Температура

      Шаги, чеканно раздававшиеся в пульсирующих висках. Невнятная тихая речь, резонирующая в мыслях. Голоса сливались воедино, становясь безграничным потоком. Помутневшие глаза и стирание границ между людьми и предметами. Плавающий разум. Ноги подкашиваются, больше не в силах удерживать тело. Падение.       — Акутагава-семпай! — удивлённый возглас остается неуслышанным. Его перекрывают тяжёлые вздохи.       Хигучи спохватилась и подловила внезапно рухнувшего начальника. Остальные члены “Чёрных ящериц” не оставили без внимания столь неожиданный случай и попытались помочь донести запыхавшегося Рюноске, на что встретили, хоть и почти не ощутимое, но сопротивление:       — Я в порядке, — однако доказать это не удавалось. Раскалённые, словно угли в топке, щёки и слабость в конечностях, не способных удерживать хозяина в ровном положении, указывали на обратное.       — Акутагава-семпай, да у вас же температура! — реакции не последовало. Заплетающийся язык не давал вымолвить и слова, а кровоточащее сознание не могло придумать ответа.       Товарищам пришлось действовать против воли Акутагавы. Сейчас он был явно не в состоянии на безоговорочные приказы и на этот раз сдался без боя. Донеся Рюноске до комнаты, Тачихара и Хигучи с особой осторожностью уложили кряхтящее тело на красный бархатный диван. Гин принялась за поиски аптечки.       Однако мысли о допустимой перед кем-то уязвимости не давали покоя. Меньше всего хотелось показать перед собственными подчинёнными всецелую беззащитность, показать то, что их начальник, вселяющий одним своим видом панический страх, лежит обезоруженным и более того, вызывает даже жалость. Показать, что Акутагава такой же человек, подвластный таким земным и посредственным вещам вроде болезни, было недопустимо.       Хироцу же неодобрительно смотрел на ртутный градусник, показывающий отметку в тридцать девять градусов.       — Акутагава-сан, вы и вправду простужены, вам необходим больничный.       — Глупости, я в жизни простудой не болел, — оставшиеся мало мальские силы потрачены на непроизвольное отрицание. Но даже в этом укоре читались кротость и бессилие.       — Братец никогда не признавал болезнь, — спокойно проговаривала Гин, будто ожидая именно такой ответ на неоспоримое заявление самого старшего в отряде мафиози.       — Не волнуйтесь, я обязательно позабочусь о вас! — подлетевшая Хигучи схватилась за горячие руки, словно расставаясь с любимым, находившимся на пороге смерти, завороженно смотрела в усталые глаза.       — Хигучи, сходила бы за водой и лекарствами лучше! Обезвоживание это тебе не шутки, — подключившийся к общей суматохе Тачихара звучал голосом здравого разума, прерывающий глупую сцену, похожую на эпизод дешёвой мелодрамы. Он искал тряпки, дабы намочить их водой и хоть как-то охладить пылающий организм. Отыскав завалявшиеся в ящиках куски ткани, Тачихара выпроводил перевозбуждённую Хигучи прямиком из комнаты, и сам отправился к ближайшей в здании раковине.       Становилось неимоверно жарко. К разгорячённому телу неприятно липла рубашка. Нехотя пришлось расстаться с привычным плащом. К ужасным физическим недомоганиям добавилось невыносимое чувство стыда. Здоровьем Рюноске основательно обеспокоены. Может это и подтверждало общность его коллектива и только говорило о крепкой связи подразделения, но в душе оставался горький, скрипящий осадок. И возможно на ни в чём невиноватых подчинённых вылилась бы новая порция возмущений о пустой трате времени, вроде заботе о начальнике, если бы на это были возможности. Поэтому Акутагава лишь уставился в отбеленный потолок с охлаждающей мокрой тканью на лбу.       Веки, несмотря на непреодолимое желание Рюноске всем своим видом упорно продемонстрировать непоколебимость духа, смыкались, уволакивая владельца в долгожданный сон. Последним слышимым звуком стал звонок с незатейливой мелодией на телефоне Хироцу.       Проснулся Акутагава уже в полностью пустом помещении. За окном постепенно вечерело пасмурное небо, окрашиваясь в сине-пепельные осенние оттенки. Оранжево-жёлтые листья падали с покачивающихся от ветра деревьев. Остатки белёсого света проникали в комнату.       Послышался шелест тонких газетных страниц и тихое журчание работающего чайника. Заглянув за спинку дивана, Акутагава встретил сидящего непринуждённо парня, читающего давно знакомую по обложке книгу. Его вкусы нисколько не поменялись за четыре года.       — Ой, проснулся что ли? — не забытый спустя столько лет голос.       Лёгкая дрёма вмиг сошла, стоило Рюноске увидеть Дазая. Сковывающий ступор не давал сосредоточиться на том, как же стоило себя вести перед наставником. Нельзя допустить того, чтобы Дазай с издёвкой прокомментировал жалостливое состояние Акутагавы, однозначно признав его слабость, вновь сравнил его с вечно преуспевающим и во всём превосходящем Ацуши. И не подавая поводов для сомнений в своём “отличном” самочувствие, Рюноске, стараясь скрыть осипший голос, вобрав всю уверенность, проговорил:       — Дазай-сан? Что вы тут делаете?       — Слышал, ты приболел. Неудивительно, на улице такая холодрыга! Чуть пальцы все не отморозил, когда сюда шёл… — Дазай продолжал что-то болтать, будто разговаривая с самим собой, Акутагава же пристально смотрел в размытые перед взором черты. Неизменные бинты, жёсткие, вьющиеся каштановые волосы и древесные безучастные глаза, вечно смотрящие куда-то сквозь. Рюноске находил их очаровательными и в то же время пугающими, жизнь в них не отражалась. Всё тот же Дазай.       Но пробивающий насквозь озноб, походивший на тремор, не давал насладиться обликом незваного посетителя. Холод замораживал, и от раннего до этого жара не осталось ни следа. Теперь ситцевая белая блуза невесомо висела. Акутагава попытался встать, но голова напоминала раскрученную карусель и не позволяла ориентироваться в пространстве. Такая простая задача, как сделать пару шагов до висящего на вешалке плаща, казалась непосильной. Но Рюноске не сдавался.       — Ляг обратно, я подам.       — Не надо, сам могу, я в полном порядке.       — Да-да, вижу. Толком даже стоять не можешь и весь трясёшься. Ложись и не вставай.       Рюноске подчинился приказу, напоминающему на этот раз просьбу, голова улеглась на подлокотник, а скрюченное тело пыталось отчаянно согреться. Подошедший Дазай стал кутать дрожащего больного в длинный, большой по размерам плащ. От такого необычайно заботливого жеста со стороны Осаму Акутагава со всей теплотой и удивлением, что могли выразить его мрачные глаза, смотрел на Дазая.       — М-да, а всё равно горячий, — ладони мягко дотронулись до лба. Если бы не забирающая последние силы простуда, Рюноске встрепенулся бы или отпрянул, боясь растаять, будто кусочек льда под палящим знойным солнцем, но сейчас хотелось без особых раздумий принимать такие чересчур приятные касания. Он был податлив и чрезмерно покорен, плывя по течению событий. Как бы парадоксально для него самого это не звучало бы, но перед человеком, для которого непростительно проявлять такое жалкое бессилие, Акутагава мог себе позволить, всего на один неуловимый момент, раскрыть все самые незащищенные части.       — Дазай-сан, почему вы пришли? — вопросы, которые он вряд ли бы задал, будь самоконтроль не подвластен плавящей температуре.       — Почему? — присев на край низкого кофейного столика, парень беззаботно хмыкнул, как стало принято со времён работы Дазая в агентстве, и криво улыбнулся. Однако слышалось в этом смешке нечто более узнаваемое. — Как-никак, но ты всё ещё мой ученик, Акутагава-кун, — перевязанной рукой Осаму слегка взъерошил и без того растрёпанные волосы.       В груди разливалось незнакомое ранее ощущение. Пустой сосуд в области сердца заполнялся вязкой, медовой жидкостью. Глаза счастливо заблестели. Уголки губ подтянулись вверх. Впервые подобие искренней улыбки проявилось на безэмоциональном лице.       Щелчок разрезал приятное молчание. Вскипевший чайник и кипяток, пары которого проворачивали извилистые круги над кружкой. Запах кислого лимона и малины заполнял помещение, просачиваясь во все трещины. Сера и бесформенна. Скользкая, дымчато-туманная. Не погуби остатки пламени, тоска, разделяющая между собой острые осколки когда-то целого стакана. И даже это мгновение будет утрачено в череде неосстанавливаемого круговорота, в котором суждено навек затеряться.       — Подожди пока остынет, — глухой стук посуды о деревянную столешницу.       Тихо. Дазай задумчиво наклонил голову набок, на пару сантиметров прикрывая веки. Он казался расслабленным. За такое долгое время наконец ощущалось давно непостижимое ни с кем спокойствие. Когда не стоило притворствовать и казаться лучше, чем есть на самом деле. Оба понимали, что между ними это ни к чему. Столько всего крутилось на развязном языке. И как бы не отговаривал себя Акутагава не рушить выстроенную сейчас идиллию, речевой аппарат не поддавался преградам.       — Спасибо, — схватившиеся за край бежевого пальто костлявые пальцы цепко держали, боясь навсегда отпустить, — спасибо, что пришли. Несмотря на мягкое тиканье часов, счёт времени терялся, оставляя в обволакивающем молчании.       — Мне пора.       — Постойте, — приподнявшееся с особым усилием тело дрожало, — не уходите, — влажная пелена перед глазами. Запечатанное желание, внезапно вырвавшееся наружу. Слова, впервые произнесённые вслух. Капли, падающие с хмурых облаков, почти бесшумно бились по стеклу. — Побудьте ещё рядом, — безнадёжная мольба.       — Не могу. До встречи, Рюноске. Береги себя, — незаметное прикосновение обветренных губ по алому кончику носа.       — Не бросай меня! — хлопок дверью.       — Я никогда вас не брошу, Акутагава-семпай! — взявшись за предплечья, девушка сжимала их то ли от тревоги с внезапно раздавшегося вскрика, то ли от заветно услышанной фразы.       — Хигучи? — сузившиеся зрачки и растерянный взгляд бегали по комнате, пытаясь отыскать знакомую фигуру. Электрический белый свет резал с просонья, а иссиня-чёрные тучи и тусклое свечение луны, изредко мелькавшей на небе, свидетельствовали о давно наступившем вечере.       Переведя внимание на руку, которая удерживала чужой чёрный пиджак, Акутагава торопливо её одёрнул. Неловкость пронизывала, и избежать лишней неуклюжести помог только строгий тон:       — А где все остальные?       — Ох, Хироцу-сан взял для вас выходной, а тут столько забот появилось. Но положитесь на нас, мы не подведём! — уверяющий и радостный голос Ичиё срабатывал словно будильник, всё больше возвращающий обратно из забвенной фантазии.       Оцепенение не желало так просто сходить. Однако пронеслись пугающие догадки, в срочном порядке требующие опровержения или, в противном случае, подтверждения:       — Скажи честно, — стараясь без капли сомнений, Акутагава задал вопрос, говоря практически беззвучно, — я что-то говорил во сне?       Будто самолично пойманная на преступлении, Ичиё с волнением уставилась на начальника, подбирая нужные слова, и неуверенно стала объясняться:       — Вы ворочались и непонятно бормотали. Я испугалась, думала, бред накрыл и состояние ухудшилось, хотела позвать кого-нибудь, но вы вдруг вцепились и …       — Я понял, достаточно, — прервав дальнейшие рассуждения Хигучи, не принимая действительность казуса, Рюноске продолжил в своей обыкновенной манере, — а теперь забудь, всё что случилось. И только попробуй кому-то рассказать.       — Поняла, — девушка воодушевлённо поклялась. Конечно, она бы и так сохранила этот секрет, но видя серьёзно настроенного Акутагаву, Хигучи молниеносно представила себе последствия невыполненного указания во всех мельчайших и страшных подробностях, поэтому подвергать жизнь риску не хотелось.       — Можешь ещё заполнить отчёты об утренней миссии? — необходимо было остаться одному.       — Будет сделано. Акутагава-сан, не забудьте таблетку выпить и температуру померить, я проведаю вас чуть позже.       — Разберусь. Ступай уже.       Помещение вновь сделалось безлюдным. Рюноске пусто, без единой мысли в голове, уставился на кафельный пол. Всё было также. Та же комната, тот же потемневший вид из окна, за которым нравилось обычно наблюдать после окончания очередного задания. Переливающиеся звуки дождя. Бред. Всего лишь иллюзия. Вырванный с корнями фрагмент.       Однако, прогуливающийся по углам взор наткнулся на странный объект, приковывающий интерес. Такой донельзя чудаковатый предмет напоминал какой-то глупый анекдот. Заполненный доверху упаковками йогурта ящик. Откуда он здесь?