беда

твик сидит в метаморфозе, забвеянно, сгорбившись, с плеском понурых чернил на ладонях. чернила текут из сломанного стержня ручки аккуратными струйками, огибая ногти, пальцы, вены и линию жизни. мажут манжеты рубашки, тетрадь с пеналом и, наверное, не с первого раза ототрутся. чернила, как действенный яд, отравляют здравость твика в мигающие моменты. чернила текут из сломанного стержня ручки: согнутого, прокусанного, прошибленного, истыканного — исключительно на свалку. и у твика жалость на одном уровне и к своей ручке, и к себе самому. он не двигается и высчитывает лишние секунды до конца урока, чтобы с первым перезвоном сорваться и выбежать из класса, не оглядываясь, быстрее всех — каждого. пролететь по коридорам и пропасть, раствориться в школьном дворе как полутень или чьё-то эхо. чтобы никаких прощаний, похлопываний, рукопожатий и никаких проблем. чтобы никакого крейга. твик медленный и размеренный, ноль резкости в мышцах и пока минимум паранойи в голове — спасибо новым прописанным таблеткам. он высчитывает лишние секунды до звонка с урока щёлканьем суставчиков-косточек и барабанной дробью по поверхности парты. один, два, три; доходит до нескольких сотен и сбивается на глупых (неуместных, жалких) мыслях. чернила вязкие и липкие, как машинное масло или мёд, въедаются твику по самое нутро и заряжают на плохое предчувствие. но — спасибо новым прописанным таблетками — ощущение не даёт должного эффекта, а бьётся где-то на периферии сознания. твик — могильная статуя — боится отмереть и потеряться взглядом вне учебника по геометрии. твик боится поёрзать, повернуться. таблетки хорошие, думает твик, просто замечательные. с них надо было и начинать. что бы сейчас со мной произошло, если бы я был чист? эффект — огромный, но недостаточный, и даже с ним к твику прилипает что-то холодное и неприятное, щекочущее трахею. и даже с ним твик постепенно выходит из себя. потому что крейг сидит на том же ряду, сзади, зверем дышит в затылок (ощутимо, и этого не спутать ни с чем иным, и даже новые прописанные таблетки — очень сильные и опасные — слабо помогают. и это злит невообразимо. невообразимее только данная невозможность повлиять, вскочить, накричать, сбить с лица весь его напор), всячески привлекает внимание, тыкает и через плечо кидается записками вырванных тетрадных листов. твик все эти записки топит, не раскрывая, в маленьком океане ядовитых чернил. твик сидит притуплено и не очень живо, но чувствует всё вполне себе остро (как неожиданно порезать палец, проткнуть иглой кожу, удариться о дверной косяк, запнуться и упасть на гололедице). спокойствие — апофеоз его мечтаний, самый высокий предел координатной жизни. высокий слишком невозможно, чтобы в ближайшие сроки до него добраться. и твик расстроен и подавлен, и время — как специально — замедляется улиткой, взбирающейся на гору фудзи, и идея сбегать больше не кажется такой умной и продуманной. * беды преследовали твика с осознанности: это врождённое. он привык и, лишённый всякой удачи, изворачивался по максимуму. но эта беда особая по определению и пугающая — ну очень. она преследовала его шаг за шагом, вдох за вдохом, мах за махом, мелькала образами в бликах солнца и переносилась на ветру. она хваталась за ресницы, дёргала за слова и никак не отставала. беда хваталась за воротник рубашки твика длинными руками (длинными и аккуратными — с клеймом аристократии) в намерении выбить землю из-под ног, уволочь в пустоту и темноту, чтобы перепугать до полусмерти, тошноты и икоты, чтобы обезвредить. по крайней мере, так казалось самому твику, но так ли это было на самом деле? беда щекотала нервы и печально улыбалась. беда вела себя распущено, стервозно и самолюбяще, слишком напоказ. беда искала во всем выгоду, пути обхода проблем и истинность простоты в вариативности решений. у беды всегда розовые щеки, нестриженные волосы, холодные руки и глазища большие-большие. беда, вообще-то, обаятельно-притягательная, ко всем с разными подходом, ко всем с разным набором взглядов: томный-задумчивый девчонкам, строгий и полуопасный картману, весело-игривый клайду или токену и — самая редкость — обычный. без игры и секрета, без двойственности отношений, посылаемый твику всякий раз на пересечении двух вселенных. и в такие моменты радужка крейга — месиво редких природных явлений: лентикулярные облака, блуждающие огни и мольба наперевес. беда сегодня получила тройку по истории и пять по математике, а у твика с вычислениями проблемы: он уже раз шесть сбился с счётчика и календарного начала. ведь на истоках всё было не так плохо: крейг вёл себя скрытно, странно и неуверенно, вечно заносил руку в каком-то неясном движении, замирал в нерешительности, молчал и на наводящие вопросы не отвечал. реже ходил гулять, делать вместе домашнее задание, рубиться в приставку и на ночь оставаться отказывался наотрез. твик недопонимал откровенно, но потом придал большее значение и додумал: дружба у них всегда была непонятная. она была искренней и ответной, но взгляды — особые, полуобъятия — долгие, время на двоих — быстрое. было в ней что-то ещё, какое-то второе дно, тёмная сторона. а потом крейг как выдал, что ему признаться кое в чём нужно, так твик с испугу и смылся по первым порывам. и сбегал всеми возможными-невозможными путями, способами, обходами и намеренными опозданиями, разве не по потолку скакал. у твика вообще есть целостный план с действиями, репликами и возможными реакциями, но у твика с матчастью плохо: он не предсказывает простых человеческих чувств. он понимает ясно, что поступает неверно, что избегать — бессмысленно, а крейгу — обидно, но им правят исключительно инстинкты самосохранения и умопомешательства.

беда шутит — смеются все, беда грустит — жалеют все, беда пропадает — замечают все.

а твик не такой. твику всеобщего внимания и признания не надо, он всегда малым довольствуется. беда преследовала его по всем углам и улицам, по продуктовому магазину и парку, в собственной кофейне, держала дистанцию, но не скрывала присутствия и целеустремлённости. наоборот, будто бы с вызовом кричала: вот она — я, и что ты будешь делать?. беда своим поведением проломила твику три фундамента жизненных устоев и распорядок дня, не собираясь останавливаться. твик боролся с ней слабо, без интенсивности. ругаться не хотелось, обижать — тоже. он просто избегал. твик, начистоту, готов с поличным сдаться — это правда, без раздумий, только настигни, только заведи в тупик, только поступи предложение. у него руки слабые, для драк и грубой работы не предназначены. разве что обнимать, щекотать, рисовать дальность горных пейзажей, плести браслеты дружбы, складывать фигурки из бумаги, собирать паззлы и гладить нервными окончаниями пальцев ромашковые поля. беда хотела от твика невесть чего, а твик к спорту не предрасположен, чтобы убегать от неё долго и много — бесконечно. твик предрасположен к головным болям по вечерам, приступам паники повсеместно, самообману в таблетках, психической неустойчивости и алкогольной зависимости. беда хотела от твика невесть чего, а твику узнать просто страшно, до жути, как в одиночестве провести одну ночь в сердце туманного леса без фонаря, компаса, запасов еды и надежды. твику страшно до нервного тика, до полной насыщенности и цветастых пятен в глазах, крутящихся калейдоскопом из волмарта за полдоллара. счёт идет сначала, глаза слезятся, локти подрагивают, чернила сохнут и образуют корочки. перед ним стирается грань парты и класса, рассыпается ночное небо и звёзды, необычные, причудливые, отличные друг от друга. у твика в голове метеориты раскалываются, врезаются в корень подсознания и крушительно взрываются. у твика в голове наивная печаль по несбыточным запросам. твику страшно с каждой плюс одной секундой к общей сумме: хоть стой, хоть падай, хоть умирай. и к крейгу он относился тепло и трепетно, просто сейчас ситуация требовала тактики отхода. пара упражнений до пятницы, отчаяние, готовность к быстрому старту, грязные руки, пятна на рубашке, двести пятьдесят три, двести пятьдесят четыре, двести пятьдесят пять, звонок. и твик действительно почти срывается с места и несётся без оглядки. рюкзак больно бьётся об спину, адреналин бьётся в желудке, мигрень бьётся в висках. и он действительно преодолевает главный коридор, действительно почти вываливается из школы. но у твика с матчастью плохо, он не учёл, что крейг на уровень спортивнее его, что бегает быстрее всех в классе. у твика руки слабые и не очень красивые — не то что у крейга. крейг быстро нагоняет, на финишной прямой, крейг ими цепляется за воротник сильно и дёргает резко, что у твика все мысли враз выбиваются валяться на полу, и тащит дальше ото всех, в первую попавшуюся подсобку — у него выхода не остаётся. у твика — теперь — тоже. твик, вообще, относительно неплохо справлялся с задачей сливания со стенами и растворения в толпе. он, вообще, мог много чего наплести родителям, чтобы никого домой не пускали и о его самочувствии врали. он, вообще, мог блокировать посторонние домыслы, и всё это играло ему на руку. пока крейг не сдался и просто не выхватил его силой. пока крейг не сдался, пока не припёр его к стенке и кидался раскатами шаровых молний в бешеных глазах.

всё когда-нибудь кончается — это отрицать глупо и детски.

* крейг сейчас — железобетонная стена, мешающая проходу ясных решений и верно подобранных слов. он стоит поперек, широко раскинув руки. он стоит прямо, хмуро и непреклонно, и решимость у крейга тоже железобетонная. и крейг этого избегания натерпелся, и путей, кроме как напролом, не осталось. он зажал твика и требовал ответов, а твик заострился, как ёж, разве что клубком не завернулся. у твика на лице цвела свежая паника, и плескался самый настоящий ад. твику плохо и холодно, крейг знал. и это подбило: самоуверенность сдала обороты, и пыл поугас. почти не осталось злости, только волнение и обида. оказавшись с ним наедине, твик выглядел хуже, чем обычно. это ранило солью на свежие порезы души. крейг аккуратно подцепил твика за предплечье, почувствовал вздрагивание ответом и спросил тихо и вкрадчиво: — ты… почему меня избегаешь? вопрос прямой, открытый, с четким попаданием в голову. у твика стук сердца — пулеметная очередь — в глазах, глотке, под желудком и на месте прикосновения. и не было запасного слова, второго шанса, коробочки с таблетками в кармане. не было воздуха, паузы или второй жизни. нельзя было начать уровень заново, потому что это не было игрой. потому что твик попал — и понятие приходило постепенно. у него было только отсутствие красноречивости и ни секунды на отступление. отступать, по факту, некуда, только если в стену вписываться. и твик не из тех, что будет честен с собой, поэтому не может признать, что скучал по крейгу дико, и от малейшего физического контакта все природные элементы становились на свои места. потолок перестал давить сверху, электрика трещать, мрак рассеивался — становилось светлее. твик молчал отчаянно, до последнего, отрывая порывы кинуться крейгу на шею и извиняться, как дети отрывают пойманным ящерицам хвост. твику очень-очень плохо и холодно, его душило обязательство к ответу, одержимость и бездушность природы своих эмоций. крейг тоже сдавал. время шло быстро: первый звонок, сотня секунд, второй звонок, а твик так ничего и не ответил. крейг расслабил свою мёртвую хватку и отчего-то сильно огорчился. твик ощущался не то что горячим, его словно поглотил жар. словно вместо крови циркулировала лава, а на месте сердца глухо бился магматический сгусток. крейгу даже стало страшно, как бы твик не извергся десятком слёз и апатий, как бы твик не бросился на него с кулаками. но это же твик, ему легче скомпоноваться в углу и не дышать, ему легче крыть свои проблемы литрами крепкого кофе, ему легче не вклиниваться в любого рода авантюры, вскрыть вены и тихо умереть. это же твик, он слишком нестабилен в выборе из двух, именно поэтому по тестам у него всегда двойка. это же твик, и с этим нужно что-то делать. крейг не очень умен, даже узок в некоторых аспектах жизни, поэтому и в голову ему ничего лучше не приходит, как привести к относительности спокойствия тактильно. он умеренным движением поглаживает дельтовидную мышцу плеча твика, призывая к безопасности, и продолжает с минуту, пока не замечает действенность метода. — я, — начал крейг и отчего-то запнулся на потоках мыслей. твик дернулся в сторону на полметра и разрушил контакт. всё началось по-новой.— блять. я хочу дружить с тобой, можно? просто дружить, ничего такого, пожалуйста, не игнорируй меня, ну? конечно, можно, крейг, давай дружить, крейг, я рад, что не безразличен тебе, крейг, не хочешь заглянуть на чашку качественного кофе, крейг? я чувствую к тебе странные вещи, крейг. ответы бывают всякие: удовлетворяющие, злящие, нелогичные, грубые, раскрытые, скомканные, белые, красные, черные — да какие угодно, но

молчание — никогда не ответ, молчание — всегда бездна.

молчание двух-трёх-четырёх-тысячисмысленное. глупое и неуместное, и лучше бы в лицо высказал, выплюнул, бросил. но твику никогда неизвестно, как лучше, твик продолжает молчать, твик не может прогнать ужас, не может высвободиться от самоличного внушения катастрофы, конца мира, света, темноты. крейг тоже не в курсе: лучше, хуже, хуево, нормально, никак? он, блять, не имеет понятия, как себя преподнести. крейга доебало стоять ещё две вечности вперёд и играть в молчанку-гляделки, потому что выигрыша-приза, судя по всему, не будет предоставлено. твик сложный и бессвязный, с твиком всегда всё путанно и угловато. и крейг о каждый его угол запинается и бьётся, разбивает себе лоб и стирает колени, но глотает боль и не отступает. такой он по натуре, его так воспитали: болью на боль, криком на слёзы, ударом на слабость. крейгу твик был необходим, чтобы не ослабнуть, чтобы удержаться на месте, чтобы ненароком не соскользнуть с табуретки, чтобы с каркаса крыши не сорваться. крейг устал, крейгу хочется на воздух, глотать мороз, а не спёртость кладовки и горечь разочарования. крейг устал, ему хочется на улицу, ему хочется как прежде. крейг устал и молчать не собирается.

чтобы что-то сообщить — слова не обязательны. чтобы что-то доказать — слова не нужны.

действия — другое дело.

твик как дикий лесной зверёк, загнанный в угол, каждого движения крейга шарахается. но крейг устал, и это выходит из приоритетов. он снова цепляет твика за локоть, снова дёргает на себя, снова слышит тихий вскрик, снова чувствует плавящийся булькающий ад, морщится и обнимает. обнимает просто и без вложения каких-либо двойных смыслов, как люди обнимают людей в волнении, отчаянии, на похоронах, при дурных новостях или бедственных происшествиях. обнимает и обжигается, но не отпускает, не позволяет отпустить ни сейчас, ни когда-либо ещё. твик молчит и, наверное, почти самовоспламеняется. он ожидал от беды чего угодно, он ожидал всего невозможного со знаком минус, но опять не предсказал простых человеческих чувств. беда хотела от него невесть чего, но это совсем необязательно что-то негативное, да? беда обнимала его по родному крепко, гладила спину и всячески пыталась успокоить. беда не преследовала идею его искоренить и уничтожить, беда не заслужила такого отношения к себе. * — крейг, — слетает оборвано и хрипло, на выдохе. имя покидает его вместе со всем злым и негативным, с ужасами, страхами и прочей гадостью. твик говорит и, наверное, почти успокаивается. — да? твик шепчет прости куда-то в шею, с усилием поднимает руки и аккуратно, совсем невесомо обнимает в ответ. проходит несчётное количество секунд, и они слишком устали, чтобы что-то обсуждать, объясняться, выяснять. это дело можно отложить и на завтра, и на последующую вечность, которую они, запутанные в своих взаимоотношениях, проведут неразлучно. без тревоги, отмалчиваний и избеганий. крейг отпускает твика, чтобы заглянуть в лицо и обнаружить почти-спокойствие, чтобы заглянуть в глаза и удовлетворительно улыбнуться. он посылает твику мысленные импульсы о том, что теперь всё будет иначе, лучше, чем когда бы то ни было, берёт за разгоряченную руку и ведёт домой. они слишком устали, чтобы что-то говорить, но твик понимает ясно — присутствие крейга лучше любых по тяжести таблеток. твик понимает ясно — эта беда особая и по факту, и по наитию. твик понимает ясно — теперь ему не сбежать, но он больше не собирается.