Молчи, Бруно

       Бруно увидел двери первым.        Не Джульетта, которая была старше него на полчаса. И не Пеппа, которая была младше на несколько минут (что было причиной частых споров). Бруно. Средний сын, с которым в сказках никогда не происходит ничего волшебного. Это старшие всегда отправляются на поиски приключений. Это младшие всегда получают награду. А средние... средние на то и спрятаны посередине, чтобы рассказать об этом тем, кто захочет поверить.        Но эти двери... эти двери не могли быть ничем иным. Они сияли на втором этаже дома семьи Мадригаль, как стайки светлячков, за которыми хотелось бежать до тех пор, пока в лёгких будет хватать воздуха. И дверь Бруно — он не знал, почему это была именно его дверь, и не знал, почему знал это так же точно, как то, что солнце поднимается на востоке, — сияла ярче остальных. Бруно пошёл на её свет, как потерявший курс корабль на сияние маяка.        На золочёной ручке была выведена буква «Б». Тоже ничего удивительного — волшебная дверь в волшебном доме. (Не то чтобы Бруно осознавал до конца, как сильно Касита отличается от остальных домов в городе. Чаще всего он думал, что тревожил соседские дома во время послеобеденного сна, или полуденного отдыха, или вечерней дрёмы... потому они и не убирали пороги, о которые легко было споткнуться, и не помогали накрывать на стол).        Он затаил дыхание и почти коснулся ручки пальцами...        А потом услышал топот сестринских ног, вздрогнул и опустил руку.        — Ого, — выдохнула Пеппа, младшая, которой, конечно, положено было вернуться из-за двери с дарами. За ней наверняка была какая-нибудь волшебная страна.        Джульетта молчала, как молчат все старшие, когда видят перед собой свой путь.        — Что это? — Пеппа сделала шаг вперёд и потянулась к двери, и Бруно чуть было не оттолкнул её в сторону — и тут же поднял плечи, пожалев даже об одной мысли. Нужна ли ему такая дверь, из-за которой он готов драться с сестрой — пусть даже и волшебная?        Пеппу остановила Джульетта — схватила за подол новенького деньрожденческого платья и прошептала:        — На ручке твои инициалы, Бруно.        Пеппа вскинулась, прищурилась и удивлённо фыркнула. Громко потопала к лестнице, а потом застыла, увидев в конце веранды другую сияющую дверь.        — Джульетта, смотри, а тут моя буква!        Пеппа радостно взвизгнула, и никто не успел её остановить — она повернула ручку и вошла в своё будущее, как и подобает любому младшему ребёнку.        Джульетта поспешила за ней. Бруно перевёл взгляд на свою дверь, которая сияла теперь почти грозно, мысленно извинился и отправился за Джульеттой.        Пеппа даже не удосужилась закрыть дверь, и Бруно так и застыл на её пороге с открытым ртом: в комнате Пеппы были облака. Они стелились по полу, и Пеппа скакала по ним, вытянув вверх руки: её поливало солнце и дождём, и в её кудрявых волосах застревала радуга.        Странно, что Джульетта не кричала на неё и не ловила за подол платья, и не втягивала в коридор, где пол всё ещё был деревянным, а потому несомненно безопасным...        Бруно обернулся — Джульетты рядом не было. Он сделал шаг назад и увидел, как закрывается дверь справа — с ручкой, на которой были выгравированы инициалы старшей сестры. Конечно.        Он замер.        Пеппа подскочила к нему и потащила внутрь, но Бруно потянул назад — и Пеппа не стала сопротивляться. Она выскочила на веранду, закружилась в танце, засмеялась, и облако над её головой отозвалось радостным раскатистым громом.        Ну, конечно.        Младшая сестра открывает дверь, и с ней происходит что-то волшебное. Старшая сестра открывает дверь, и исчезает за ней, не оглядываясь.        Средний сын остаётся в коридоре.        Нет уж.        Бруно оказался у своей двери в два счёта и не стал благоговейно ждать: распахнул её резко и с вызовом, почти ожидая, что по ту сторону его встретит пустота.        — Что там у тебя? — раздалось за его спиной, и Бруно сделал шаг вперёд — прямо через водопад песка, который тут же утащил его вниз.        Джульетта, как и подобает старшей дочери, вернулась из-за своей двери почти сразу же и отправилась проверять младших.        Бруно выпал из комнаты так же, как и вошёл: как песок в перевернувшихся песочных часах, вверх по водопаду.        Так их и нашла Альма: лежащими на деревянных досках Каситы неподалёку от своих сияющих именных дверей, с песком в волосах и волшебством в венах.

***

       Своё первое печенье Джульетта приготовила однажды в среду.        Она знала, что её дар связан с едой. Любой, кто бывал в её комнате, полной кухонной утвари и сияющих столешниц, это бы понял.        Прежде ей не позволяли готовить одной, а теперь, посмотрите, вот она, выкладывает неровные формы на плиту под строгим надзором Альмы.        Джульетта знала, что её дар связан с едой, но также она знала, что он связан не только с ней — знала так же, как о том, что солнце падает на западе.        И то, что у Альмы прошла головная боль, когда она пожурила старшую дочь за недостаток соли, могло быть всего лишь совпадением.        И то, что у Пеппы исчезли все ссадины после того, как она стянула печенье с противня, — недопечённое, но ей было всё равно, — могло бы быть случайностью.        А вот то, как прямо на глазах сросся сломанный палец соседского мальчишки, — это уже было чудом.

***

       Если бы Бруно знал о греческой Кассандре ещё тогда, когда впервые увидел свой сбывшийся сон, он бы... впрочем, вряд ли он что-то сделал бы сразу. Молчать о них не было никаких сил: Бруно шептал о кошмарах Джульетте, которая снова раскатывала тесто — для кровавых отметин от ногтей на ладонях брата. Он делился ими с Пеппой, которая сверкала молниями, а через секунду уже кружилась под грибным дождём, и увлекала брата за собой, — что может быть сильнее ночных видений, чем радость солнечного дня? Бруно стучал в сияющую дверь Альмы, — она расцвела красками в тот же день, когда волшебство заструилось по жилам детей Мадригаль, — а потом пытался подобрать слова, глядя в пол, не смея поднять взгляд на мать. Бруно был единственным мужчиной в доме, и ему стоило перестать думать о сказках, и тенях, и кошмарах, даже если они продолжали выливаться в реальность, подобно пролитым чернилам.

***

       Свой первый настоящий ураган Пеппа устроила однажды летом.        Что ж, летом грозам самое место. Но младшая Мадригаль ворвалась в дом с воем ветра в горле, раскидывая молнии направо и налево: Джульетте пришлось в спешном порядке тушить несколько ковриков, а Бруно — пытаться запереть грозящуюся сорваться с петель дверь.        Пеппа рвала и метала, и её ураган рвал и метал вместе с ней, прямо во дворе Каситы.        Переходный возраст Пеппы давался семье Мадригаль с трудом.        А потом пришло лето без дождей, и Пеппа вышла в поля и плакала над ростками ничуть не солёным дождём, изо дня в день, так часто, как было нужно.        И в их маленький городок не пришёл голод.

***

       Если бы Бруно знал о греческой Кассандре...        Впрочем, ничего бы не изменилось.        Кошмары преследовали его по ночам, бежали за ним до самого утра, а при свете дня сбывались. Бруно казалось, что он сходит с ума.        Он пытался не спать, и поначалу это помогало: Бруно пристрастился к кофе, но это была маленькая цена за спокойное существование. Он так уставал, что проваливался в сон без всяких снов —без кошмаров, без мечтаний, в чёрную пустоту без конца и края. Он просыпался уставшим, но улыбался сёстрам, и новому дню, и даже матери...        А потом кошмары настигли Бруно и наяву.        — Это страшно интересно, — скажет ему после Пеппа и побежит за реку, поливать солнечным светом зелёные ягоды, чтобы наливались краснотой.        — Это немного страшно, — признается ему потом Джульетта, повязывая над выходным платьем фартук, — ей придётся испечь волшебных булок для всего прихода.        — Это полезно, — кивнёт ему Альма и улыбнётся ободряюще, и Бруно поверит ей, потому что мама никогда не ошибается. Никогда.

***

       Видения — а теперь Бруно знал, что это были видения, и называть их кошмарами и тенями было попросту невежливо — никогда не приходили вовремя.        Образ вышедшей из берегов реки настиг его, когда она уже начала разливаться, и Пеппа пыталась хоть как-то спасти положение, а остальные Мадригали (включая самого Бруно) таскали из попавших под удар домов нужные вещи. Он застыл, стоя по колено в воде, и взгляд его обожгло видением бесконечной воды, до самого истока следующей улицы, до самого порога Каситы. Бруно, конечно, всё тут же рассказал, как делал теперь всегда, стараясь быть полезным. Альма цокнула языком, Пеппа топнула ногой, подняв тучи брызг и выпустив несколько молний из своего облака, а Джульетта пронеслась мимо с целой стопкой книг. Даже волшебные Мадригали уже не могли остановить потоп.        О пожаре Бруно узнал одновременно с сёстрами: он вместе с городской девочкой, кажется, Марией, вбежали в Каситу одновременно, с разных сторон, и завопили: «Пожар!».        Видения о засухе одолевали Бруно в самые жаркие дни в году. Однажды он увидел, как наступает на гвоздь, а пять секунд спустя действительно на него наткнулся — крови было столько, что Джульетте пришлось приготовить целый пирог. Не столько для лечения, сколько для утешения.        У Бруно постоянно болела голова: видения толкались в ней, как ламы в слишком маленьком загоне. Каждая норовила выйти. Не всякая была полезной.        Бруно видел обрывки самых обычных вечеров, где не происходило ничего, что он не мог бы предсказать и так, без всяких видений.        Бруно видел вещи, которые понимал только после: звонки с огромного жестяного будильника, который подарили Альме в благодарность за помощь; усы нового кавалера Пеппы; бесконечное сияние новых волшебных дверей, для которых не было повода появляться.        Бруно подходил к незнакомцам и сообщал им, что видел их, и извинялся, когда не мог объяснить, что именно видел. Бруно разговаривал сам с собой, потому что так ему было легче думать — легче откидывать совсем уж безумные интерпретации и находить верные. Что вообще могла означать подкова? И была она перевёрнутой или всё же нет?        Бруно не слышал чужих вопросов, мог на полчаса застыть за столом с ложкой над остывающим супом.        Бруно тонул в будущем, в чужом и своём, как в песке в тот самый первый день, когда увидел двери.        К счастью, Джульетта и Пеппа всё ещё были с ним рядом.        Это было идеей последней. И не стоило так уж сильно этому удивляться: Пеппа проводила много времени в полях, а земля и ритуалы были так же неразлучны, как Пеппа и погода. Как Джульетта и её выпечка. Как Бруно и... то, с чем он не прочь бы стать чуть менее неразлучным.        Если будущее нельзя было остановить, может, его можно было огорошить. Поймать в клетку из парочки пассов руками, нескольких глубоких вдохов, специального оборудования — ничего сложного, немного соли от злых духов, немного краски для настроения, немного песка...        Бруно с сёстрами поднимались на самый верх его песчаной башни — подавая руки, придерживая за локти, смеясь и болтая — и пытались запереть там будущее. На стенах зала выросли ритуальные маски — дом изменялся вместе с даром Бруно, становился более упорядоченным, более послушным... Пеппа тренировала его на погоде, изменяя её в нужную сторону. Джульетта пекла ритуальные пироги. Все трое — вместе с матерью — скроили для него ритуальную одежду.        Своё первое официальное предсказание Бруно увидел за своей сияющей дверью, в просторном зале, где принимал гостей, размахивал руками и рисовал соляные круги.        — Средний Мадригаль видит будущее, — шептались в городе. — Не как раньше, потому что теперь у него есть эта зелёная официальная мантия, и какие-то непонятные маски на стенах, и целый сложный ритуал, и ещё там угощают пирогами, и... сходите, да посмотрите сами. Может, в вашем будущем он увидит что-то хорошее.        И порой так оно и случалось. Бруно говорил людям о том, что их ждут невзгоды, и долгие дороги, и предательские удары, — но Бруно сообщал им и о том, что все их мечты исполнятся, что им даже ничего не придётся ради этого делать, что всё будет хорошо... по крайней мере, на этой неделе.

***

       Своё первое видение о собственной семье Бруно увидит случайно, задремав прямо под окном со свечой. Капля волшебного воска обожжёт его щёку, и он проснётся от странного чувства. Ему покажется, что фундамент Каситы покачнулся, и где-то далеко внизу что-то неумолимо треснуло.        А потом он увидит — так же ясно, как себя в зеркале тем же утром — как в основании дома Мадригалей начинает зреть что-то тёмное. Не злое. Даже не зловещее. Просто...        — Молчи, — скажет ему Альма, всплеснув руками. — В доме Мадригалей всегда горит свет, свет твоего отца, и так было всегда, и так всегда и будет. Молчи.        И совсем скоро он начнёт слышать эту простую просьбу так же часто, как собственное имя.        Молчи, Бруно. Пожалуйста, молчи.