***
Ее спокойная повседневность разрушена до основания. Ей больно. Физически. Горло схватывает судорогой, все тело бьется мелкой дрожью, отзываясь холодом по позвоночнику. Ноюще тянет внизу живота отголосок совершенно недавнего выкидыша. И пить ей сейчас не стоит и вовсе. Но, под мерное тиканье настенных часов и холодное дребезжание компьютера коньяк пьется великолепно, оставаясь горечью на пересохших губах и мнимой теплотой в груди. До затуманенного хмелем слуха доносится бесцеремонный стук в дверь.
— Ольга Кирилловна, вызывали… — Скорее утвердительно произносит Павел, грохотом своего тембра разрушая купол тишины у нее над головой.
Ольга лениво поднимает на него глаза. Рыков, как всегда. Врывается непослушным вихрем, уличной прохладой и приятной свежестью. Куртка нараспашку даже в обманчиво доброжелательные мартовские заморозки. Ей почему-то хочется выставить его прочь, без объяснений. Потому что в ее звенящую до дрожи пустоту он не вписывается. Для нее он слишком… Живой, что ли. И от этой его живости хочется сбежать без оглядки.
Где-то на задворках подсознания закопошились разноцветным ворохом почти здравые мысли. Она вызывала Рыкова, чтобы отчитать за очередную жалобу. Вызывала с утра. А теперь на часах — что-то совсем близкое к ночи.
— Ну, хороша ты, мать… — Емко заключает Павел, кивая на полупустую бутылку коньяка и явно помятый внешний вид главврача подстанции.
— А… Присоединяйся, Рыков… — Медленно тянет Арефьева, давясь горькой усмешкой.
— Я с чужими женщинами пить не привык. — Стул покорно поскрипывает под тяжестью его тела. Опершись локтями о стол, наклоняется ближе к брюнетке.
На миг замирает, закатив глаза. В ее волосах — терпкая сладость дорогого парфюма. Такая, уже привычно набившая оскомину, до боли приятная. Ольга порывисто усмехается, вспоминая разом все их дружеские посиделки на даче у Ломагина. Тогда им двоим ничего не мешало глушить алкоголь стаканами. И косится друг на друга пылкими взглядами. Тогда между ними было еще человек десять народа. А теперь…
— А я теперь — ничья женщина. — Она давится очередным глотком янтарной горечи, а потом сдавленно смеется. — Так что, Павел Дмитриевич, можете ни в чем себе не отказывать. — На столе — второй стакан.
— Удивила…– Мерно отрешенный голос долетает до Арефьевой гулким эхом.
Рыков пьет залпом, слегка подернувшись от хмельной горечи. Смотрит на Ольгу сквозь едва заметную улыбку. Правда, радости — ни в ней, ни в нем — ни на грамм. В груди завязывается тугой узел. Что-то произошло, что-то из ряда вон. Не может быть все так просто и играючи. Павел нещадно сверлит ее взглядом. В прямом смысле — жаждет услышать продолжение. Во рту стягивает от приличной дозы алкоголя.
— А знаешь, как я удивилась, когда узнала, что мой муж себе пассию завел, — Ольга усмехнулась, сглотнув неприятный ком в горле.
Он молчит с полминуты. Это — ведь шутка какая-то. Не иначе. Но спустя очередь коротких выдохов, он понимает: ей не смешно. Или смешно, но скорее — истерически. Осознание услышанного вдруг обрушивается на Рыкова взрывной волной. Это решительно невозможно, но так и есть. Рома Арефьев внезапно вырос и перестал помещаться под крылом заботливой жены.
— Клинический идиот…— Продолжительная пауза разорвана его емким умозаключением.
По логике вещей, Рыков должен был бы стать последним человеком, с кем Ольге стоило бы обсудить грязные подробности своего разрушенного брака. Но, он почему-то стал единственным. Ведь это же — Паша.
Кто такой, этот самый Паша Рыков, в ее насыщенной жизни? Ответа на этот вопрос она не знает. Не знает уже лет десять. В подсознание мутными отголосками рвутся вполне ожидаемые варианты ответа.
Подчиненный, друг, любовник…
Все не то.
Для первого он слишком много себе позволяет. И на работе, и за пределами подстанции. Одни его нескончаемые колкости по поводу и без уже стоили Ольге нескольких мотков нервов. Он слишком шумный, проблемный и неуемный. И надо признать, что Рыкова в ее жизни настолько много, что в роль просто подчиненного он уже давно не укладывается. Собственно, эта роль ему с первого дня была маловата.
Второе. Уже, несомненно, теплее, но все равно: чего-то недостает. С Пашей отчаянно весело и интересно. Хронически всегда. А еще — с ним легко. Так, как Арефьевой никогда не было с собственным мужем. А с Рыковым — за милое дело. И подколоть и посмеяться и поболтать ни о чем. Паша — отличный друг. Но для Ольги этого чертовски мало. Собственно, как и для Рыкова.
Третье. Ну, смешно, ей Богу. У них ведь ничего серьезного и не было никогда. И быть, кажется, не могло. Понимали это оба, и оба смирялись, довольствуясь пылкими взглядами в шумных компаниях, стремительными и глубокими поцелуями под ночным небом и сдавленными усмешками в обе стороны. Павел издевательски косился в сторону Романа, Ольга сочилась ядом на всех этих Рыковских Маш, Свет и Насть.
Спустя уйму прожитых и вместе, и врозь мгновений они оба вдруг понимают: они, в сущности, друг другу — никто. И при этом — больше, чем кто-либо.
Потому что на подстанции между ними — исключительно рабочие отношения. А за ее пределами — долгие разговоры под тихую музыку, вкусный ужин в любимом кафе и манящий запах волос, сквозь поцелуй записанный на подкорку подсознания.
— А сейчас серьезно… — Павел чувствует звенящее напряжение. Хоть топор вешай. Будто бы это — далеко не все, что ворочается десятибалльным цунами в ее растрепанной душе.
У Ольги внутри — необузданный ураган, сметающий все на своем пути. И ругать себя за несдержанность и развязанный алкоголем язык, наверное, уже поздно. Павел от нее теперь не отстанет. Ведь чувствует же до оттенков. И знает прекрасно, что пить прямо на рабочем месте, только лишь потому, что муж от нее загулял, Ольга бы не стала.
— У меня выкидыш был. — Каждое слово отдается болью в солнцесплетении. Она спешит запить это все остатками коньяка. Будто бы от этого должно стать хоть немного легче.
Ее вновь пробивает крупная дрожь. И снова она отдается во всем теле парализующим холодом. Хочется встать и сбежать отсюда, хочется все, что угодно, лишь бы только не видеть этих глаз напротив.
У Рыкова на мгновение перехватывает дыхание. Глаза цвета осеннего неба застелет мутной поволокой. И под левым ребром колется что-то маленькое, но всеобъемлющее. На лбу выступает испарина. А на смену первичному шоку приходит злость вперемешку со сдавленным волнением.
— Арефьева, и после этого ты бухаешь, как портовый грузчик? — В голосе сквозит нетерпеливо убедительный рык. — Какого черта?
Ольга порывисто вздыхает. Он прав. Ей врач строго настрого пить запретила, сославшись на длительный период восстановления фертильности и гормональную перестройку. Но спустя долю секунды женщину почему-то пробирает истерический смех.
— Паш… — Рыков порывисто поднимает взгляд. Что-то новенькое. — А тебе вообще, какое дело до меня? — Ольга и сама теперь не поймет: плачет она или смеется, поверхностно вдыхая прохладный воздух. — Ты живи дальше, как жил…
Нет, ну это — уже вообще не в какие ворота не лезет. Мужчина бесцеремонно трясет ее за плечи, крепко вцепившись пальцами в ткань халата. Она смотрит на него замутненным взглядом. Жгучие слезы выступают помимо воли. Хотя, казалось бы: за это время слез в ней уже не осталось.
— Оля, ты сколько угодно можешь считать меня бесчувственной скотиной, но мне не безразлично: что с тобой происходит… — С болью выдыхает Рыков, прижимая женщину к себе.
Она плачет, уткнувшись носом ему в рубашку. От куртки пахнет какими-то медикаментами. До одури сладко. Каждый вздох отдается болью в легких. Руки сами собой колотят Павла в грудь. И откуда в ней столько силы? Рыков переносит все спокойно, поглаживая ее растрепанные волосы.
Главное — чтобы Ольге стало легче. Хоть немного. Он чувствует соленый привкус ее слез на своих губах. Его руки крепко сомкнуты на ее талии. Не позволяют упасть. А, в этой истерике — упала бы, беспорядочно хватаясь за ворот рубашки.
— Тихо, моя девочка, — Произносит Рыков, когда истерика потихоньку начинает сходить на нет. Теперь он уверен в том, что она его хотя бы слышит.
Ольгу все еще трясет в его надежных объятиях, но с каждой минутой почему-то действительно становится легче. Павел кажется ей столь убедительным, что ему хочется верить.
Рыков находит ее губы почти инстинктивно. Да, может это — не лучшее решение проблемы, но… Он целует ее крепко, яростно вжимая в себя, сминая грубыми пальцами белую накрахмаленную ткань. Ольга сдавленно стонет ему в губы. Ее все еще мелко трясет, а потому, разбушевавшаяся стихия уступает место трепетной нежности. Рыков скользит руками от мокрого лица к хрупким ключицам.
— Ну, все, Рыков, отпусти меня… — Строгим хрипом куда-то в шею. Истерика окончена. Уже минут пять, как они просто стоят, крепко обнимая друг друга.
— Перебьешься, Арефьева. — Сдавленным смехом и поцелуем в перепутанных локонах.
***
