В погоне за мертвецами

Кенма не смотрит на новых соседей, у него телек и хлопья на завтрак. Это важнее, чем третьи по счету люди в соседнем доме, но его мама взволнованно смотрит в окно и говорит, что надо поздороваться. Наверное, говорит, это они вечером шумели. Надо отнести им пирог. Пирог Кенме жалко, но он лишь недовольно скашивает на неё взгляд, дергая болтающейся на высоком для него стуле ногой. Он уныло завязывает шнурки, долго даже не от того, что только недавно научился сам это делать, сколько от осознания того, что придётся терпеть тисканья чужих людей. Терпеть людей в целом. Но мама думает, что ему тяжело справляться с обувью, так что подбадривает его, на недовольные взгляды, впрочем, не реагирует. Сам, Кенма, говорит. Ты сможешь сам. Кенма сам может, поэтому туго затягивая последний ботинок встаёт и сдувает челку, не без удовольствия, впрочем, слушая мамину похвалу по пути к калитке. Новые соседи - нервная, суетливая, но милая добрая женщина, высокий мужчина с насмешливым, прищуренным кошачьим взглядом. Кенму выталкивают вперёд с пирогом, его лицо - изюм, сердце - чечетка, и он с облегчением хочет спрятаться обратно за маму, когда умиленная пара принимает пирог и отстаёт от него. Отстрелялся, думает. Ага. - Козуме, смотри, познакомься с мальчиком. Давай, - мама кладет ладонь ему на плечо и поворачивает обратно. Мальчик этот с чёрными густыми волосами, что тянутся к небу, практически вертикальными зрачками от паники, держится за мамину юбку побелевшими пальцами. Ни слова не говорит, только вцепился в него взглядом, и, думает Кенма.. Страшный он пиздец. Нет, ну с этим даже мама не заставит его дружить.

***

- Ну.. Че любишь? В игры играешь? - неуверенно спрашивает Кенма, тыкая палкой в чужую неподвижную палку. Куроо молчит, только смотрит на его палку, сдвигающую его, смотрит и молчит. Кенма вздыхает. Мда, вот угораздило. Они сидят у него на заднем дворе на земле, обхватив руками колени, пока их родители громко общаются в гостиной. Почему им так легко? Они видят друг друга впервые в жизни, а хохочут на весь район. А этот… этот даже слова не сказал. - Сколько тебе лет? - снова пробует он. Мальчик коротко смотрит на него, крепче сжимая пальцы вокруг палки. Тихо свистит выпавшим передним зубом: - Семь. Почти семь. - А мне почти шесть. Тот не отвечает, да и не то чтобы Кенма надеялся. Господи, думает он. Никогда больше с ним не заговорю.

***

Куроо быстро осваивается, от него, казалось бы, и не осталось того зашуганного мальчишки, держащегося за мамину юбку и боящегося даже посмотреть на кого-то. Он хохочет громко, на всю улицу, в драки лезет, но только когда кто-то кого-то задирает. Тоже мне, думает Кенма. Супермэн нашёлся. Куроо громкий, грубый, шумный, быстрый и надоедливый. Он спешащий, он - движение. Короче, шило в жопе. Куроо открытый и смешливый, но только с Кенмой. Стоит кому-то из взрослых пройти мимо, как тот сразу выпрямляется, нервно жует губу, теребит край футболки, взглядом застывает пустым, каменным. Весь он каменный. Отмирает, снова расплывается в своей идиотской, беззубой, кривой улыбке - одним концом до левого ухо, другой до правого, хватает Кенму за руку и бежит опять быстро, опять спотыкается, опять куда-то. Кенма не знает куда, но бежит следом, сзади. Он всегда сзади, чтобы Куроо никогда не увидел его ответную, дрожащую от усилий не расплыться в такой же кошмарной нелепой, улыбку.

***

С другими ребятами у него не ладится, да и не то чтобы с Куроо они были прямо друзьями. Тот дергает за волосы, за руки, за футболку, тянет к себе, прижмёт к себе после того, как набегается, потный весь и липкий. Кенма отпихивает его с отвращением, показывает язык, обиженно убегает домой. Оглядывается перед самой дверью, а взгляд у Куроо потерянный, поднятые руки - неуверенные, и весь он какой-то болючий, растерянный. Кенма не возвращается к нему, но в комнату идёт к себе наверх со странным чувством. Запрыгивает на кровать, не сдерживается, смотрит в окно на стоящего посреди дороги мальчика, что оборачивается на свой дом, начиная идти к нему, как подбегают другие ребята. Ему тянут мяч, но Куроо - каменный, неловкий, не наученный. Куроо убегает, ребята смотрят странно ему в след, смеются. Кенма недовольно смотрит на группу детей, сильнее вцепившись в подоконник и чуть ли не залезая на него. Куроо нервно дергает калитку с десяток секунд, влетает, скрывается в доме. Щеки краснющие, руки дрожащие, глаза – огромные. Кенме даже становится его немного жаль.

***

Когда они играют вечером снова, дети снова приходят. Шепчутся сначала издалека, глаза косят на них, пару раз показывают пальцем. Самый высокий мальчик, шепчущийся больше всех, ухмыляется внезапно и идёт к ним. Куроо поднимает голову, встаёт с корточек неуверенно, отряхивает руки от песка, по привычке все равно проводит ладонями по шортам. Замирает. Смотрит. Кенма кидает взгляд с мальчика на Куроо, но не встаёт, держит голову только поднятой, когда высокий мальчик упирает руки в бока прямо перед ними. - Ты, - смотрит на Куро, - странный ты, почему не играешь с нами? Тот не находится с ответом, смотрит растерянно на него, каменной стеной замерев посреди песочницы нервно выкручивая края футболки. Что говорить, когда с тобой разговаривают таким наглым тоном? Куроо не знает. Да и Кенма, если честно, тоже. Мальчик кажется ответа и не ждёт, только смотрит скучающе им под ноги, ухмыляется снова, противно так, как только дети могут в порыве сделать побольнее, как взрослые, что не могут уже, как дети, наговорить гадостей прямо, поэтому они находят другие пути. Они рушат чужие песочные замки. Когда мальчик сильно пинает только что построенный домик, песок попадает в глаза прямо сидящему на земле Кенме. Он вскрикивает громко, Куроо подскакивает к нему, не зная куда тянуть руки, глаза у Кенмы слезятся, все жжется, режется, и он трёт, трёт руками но боль не уходит. Он шипит, когда Куроо хватает его то за руку у лица, то за лицо, но руки исчезают, и через секунду слышится крик. С трудом размыкая глаза сквозь пелену накативших слез он видит катающихся по земле мальчиков, и, господи Боже, думает Кенма. Куроо, какой же ты идиот. Какой ты идиот. Мама высокого мальчика извиняется перед Кенмой, заставляет выдавить просьбу прощения своего сына, тяжело держа в это время руку у него на плече, пока сам мальчик трёт недовольно синяк под глазом. Куроо с отцом стоят позади их всех. Мужчина успокаивающе гладит Куро по плечу, голове, шее, но Куроо все равно краснеет, дёргается, почти дрожит. Ждёт, когда его накажут, но его папа только смотрит прищурено, непонятно, но точно не зло. Не то чтобы наказания были жесткими. Как они ему сказали однажды, они очень ждали Куроо. Они его любят, никогда не бьют, даже в шутку, не дают подзатыльники, не разговаривают грубо. Наказания не должны ассоциироваться с болью и унижением, наказания существуют для того, чтобы ты понял свою ошибку, а не для того, чтобы твои родители отыграли на тебе свои эмоции. Наказание может и лишение чего-то, но только если оно достигает своей цели. А если нет, то это самое простое издевательство, на которое все ахают в телевизоре, но в быту – обычное дело. Но больше Куроо дёргается из-за Кенмы. Глаза давно промыты, в руках мороженое на палочке, а виновник унижается прямо перед ним. Что нужно для счастья? Он и выглядит довольным, смотря на краснеющего от стыда высокого мальчика, пока они не выходят из дома, но Куроо не может не дёргаться. Кенме было больно, даже очень. Куроо видел. Ему было так страшно, что с Кенмой что-то случится. А вдруг он ослеп бы навсегда? И он бы никогда не увидел как Куроо вырос бы большим-большим, чтобы защищать его. Не увидит больше цветочков, что тот ему регулярно приносит. Не увидит недавно проросшего сквозь асфальт одуванчика через три дома. Не увидит новую игру, которую тот ждёт, не увидит ничего. И только Куроо будет смотреть. Так всегда обычно – Куроо смотрит. Но если Кенма не будет играть, что Куроо смотреть у него в гостях? Он отдал бы свой глаз, а может даже и оба, если бы Кенме понадобилось. Куроо, честно, не жалко.

***

Куроо почти восемь, а Кенме почти семь. Светят пробелами в зубах теперь они оба, и увлеклись волейболом тоже. Перекидывают друг другу мяч, ходят вместе в столовку, хотя общаться с младшими, вроде как, несолидно, но Куроо всегда с ним. Они всегда – оба. Вместе делают домашку, вместе играют на улице, но на приставке всегда играет только Кенма. Куроо вроде как теперь не такой придурок, но все равно бесячий, тактильный, громкий. Просто Куроо. С одной проглоченной "о". Только друзья есть только у Куро, и проводит он время теперь не только с Кенмой. Притащить его, правда, пытается каждый раз, но Кенме не хочется. Пусть валит один. Возвращаются домой они вместе, но после этого Куро выбегает из дома, переодевшись, забегает к Кенме чтобы позвать его с собой к своим друзьям. И каждый раз уходит один. Скачет потом весь следующий день, рассказывает о компании новых ребят не затыкаясь ни на минуту, но Кенма только достаёт приставку и даже не пытается сделать вид, что слушает. Но. Он слушает. Даже если ему совсем неинтересно.

***

Куроо почти девять, а Кенме почти восемь. Куро тоже купили приставку, но играет он в неё редко. Куро все такой же придурок, правда все меньше и меньше. Может быть придурком и есть черта его характера, но такая, знаете, куроовская. Своя. Особенная. У него появился легкий прищур, но улыбка все ещё от уха до уха. Все ещё такой же драчун, все ещё играет в волейбол. Кенма с ним – только за компанию, потому что Куроо устаёт долго смотреть как тот играет, а когда ему скучно, то он начинает шариться по комнате. Кенме потом ничего не найти. Кенме просто не нужны проблемы, поэтому он ползёт вслед за Куро, на задний двор. Кенма кидает ему мяч, а Куро отбивает. Все как всегда. Но Куро по вторникам и пятницам больше не возвращается с ним домой. Может быть, с друзьями ему интереснее. Не то чтобы Кенма расстроен. Не то чтобы Кенме неприятно, или что-то типа того. Просто уже как-то по другому. Что-то меняется. И Кенме это совсем не нравится.

***

Куроо почти десять, а Кенме почти девять. Куроо, думает Кенма, просто нереальный придурок. Они не общаются уже неделю, потому что, оказывается, вся инициатива в общении и встречах шла от Куро. И когда тот перестал ее проявлять, Кенма просто остался.. Один? Но погодите, дело не в том, что Куроо устал постоянно первый идти на встречу. Просто его друзья сказали ему, что Куроо уже взрослый. А Кенма, ну, знаешь. Младший. Ты же не нянька, да, Куроо? Только не говори, что дружишь с ним, Куроо. И Куроо не сказал. Куроо с красными щеками подошёл к Кенме на перемене и сказал что будет обедать сегодня с друзьями, после этого побежав к другим мальчишкам. Наверное, подумал Кенма, и завтра тоже. И послезавтра. И послепослезавтра. Просто, знаете, что обидно? Как будто до этого Куроо обедал не с другом. Когда спустя три дня Куроо постучался в дверь после уроков, Кенма не открыл. И завтра тоже. И послезавтра. И послепослезавтра. Просто знаете, что обидно? Для того, чтобы перестать общаться, понадобились какие-то мальчики, сказавшие так сделать. Кенме такой друг, наверное, не нужен. Но, знаете, обидно. И если Кенма немного плакал из-за этого, то это ничего. Это не из-за Куро. Потому что да кому нужен этот Куро. …Куроо все ещё почти десять, Кенме все ещё почти девять. Потому что спустя еще четыре дня Куро заползает к нему через окно, вцепляется в кофту и извиняется. Много много раз. И, может быть, Куро немного плачет. - Плакса, – говорит Кенма, вытирая рукавом глаза.

***

Куроо почти одиннадцать, а Кенме почти десять. Куро встречает Бокуто на одной из тренировок по волейболу, и мир взрывается. Прошлая ситуация если чему и научила Куро, так это тому, что он все ещё не отстаёт от Кенмы. Но, думает он, лучше бы отстал. Навсегда. Собираются два придурка, пока один снова не уедет с командой домой, теперь у него, два невыносимо громких, бешеных придурка, и Кенме уже плохо от этого количества шума, шуток и испорченных вещей. Но его мама, временно сидящая дома без работы, продолжает их впускать, таскать им вкусности и умиляться, когда бедного задушенного Кенму сжимают с двух сторон, усаживая смотреть фильм. Ему хотелось бы, чтобы было как раньше. Чтобы Кенма просто играл, а Куро смотрел. В тишине. Чтобы они копались в песке, чтобы Куро просто лежал с ним и тупил в потолок, потому что вдвоём – круче. Потому что вдвоём.

***

Куроо почти двенадцать, а Кенме почти одиннадцать. Куро пока только с Кенмой с перерывами на Бокуто и километрами переписок с ним, у Куро к прищуру теперь уверенная ухмылка на левый бок и пока неясная – направо. Направо – только Кенме. Кенма этому не то чтобы рад. При взгляде на неё как тогда, с пирогом, когда его лицо - изюм, сердце - чечетка, но уже что-то другое. Что-то, что когда тактильный Куро лезет своими руками подергать, потрогать, обняться, заставляет его иногда обнять в ответ и не бросать резкое ”отстань”, а просто промолчать. И в тишине Кенма слышит грохот своего тупого сердца, громкого, бесячего. В тишине у Кенмы будто немеет голова. И мысли в ней ни одной.

***

Куроо почти тринадцать, а Кенме почти двенадцать. У Куро Кенма с перерывами на Бокуто, и девчонки, непонятно что в них, мальчиках, нашедшие. Но они просто гуляют, ходят с другими мальчиками компашкой в кино и посидеть на площадках, а Куро стабильно пытается затащить к ним Кенму. Кенма ни разу не соглашается. Куроо все ещё почти тринадцать, а Кенме все ещё почти двенадцать. Куро попытался его поцеловать, а Кенма ему вмазал. Кенма не дрался ни разу в жизни, его никогда не били, и сам он не умеет. Но Куро он влепил от души. Кенму бесит, что он жалеет об этом. Кенму бесит, что он испугался, его бесит его реакция, ещё больше бесит взгляд Куро, когда Кенма сразу же кинулся к нему гладить и извиняться. Куро, думает Кенма, больше никогда не попробует поцеловать его снова. Это он видит в его взгляде. И это его бесит. Потому что сам Кенма никогда не полезет первый.

***

Куроо почти четырнадцать, а Кенме почти тринадцать. У Куроо переписки с Бокуто с перерывами на Кенму, свои друзья и жизнь. Вроде как. И туда он Кенму больше не зовёт. Кенма наблюдает за всем со стороны, со своего вечного вида из окна, в которое Куро стучится только тогда, когда проводить время, думает Кенма, уже больше просто не с кем. Кенма играет в приставку, Куро больше не смотрит. Сидит в телефоне, хихикает, трясёт иногда плечо Кенмы, показывает что-то смешное, впивается взглядом в его лицо, когда Кенма мягко усмехается. Падает обратно неловко на своё место, трёт шею, кидает взгляды как бы незаметно, но ничего не говорит. Потом его, правда, прорывает, и он снова болтает без остановки, громко, бесяче, как будто соскучился. Все как будто как раньше. Как будто. Как раньше. Как было давно. И Кенме становится легче.

***

Куроо почти пятнадцать, а Кенме почти четырнадцать. Куро классно играет в волейбол, у Куро друзей много и все меньше Кенмы. Куро уже целовался, насколько Кенма знает, и знает он это совсем не от Куро. Потому что общается он с ним только когда их семьи ходят друг к другу в гости, редко в переписке и ещё реже в школе. Они не избегают друг друга, но, думает Кенма, говорить им просто не о чем.

***

Куроо почти шестнадцать, а Кенме почти пятнадцать. Они встречают Акааши и Цукишиму, но компания с ними и Бокуто с Куроо образовывается без Кенмы. Цуки там вроде как насильно, но если человек действительно не хочет куда-то идти или общаться, думает Кенма, он просто не будет этого делать. Так что Цуки, наверное, просто нравится, что его каждый раз зовут. Господи, нахуй, Боже, думает Кенма. Потому что Кенма узнал себя. Но уже поздно. Как же уже поздно.

***

Куроо почти семнадцать, а Кенме почти шестнадцать. Куро уже встречался с кем-то, насколько Кенма понял из нечленораздельной из-за скорости речи Бокуто. Не то чтобы ему было интересно, но Кенма обычно слушает все, что связано с Куроо. С одной проглоченной "о". Акааши спокоен и вежлив, Кенма его обожает. Акааши тактичен, он тихий, и влюблён в Бокуто без памяти. А Бокуто нет. Не то чтобы это что-то ему напоминает. Не то чтобы Кенма думал об этом. Просто он играет в приставку, один. И никто больше не смотрит.

***

Куроо почти восемнадцать, а Кенме почти семнадцать. Куро поступать будет в другой город, а Кенма может просто смотреть. Его родители осторожно спрашивают за ужином, определился ли он с университетом, и Кенма просто пожимает плечами. Как же так вышло, что Куроо дальше спокойно живет свою жизнь без Кенмы? Почему он так не может? Это так несправедливо. Почему Куро легче заводить друзей, почему он всегда впереди, почему только Куро нужен ему, почему Кенма не нужен ему? Почему Куро уезжает в другой город? Почему? А, точно. Ведь Кенма без памяти влюблён в Куро, а Куроо нет. Куроо с одной проглоченной "о".

***

Куроо почти девятнадцать, а Кенме почти восемнадцать. Когда Куроо выходит из дома на газон с чемоданами, Кенма стоит у окна, вцепившись руками в подоконник, там, где ему и место. Стоять и смотреть. Он наблюдает как тот складывает вещи в машину, дожидаясь родителей облокачивается на капот. Смотрит прямо напротив. Где дом Кенмы. Так всегда было – его дом на один сзади, и на год он младше. Но Кенме дышать больно становится, и ему бы, знаете, точно не бегать, спеша к лучшему другу. Лучшему другу. Да. Когда все, кроме Куро, в машине, только он стоит, проверяет в последний раз багаж, Кенма выбегает из дома, смотрит отчаянно, задыхаясь, задыхаясь. Задыхаясь. Будто Куро уехал уже, и смотрит он только машине вслед. Как будто времени уже нет. Куро замечает его. Кенма дышит тяжело, сипло и больно. Открывает и закрывает рот, не находя слов, пока Куро медленно закрывает багажник, но не двигается. Кенме дышать больно, и смотреть на него больно тоже. Потому что у придурка нет ухмылки на лице и глаза у него не прищурены. Потому что у придурка причёска как с их первой встречи, потому что лицо у него как у.. Придурка. Потому что Кенма знает, что Куроо боится щекотки, что в детстве был плаксой, что любил драться, и сладкое он обожает. Потому что Кенма знает, что Куро когда-то его, Кенму, любил. Когда-то в детстве, тогда, когда Кенма думал, что Куро липкий, потный и противный. Дышать больно, потому что Кенма же любит его сейчас. Он тащится к нему как был, в чем вышел из дома, не отрывая взгляда от его лица. Какой же он все таки невозможный идиот. Как можно было вырасти таким красивым. Ставит руку совсем рядом, почти касаясь, но еще не. Куро быстро облизывает губы, метаясь взглядом по его лицу, как будто тоже скучал. Как будто почти забыл как Кенма выглядит, хотя видятся вскользь почти каждый день. Куро слабо дотрагивается пальцем до его руки, как всегда было. Потому что Куро всегда делает первый шаг. Кенму срывает, как пластырь, как корку на ране, и он закусывает губу почти до крови, чтоб не дрожала позорно, утыкается лбом в чужое плечо. Куро приобнимает неловко, чуждо, как будто не обнимал его несколько лет. Как будто. Притягивает неловко, как мертвеца. Вот кто они друг другу – вроде те же, но уже другие. Как знакомое тело. Но, знаете. Когда смотришь на труп понимаешь, что это уже чужое. Знакомое, но уже не твоё. Ничьё. - Плакса ты, – шмыгает Кенма носом. - Ага, - усмехается. На правый бок. Как для Кенмы. Всегда для Кенмы.

***

Куроо почти двадцать, Кенме почти девятнадцать. Иногда открывается неудаленный чат со старыми сообщениями, что оборвались без контекста, без смысла и причины. У Куроо давно аватарка другая, которую иногда приближают рассмотреть внимательнее в очередной раз, словно в надежде найти и заметить что-то новое, где у Куро ухмылка незнакомая, взрослая и не ему. Кенма иногда шепечт украдкой чужое имя, когда взгляд цепляется за второй без дела лежащий джойстик, чтобы никто не услышал, только с собой, словно проверяя, не забыл ли он его имя. Имя с одной проглоченной, украденной, потерянной "о".