9 марта

Юнги поднялся позже обычного, будильник он отключил еще вчера. Он сунул ноги в тапки и пошаркал в ванную. Горячая вода ударила в затылок, прогоняя остатки сна. Юнги постоял в облаках пара, привыкая к кипятку. Боль, поселившаяся в колене после неудачной тренировки в зале на прошлой неделе, постепенно утихла. Он обернул одно полотенце вокруг бедер, другим — тер голову, позволяя каплям беспрепятственно скользить по худощавой груди. Юнги протер влажной ладонью запотевшее зеркало и посмотрел на себя. Тридцать четыре. Ему сегодня исполнилось тридцать четыре. Кажется, никаких кардинальных изменений на его лице не наблюдалось. Юнги вытащил из шкафчика рядом с зеркалом пачку сигарет и зажигалку. Такие заначки у него были припрятаны по всему дому. Он глубоко затянулся и выдохнул колечко дыма прямо в свое отражение. — Знаю-знаю, — ответил он на еще не прозвучавшее ворчание. — Нельзя курить в доме. Но что поделать, если я почти двадцать лет так начинаю день? Без никотина никак. Тридцать четыре, Юнги вернулся к разглядыванию своей физиономии в зеркале. Тридцать четыре — это немного и немало, а как бы в самый раз для мужчины. Юнги пальцами разгладил морщинки у глаз и складку между бровей. Да, он еще молод. Тридцать четыре — это даже не середина жизни, так, может, одна треть. Юнги оскалил зубы в улыбке зеркалу и, насвистывая, пошел в кухню. Сигарета дымилась в зубах, пока Юнги включал музыку и, уже пританцовывая, готовил завтрак. Прежде всего он сварил кофе. Кофеин — это, конечно, вредно, но когда еще можно побаловать себя, если не в день рождения? Лет до тридцати он только так и завтракал: стаканом кофе со льдом и сигаретой. Недавно пришлось повзрослеть и одуматься, потому что желудок стал слишком часто напоминать о себе. Сегодня у Юнги на целый день были распланированы домашние хлопоты: от уборки до готовки. Выходные он оставил для друзей и семьи, а вот сегодня собирался приготовить домашний ужин. За мыслями о меню он добавил в стакан изрядную порцию льда и остановился у окна. Как же все-таки здорово, что зима закончилась! Стало тепло и зелено. Пейзаж за окном перестал быть унылой смесью серого, белого и черного. Деревья оделись в зеленое, а небо сияло голубизной. Юнги удовлетворенно вздохнул, сминая остатки сигареты в пепельнице, и крикнул в глубь квартиры: — Как сегодня красиво! После завтрака Юнги смотался за продуктами, а после, наконец, занялся уборкой. За последние две недели у него совсем не было времени, так что грязные шмотки уже не влезали в бельевую корзину, а по углам спальни валялись комки пыли. Будто Золушка обмотав голову косынкой, Юнги вооружился тряпкой и прополз всю квартиру на коленях. На ужин он не придумал ничего сверхъестественного: пара огромных стейков на гриле и салат — вот неизменная классика. Зато ради десерта Юнги решил прыгнуть выше головы — самостоятельно испечь торт. После нескольких консультаций с мамой по телефону, кухня превратилась в поле битвы, из которой Юнги вышел победителем. А два часа спустя, когда все вокруг, включая самого Юнги, покрылось мукой, яйцами и кремом, торт, немного кривоватый, надо признать, отправился в холодильник. Почти стемнело, когда Юнги стал сервировать стол на двоих. Неспешно мигала гирлянда деликатным белым светом. Огоньки играли на краешках бокалов, на полированных приборах. — Забыл! — воскликнул Юнги, оглядев стол, и быстро принес плотные хлопковые салфетки с вышивкой. Теперь все стало как надо. Юнги устало опустился на стул, потыкал кнопки в телефоне, поставил его напротив, прислонив к пузатому сосуду. Тихая музыка лилась из колонок. — Приступим? Красное вино наполнило бокалы. Оно было сладким и терпким, каким бывает только южное вино не из винограда, а из ягод. Юнги опрокинул в себя весь бокал и откинулся на спинку стула. Он на секунду сжал ладони в кулаки. — Тридцать четыре. Боже, мне сегодня уже тридцать четыре. Старею. Да, я старею, а ты нет, — с фото на маленьком экране смартфона на него смотрел улыбающийся парень. — Ты никогда не постареешь. Даже когда мне будет семьдесят, тебе все так же будет двадцать восемь, Хосок-а. Ты никогда не изменишься, потому что живешь только в моей памяти. Да, всегда буду помнить тебя как самого солнечного, самого доброго… Юнги налил себе еще вина и чокнулся с фотографией. — С днем рождения меня! — грустно пропел он. Юнги ненавидел свой день рождения, потому что только в этот день он не позволял себе спрятаться в работе. Триста шестьдесят четыре дня в году он топил свое горе в переработках, но не сегодня. Все сдерживаемое горе накрыло его будто шторм. — Знаю, — в его голосе слышалось раздражение. — Я знаю! Пора отпустить прошлое, шесть лет прошло… а я не могу! Слышишь? Что мне делать если я не могу?! Я не готов. Мне без тебя… без тебя… Почему ты меня оставил? Как так вышло? Не могу простить. В тот день, я так же тебя ждал. Ты шел, машина ехала. Случайность. Но я ненавижу того урода, который сел за руль пьяным. Потому что ты шел ко мне! Наверное, у тебя даже был для меня подарок. Слезы медленно потекли по щекам, Юнги допил третий бокал, на дне бутылки почти ничего не осталось. Он, закинув ногу на ногу, сгорбился на стуле. — Он всего лишь отобрал тебя у меня. Забрал навсегда. Юнги провел пальцами по прохладному гладкому боку урны с прахом. — Ты ведь рад, что я не отдал тебя в колумбарий? Там темно и холодно, тебе бы не понравилось. А еще там было бы много незнакомцев. И я не смог бы приходить каждый день. Он допил вино прямо из бутылки и достал из холодильника соджу. Не планировал много пить, но вдруг появилось настроение. Как и в прошлом году, и в позапрошлом, и за год до этого. — Я должен тебя отпустить, но ничего не помогает, даже на работе я забываю лишь на время. А потом возвращаюсь домой, а тебя нет. Совсем-совсем. И уже квартира не та, и ты в ней не жил и вещей твоих нет, и так… так пусто, — Юнги осушил первую стопку и кинул ее в стену. Осколки посыпались на пол блестящей крошкой. Завтра. Завтра он придет в себя, с больной головой будет убираться и говорить, что больше никогда. Но сегодня можно. Завтра он снова нацепит улыбку, положит торт в большой контейнер и поедет к родителям, чтобы принимать поздравления, объятия и дежурно смеяться. — Только ты все равно со мной, куда бы я ни шел. Мама беспокоится, что я зациклился, но если отпущу, если тебя забуду, то останусь совсем один. Юнги выставил три стопки в ряд, проливая, наполнил их и выпил одну за другой. — Может, заберешь меня? Хочу оказаться далеко-далеко. Здесь не осталось счастья для меня. Ни капли, понимаешь? Ты все забрал с собой, — он запрокинул голову сдерживая жгучие слезы. Глазам было больно, как от лука. — Потому что счастье — это видеть, как ты улыбаешься. Счастье — это говорить с тобой, обнимать, чувствовать твою руку. Он выпил еще и еще, пока в голове все не поплыло. Казалось, соджу уже заливает глаза, и даже в ушах слегка булькало. — Никогда мы снова не встретимся. Никогда. Ты не позвонишь, не придешь, не поцелуешь меня. Потому что ты не вернешься, сколько бы я не просил. В этом мире не осталось Чон Хосока. Юнги уронил голову на руки. Рукав пропитался слезами. На столе остывал нетронутый ужин.