивается в ахуе.       — Я ставлю её иначе. Давай я буду раздавать поручения, — отрезает Чебатков. Арсений понимает, что теперь отношения будут натянутыми ещё и с режиссёром — мало ему было этой сбрендившей Павловой.       Репетиция проходит плохо по скромному, но очень авторитетному мнению Арсения — он вполне успешно вживается в роль взрослого, одинокого и язвительного мужчины (в пьесе ещё написано, что он красив — это Арсения иррационально радует), но Маша немного выпадает из роли. Ей бы быть просто собой, потому что её героиня — как раз несуразная, нескладная, энергичная и очаровательная в своей нелепости, но Павлова зачем-то нагоняет лишнего драматизма — Чебатков постоянно их одёргивает и заставляет начинать сначала. Через полтора часа у Арсения голова тяжёлая, как чугун, настроение стремится к нулевой отметке, а желания творить будто и не было. Женя сжаливается и даёт им время на перерыв. Арсений устало вздыхает и планирует напиться буфетного кофе.       Буфетчица как всегда улыбчивая, записывает в пухлую тетрадку долг Попова — он не брал кошелёк из гримёрки, но тут все такие: приходят раз в месяц и расплачиваются сразу за весь выпитый кофе и чай. Кофе-машина гудит, проезжаясь катком по мозгам, и Арсений немного морщится. Берёт белоснежную чашку, когда гудёж прекращается, и ищет глазами свободный столик: труппа после детского спектакля на большой сцене сидит и обсуждает насущные проблемы, не смыв грим. Арсений хихикает и здоровается с Белоснежкой, которая кроет хуями цены на бензин. Она смягчается на секунду и примоднимается, чтоб мазнуть Попова губами по щеке; Ваня — гном — крепко пожимает ладонь Арсения. Остальные бросают сухие приветы и возвращаются к своим тарелкам и сводкам новостей.       Сжавшись в комок, в углу сидит Маша и цедит зелёный чай. Арсений убеждается, что доступных мест больше нет — только рядом с тётками из бухгалтерии, но он их боится, как огня — и присаживается на соседний стул, делая первый глоток кофе. Павлова даже глаз не поднимает, лишь сжимается ещё больше и втягивает голову в плечи. Арсений равнодушно пожимает плечами и достаёт из заднего кармана телефон, лениво листая истории в Инстаграме. Там всё как обычно: красивый закат, какая-то реклама, лифтолуки и вообще сплошная шелуха. Маша тонко всхлипывает, если Арсению не изменяет слух, и мужчине срочно приспичивает сбежать хотя бы в туалет. Он ненавидит выслушивать чужие душещипательные монологи, если речь не идёт о близких, конечно, а Маша и вовсе раздражает своим присутствием.       — Я не могу с тобой работать, — скулит девушка, приблизившись к Арсению. Попов мученически вздыхает, но ничего не говорит: убеждать и спасать сегодня как-то не хочется, настрой не тот. — Ты не хочешь со мной играть?       — Не хочу, — Арсений вообще весьма честный и прямолинейный, а сейчас и вовсе не видит смысла врать — у него и так на лице всё написано.       — Я с тобой тоже не хочу, но ты можешь хоть чуточку побыть нормальным? Меня сбивают твои взгляды волчьи.       — Это непрофессионально, — отвечает Арсений скорее чашке кофе, чем Маше — на девушку он взгляда не поднимает, не хочет.       — Ой, блядь, какой же ты мерзкий, — Маша произносит это на выдохе и опрокидывает в себя остатки чая. Попов лишь плечами пожимает — это всё он уже слышал.       На пьянке после чёрт знает какой премьеры они друг другу долго выговаривали, как сильно не переваривают друг друга — это ни к чему не привело, лишь к тому, что их рассадили по разным углам, как подравшихся детей. Арсений говорил, что Маши слишком много — громкая, юркая, она никогда не пропадает из поля зрения, и это утомляет, вызывает тошноту, будто укачивает на слишком быстрой карусели. Маша рассказывала, что Арсений сноб и слишком много о себе мнит — ещё немного, и начнёт сшибать своим раздутым эго декорации и прожекторы. В общем, ничего нового они не узнали, да и пар не особо выпустили.       С этим можно было бы жить, если бы не совместный спектакль, где на сцене, кроме них двоих, никого не будет — лишь декорации. Даже спрятаться некуда.       — Павлова, просто делай свою работу. Ты как первокурсница.       — Просто иди в жопу, Попов. Ты как душный декан, слишком много на себя берёшь, — Маша встряхивает головой, хлестнув Арсения волосами по лицу — он фыркает — и покидает буфет, оставив чашку в мойке. Арс морщится, глядя на гордо вскинутый подбородок девушки, но радуется тому, что остался один — до конца перерыва осталось всего десять минут. Ему нужна тишина и покой.

***

      — Я уже жалею о том, что решил взять вас двоих. Как дети малые, Господи! — восклицает Чебатков и нервно всплёскивает руками. Арсений пристыженно опускает взгляд, потому что у него действительно внутри всё съёживается от неприязни в моменты, когда нужно изображать нежность. Маша тоже кривит губы и отстраняется, но сейчас превзошла себя и отпихнула от себя руки Арсения в момент объятий. — Зачем вам такие отличные типажи, если вы не умеете проживать роли?! Всё, пошли нахер со сцены, продолжим в пятницу.       Попов отчасти даже рад такому раскладу, потому что внутри пока не кипит, но нагревается и шипит злость — ужимки Павловой слишком уж наигранные, как будто она играет в школьной постановке из-под палки. Увидь Станиславский, какие проблемы у Маши с искусством переживания — умер бы ещё раз, от ужаса. По-детски пихнув друг друга плечами в коридоре, Арсений с Машей расходятся по разным гримёркам. Попов заказывает такси домой и пялится в зеркало, разглядывая свои мешки под глазами: надо патчи какие, что ли, купить. А ещё, пожалуй, потрахаться, иначе накопленное напряжение однажды выплеснется на Павлову, а ещё и на Чебаткова впридачу — такого счастья Арсу не надо, спасибо. Он свою работу любит.