солнцем в твоих руках

Итэр прячет покрасневшие от холода руки в карманы ветровки и ёжится. Холодно – сегодня выпал первый снег, а он так и не сменил куртку на потеплее. Он думает, всего лишь секунду, но думает: а зачем он, собственно, пришёл сюда, на этот холм, продуваемый всеми ветрами, да ещё и вечером. - Я рад, что ты пришёл, - говорит ему Альбедо в эту секунду. Мысль пропадает сама собой. Итэр смотрит в его голубые, поддёрнутые странной дымкой глаза. Сумерки, обволакивающие густотой, словно молоко, мешают Итэру разглядеть его полностью. Он видит лишь очертания широких джинс и безразмерной кофты в клетку- то, что она в клетку и красная, он знает лучше, чем что-либо в этом мире. - Я тоже рад,- выдыхает он. Вместе со словами вылетает облачко белого пара. Альбедо провожает его задумчивым взглядом. После снова смотрит на него – на его губы. Всего мгновение, но Итэру хватает, чтобы почувствовать, как ноги становятся ватными. Он облизывается – зря, конечно, губы обветрятся быстро, будет неприятно, но… он слаб перед Альбедо, он всегда был слаб перед ним. Альбедо роется в своём рюкзаке, поворачиваясь к нему спиной,- наверняка ищет краски или простой карандаш. Итэр считает до трёх, прежде чем достать свой альбом. Он, наверное, и пришёл-то только за тем, чтобы его отдать: брал, чтобы рассмотреть каждый рисунок столько, сколько бы хотелось ему. Альбедо позволил, значит, можно было. - О, ты принёс его, - Альбедо приподнимает бровь, как бы удивляясь, и улыбка, лёгкая, словно снежинка, упавшая на ладонь, касается его глаз. – Славно. Мне было сложно рисовать не в нём. - Так зачем ты его мне отдал? – Итэр протягивает альбом, чувствуя смятение. Альбедо забирает его; кожаная перчатка приятно скрипит, когда он сжимает пальцы на переплёте страниц. Итэр жмурится: перчатки Альбедо пробуждают в нём… что-то. В груди разливается тепло лишь от мысли, что иногда эта прекрасная рука касается его лица. Альбедо отвечает не сразу: сначала он расстилает взятый с собой плед на мёрзлой траве и садится, по-турецки подогнув ноги. Он сегодня какой-то загадочный; это его перманентное состояние, на то и художник – Итэр давно понял, что люди творческие немного отличаются от людей вроде него. Но обычно Альбедо не молчит так долго, когда они с Итэром видятся: ему всегда есть, что сказать на любое замечание. Его Альбедо ещё и умный, хоть и не от мира сего,с нежностью думает Итэр, усаживаясь рядом по велению чёрной перчатки. - Мне… нравится, когда тебя интересует моё творчество, - после паузы говорит Альбедо. Он не смотрит на него, как делает это обычно. Итэр чувствует сразу, как наливаются жаром скулы и как сердце, бешенное, начинает биться быстрее, и быстрее, и быстрее. «А мне нравится всё, что ты делаешь», - хочется ответить. Он пробует это сказать, но горло пересыхает, язык тяжелеет, прирастая к нёбу. «Ты очень талантливый, это не может не восхищать», - пробует он менее очевидный вариант, но снова терпит неудачу. «Ты мой друг, я восхищаюсь тобой априори», - отчаянное вертится в голове хаотичным потоком. Итэру становится дурно от того несвязного потока бреда, струящегося у него мыслях. «Ты мой друг, но я люблю тебя», - кричит он, не решаясь поднять глаза на Альбедо. Тот рассматривает свои старые белые кеды. Помнится, на них есть их тайный знак – кеды действительно старые и видавшие виды, раз метка, которую они, хихикая (в основном, Итэр, конечно: Альбедо смеялся слишком редко), рисовали пятничным вечером года три назад, всё ещё не стёрлась. «Я люблю тебя», - обречённо думает Итэр, когда Альбедо меняет позу, и он действительно видит глупую каракулю, старательно выведенную детскими руками на внутренней стороне стопы. «Я готов сделать для тебя всё, что попросишь». - Почему? – вместо этого спрашивает он. Ему кажется, что прошла вечность, пока он смог сказать эти слова. На деле же проходит не больше десяти секунд, за которые он прожил маленькую жизнь. С Альбедо всегда так: время как будто бы замедляется, а потом резким рывком уходит вперёд, выбивая из-под ног почву. Итэр знал ещё тогда, что Альбедо – другой. Он перешёл в среднюю школу – совсем один, потому что Люмин отдали в интернат для девочек, а его отправили в первое попавшееся учебное заведение, главное, что к дому поближе. Его ввели в класс, и он сразу увидел его. Альбедо был один, вокруг него как будто бы круг очертили мелом, за который не зайти. Итэр подумал: «Он такой одинокий». Итэр подумал: «Я должен его спасти». И вошёл в круг, которым Альбедо, не задумываясь, оградил себя. Ладно, он не думал, что кого-то там надо спасать – так сказала Люмин, за ней повторила Паймон, а Кэйа, смеясь, подтвердил их догадки впоследствии, после того, как услышал их историю знакомства. Ему просто понравился мальчик в перчатках, что само по себе уже должно было вызвать вопросы. И с тех пор они были неразлучны. - Потому что с тобой я не чувствую одиночества, - говорит Альбедо. – Я чувствую себя обычным человеком. Я чувствую себя в тепле. Если бы Итэр стоял – у него бы подогнулись колени. Альбедо плохо выражает свои чувства, у него как будто бы блок стоит, потому что, когда дело касается любого другого вопроса, мысли его звучат связно и аргументировано. Альбедо говорит – «тепло», а это значит, что Итэр для него кто-то вроде наподобие солнца. Альбедо любит солнце, но никак не может его нарисовать. Это очень странно, потому что у него есть врождённый талант – картины из-под его пера выходят словно бы живыми. Итэр говорит, что так выходит только тогда, когда Альбедо искренне что-то нравится. Например, его сестра, Кли, - Альбедо любит её, поэтому часть его скетчбуков заполнена разными иллюстрациями к сказкам и маленькими портретиками девочки. А ещё природу – Альбедо разглядывает в ней то, чего он, Итэр, увидеть с первого взгляда не может. Альбедо – удивительный. И тем интереснее становится: почему он никак не может нарисовать несчастное солнце, с которым у них созависимые отношения. - Солнце, - делится он однажды вечером, - согревает меня. Но я не могу понять, как изобразить его на листе. - Ничего, - ответил Итэр тогда, - думаю, ты найдёшь верный способ. Главное, мне кажется, понять, что солнце для тебя значит и что бы ты хотел с ним сделать. - Что я… чувствую? – хмурится Альбедо. – Не знаю. Мне просто тепло. Но, наверное, я бы хотел подержать его в своих руках. - Зачем? - Чтобы никогда больше не мёрзнуть, думаю. Альбедо вечно мёрзнет, да. Точнее, он просто не чувствует, как замерзает: у его тела будто бы и вовсе нет функции самосохранения, поэтому Итэру приходится следить за тем, чтобы Альбедо не простудился, задумавшись в холодные дни где-нибудь на улицах их маленького городка. - Я рад, - Итэр неловко смеётся, - рад, что могу скрасить твои будни своим присутствием. Альбедо смотрит на него опять. Прожигает голубым сиянием глаз – они у него арктической красоты, Итэр, если бы мог, не отрываясь, любовался бы ими денно и нощно. Если бы умел рисовать, у всех своих картин, у всех моделей он бы рисовал только эти глаза – и никакой взгляд Моны Лизы не сравнился бы с ними. Ничто бы с ними не сравнилось. «Я так хочу быть твоим солнцем», - тоскливо думает он. - Ты… ничего не заметил, когда листал альбом? – Альбедо в этот раз не отводит взгляд, как обычно делает это, задавая вопросы. И воздух в разреженных сумерках как будто бы электризуется от его слов. От его движений – он пересаживается чуть ближе. Мнёт кончики перчаток – они всё же великоваты для подростка, который забрал их у отца. Итэр сглатывает. - Если ты нарываешься на комплимент… - пробует разрядить он атмосферу. - Нет. Итэр давится воздухом. Итэр старается дышать. Конечно, он заметил. Это невозможно было не заметить, и, возможно, поэтому он волнуется сегодня больше, чем обычно. - У тебя получилось, - выбирает он из сумбура образов подходящий. – Твоё солнце словно бы греет со страниц. Поздравляю! – улыбается он через силу. - Как ты… как у тебя получилось? Альбедо по-птичьи склоняет голову к плечу. Облизывает губы – нервничает, с удивлением отмечает Итэр. - Я нашёл прототип. Итэру разбивают мир за три секунды. - Оу, вот как. - Да, - Альбедо кивает сам себе. Прядь, зачёсанная назад, спадает на его лоб. – Я вдруг понял, почему всё это время не мог его нарисовать. Ты ведь помнишь, я говорил, что хочу коснуться его, чтобы понять, что оно из себя представляет – это солнце. Но как коснуться того, что находится от тебя так далеко? И вдруг я понял – я понял, Итэр, что солнце искать нужно не на небе, солнце искать не в себе нужно – его искать совсем не нужно, понимаешь? Оно само к тебе придёт. Итэр, расстроенный, отказывается понимать. - Прости, Бедо, я тебя не совсем понимаю, - честно признаётся он. – Но я рад, что у тебя получилось. Я правда рад. Очень-очень. Ты так долго шёл к этому. - Итэр, - Альбедо обеспокоенно касается его плеча. – Итэр, ты в порядке? - Просто мне грустно от того, что я не могу разделить с тобой такой момент, хотя очень бы хотел, - врёт он. В горле образовывается комок, который не получается сглотнуть – Итэр просто молится на то, чтобы не разреветься. - Ты… побледнел. Лица будто бы нет, - Альбедо прижимается ближе. Неловко пытается приобнять за плечи одной рукой, другой распахивает свою рубаху и старается Итэра в неё укутать. Его забота такая неуклюжая, но вместе с тем искренняя и нежная – Итэр чувствует, как в уголках глаз скапливается влага. - Знаешь, - шепчет Альбедо ему на ухо, - солнце ведь не абстрактно. У него есть лицо. Поэтому я не мог нарисовать его. - Я бы хотел… - на выдохе вырывается у Итэра: голова идёт кругом от боли и интимности момента. Но всё же он берёт себя в руки и не продолжает. - Чего? Но Итэр молчит. Сопит, уткнувшись носом в колени, - пусть Альбедо думает, что у него замёрз нос, или руки, или что там ещё может замёрзнуть. Ещё одно слово – и он, возможно, действительно расплачется прямо здесь. - Кли сказала, что я безумно очевиден в своих чувствах, - Альбедо всё ещё держит свою руку на его плече, и она, в кои-то веки не морозит, а согревает. – Сказала, что, если человек не дурак, становится очевидным, кого я хотел нарисовать вместо. Итэр слышит шуршание альбомных страниц, но всё, о чём он может думать, - как бы заткнуть уши. Сестра говорила, что он сильный, но ему, честно, кажется, что это совсем не так. Сильные люди радуются за счастье своих друзей. А он даже спросить не может – кто… стал лучше, чем он. Кто занял его, Итэра, место. Кто… кто, кто. Кто. - Вы правда похожи, - задумчиво говорит Альбедо. – Ты и моё солнце. Итэр кричит. Громко, но про себя. Но кричит так, будто бы его убивают на этом холме самым жестоким образом. Он вскидывает голову – глаза переполнены слезами – и кричит уже в голос: - Я! Я. Я должен быть… я... Альбедо удивлённо моргает. Пожимает плечом – вторым всё ещё жмётся к нему. - Ты. У Итэра взрывается мир, когда он видит себя на последней странице альбома. А вокруг – множество солнц. И все они действительно похожи на него, словно капли дождя на стекле, словно слёзы на его щеках. - Я, - только и может повторить он, чувствуя себя дурак дураком. Альбедо улыбается тонкими губами. Его глаза из голубых становятся аквамариновыми, зрачок расширяется, заполняя собой океан разбушевавшихся эмоций. Альбедо выглядит живым – по-настоящему живым сейчас, когда не может (или не хочет) контролировать свои эмоции. Итэр чувствует, что ещё немного – и он умрёт от того, насколько _сильно_ он любит человека, сидящего рядом. - Ты всегда был единственным, - говорит Альбедо, голос его звенит напряжением и облегчением. – С того самого вечера под фонарём, до него, после – просто всегда. Итэр смеётся, падая на плед спиной. Утягивает Альбедо с собой, всё ещё не желая верить в услышанное. Альбедо рядом лежит напряжённый, нервный, взволнованный и – о боже – любящий его. Влюблённый. - Мне кажется, - Итэр шепчет это небу, находя на ощупь ладонь Альбедо. Левой рукой жутко неудобно стягивать с него перчатку, но Итэр упрямый и, всё же, наверное, сильный – он просто так не сдаётся, пока кончиками пальцев, холодными, замёршими, не касается такой же холодной кожи Альбедо. И становится сразу теплее. Возможно, так ощущается счастье – Итэр в этом более чем уверен. Тот неуверенно переплетает их пальцы, и дыхание сбивается, и сердце замирает, и мир замирает – буквально на мгновение, но он становится только их. Поэтому Итэр продолжает, уже глядя в глаза Альбедо, аквамариновые, влажные и сияющие: – Мне кажется, я всегда был солнцем в твоих руках.