The Ghosts inside

      Гремит взрыв.       Кислотно-синий гриб дыма вперемешку с пылью и грязью взмывает между тесно прижатыми друг к другу лавками и убогими домишками, накрывает квартал Зауна непроглядным куполом из антрацена, красителей и безумия. В ближних домах взрывной волной сразу же выбивает стёкла, тут же разлетающиеся на мелкие осколки, скачущие по металлическим пластинам на дороге, как горсть выброшенных самоцветов. Тёмно-красная, почти чёрная в тусклом жёлтом свете фонарей, кровь заливает переулок, пачкает аляповатыми разводами стены, смешиваясь с многолетним слоем грязи и плесени, тянет липкими щупальцами остатки фиолетовой искрящейся жизни из груды тел в самом эпицентре взрыва. Рядом надрывно воет парень, совсем мальчишка ещё, прижимая к груди развороченный обрубок руки, из которой толчками выплёскивается лиловая жижа. Обволакивающие клубы тумана послушно расступаются, выплёвывая в переулок тощую фигуру Джинкс.       Она не считает нужным обходить кучу трупов, предпочитая просто пройти напрямик. Пулемёт ударяется о бедро при каждом шаге, и Джинкс сжимает руку на ручке, впиваясь обломанными ногтями в ладонь. Боли она не чувствует. Проходя мимо мальчишки отточенным движением вытаскивает пистолет и в ту же секунду стреляет ему в затылок. Милосердно. Тело грузно оседает на мостовую, поднимая облако пыли. Из-под него тут же начинает растекаться лужа, и Джинкс топает по ней, поднимая кучу брызг. Стук тяжёлых ботинок тонет в скрежете и грохоте. Джинкс — королева какофонии, и она бы обязательно сплясала под этот мотив, оглашая окрестности громкими неприличными песнями, но сейчас она убегает. Чёрными провалами окон с торчащими стеклянными зубьями из каждого дома на неё осуждающе смотрит Клаггор. Где-то в глубине разрушенных магазинов надрывным каркающим смехом заливается Паудер. Она больше не сидит рядом побитым маленьким зверёнышем, нет, Паудер вырвалась и растворяется в зловонии Зауна, как кровь в отравленных химикатами водах. Джинкс кричит и трижды стреляет в девчонку, и та убегает, но сейчас Джинкс не уверена, что она вернётся. В ушах всё ещё звенит от недавнего взрыва, звуки пробиваются как будто через толстый слой воды, и она использует эту отсрочку по максимуму, намереваясь уйти как можно дальше. Вандер качает головой и говорит, как он в ней разочарован, и Джинкс застывает на месте, всматриваясь с отчаянием в искривлённое в пренебрежительной гримасе лицо, потому что Вандер почти никогда не говорит с ней. Кривая усмешка, больше похожая на звериный оскал, растягивает губы Джинкс, и она смеётся, громко и надрывно, почти падая на спину. Джинкс орёт о том, как ей плевать, и расстреливает старика из пулемёта.       Они все идут рядом, она чувствует. Слышит их презрительный рокот, ощущает на плечах гневные взгляды, пронзающие её получше любого клинка, который только могут выковать Верхние для своих сторожевых собачек. Майло рычит ей в ухо о её никчёмности, Майло шепчет о её отточенных движениях без капли размышлений, которые ей так сегодня помогают, и Джинкс падает на колени, затыкает уши, кричит ему заткнуться. Она знает, в честь чего этот парад, догадывается. Спину жжёт раскалённым отчаянием, и она поднимается, шатаясь, и продолжает идти вперёд, потому что знает, кто идёт следом.       Она не оборачивается. Пока она не видит его, можно притвориться, что его и нет, что их здесь всё ещё только четверо. Джинкс останавливается напротив «Последней капли», пару минут пялится прямо на сияющую пивную кружку и бросает сразу несколько кусак в неоново-зелёную вывеску. Уже за спиной раздаётся серия взрывов, крики и ругань, и Джинкс довольно склабится, когда слышит недовольное цоканье. Бар здесь был совершенно ни при чём.       Ещё как при чём, думает Джинкс, не считая нужным продублировать мысли вслух — знает, что он итак поймёт. Бар значил слишком много, чтобы оставлять его просто так. Джинкс думает о том, что потом вернётся и выкинет этот треклятый стул из окна. Джинкс думает, как огонь будет разъедать потолочные балки, как клыкастые пасти обезьян и акул потонут в нём — одна за другой. Джинкс думает, как полетит в стену тяжёлая цветастая пепельница, разобьётся на кучу мелких осколков, и как следом за ней полетит такая же кружка. Джинкс думает, как будут тлеть в камине дорогие сигары, как кабинет заполнит едкий сизый дым, похожий на тот, что остаётся от её пиротехники. Отличается лишь запах. Её гранаты пахнут свободой и весельем, может, совсем немного, мерцанием. Сигары пахнут горечью. Джинкс глубоко вдыхает, пропуская ароматы через нос — и среди разных оттенков чувствует тот самый. Она кривится — конечно, он же так близко, глупо было надеяться, что он никак себя не проявит. Не в его стиле. Джинкс дышит глубоко, запоминает навсегда для себя этот запах. Руки начинают подрагивать. По крайней мере хорошо, что мне сейчас не нужна инъекция.       Джинкс хмыкает. Когда ей в первый раз позволили самостоятельно сделать инъекцию, её руки и вправду подрагивали. В ответ на воспоминание её глаза вспыхивают розовым. Она знала, что мерцание постепенно его разъедает, видела это в его радужке, превратившейся из янтарного кольца в расплывчатое огненное пятно с едва различимыми краями. Вряд ли кто-то кроме неё понимал это, просто потому что никто больше не видел его таким уязвимым. Она находит в этих уколах своё успокоение, странное и непонятное, и по одобрительному хмыканью сзади понимает, что не она одна. Ты совсем не выросла.       Вандер тоже иногда ей это говорит, но в этот раз Джинкс не хочется бросить пару кусак в обидчика. Может, потому что, когда это говорит он, она не считает это насмешкой. Джинкс хмыкает, обнимает себя руками и притворяется, что тепло чужих рук реальное. Под ладонями ощущается плотная ткань, покрытая тонким налётом грязи и мерцания. Разбитые локти и коленки саднят, она промокла насквозь, с неба продолжает безжалостно лить, но даже дождь не может потушить пылающий на фабрике пожар. В спину дышит жар. За спиной от её взрывов рушится здание, и лежит мутировавший Вандер в луже собственной крови. Под щекой — часто вздымающаяся грудь, удивлённая и обескураженная. Джинкс — Паудер? — жмётся теснее, дышит часто и поверхностно — просто не может сделать глубокий вдох. На плечи опускаются руки. Она чувствует тяжесть чужой головы на своей, слышит слова, обещающие ей месть, и в груди занимается жар. Хотя раньше твои объятия до синяков не доводили.       Вранье. Они и сейчас не доводят, просто парочка недоразумений. Джинкс обнимает его часто — как приветствие, как прощание, как извинение. Он остаётся выше её, а она обнимает всегда как в детстве — под руками, и жмётся все так же доверчиво. Джинкс спокойно, она знает, что никто не посмеет напасть, пока они обнимаются. Даже Майло с его извечными насмешками молчит, пока она сжимает руки на его спине, и Джинкс наслаждается минутами тишины. Он обнимает её за плечи, опускает щеку на её макушку, и устало выдыхает. Им обоим приходится нелегко, но Джинкс знает, что он никогда не отвергнет её объятие, как бы она ни провинилась. Он прощает ей всё, даже то, за что она сама не может себя простить. Она слышит, как успокаивается его дыхание, чувствует, как расслабляются напряжённые плечи под пальцами, и прикрывает глаза. Пахнет порохом, токсинами и сигарами. Горечью, поправляет она сама себя. Джинкс кажется, что последний раз они обнимались ужасно давно, кажется, что она уже даже забыла, каково это, сметённая громом голосов оживших призраков. У неё затекает шея, но она остаётся стоять, не двигаясь, только сильнее прижимаясь к худощавой груди, сильнее сжимая руки на его спине, желая просто прикипеть и остаться навсегда стоять здесь. Что ж, возможно её объятия иногда и доводят до синяков. Всё, что ты захочешь.       Громкие слова, но Джинкс не смеётся, Джинкс знает, что это правда. Он дарит ей всё, что она попросит. Джинкс не хотела оставаться в баре, пропитанном кошмарами, где даже каждая доска в полу напоминает ей о том, что она потеряла, она хотела своё собственное логово, где только она была бы хозяйкой — и она его получила. Джинкс хотела цветастых потолков в кабинете, разукрашенных скалящихся обезьян на пузатом боку кружки, диких пятен на лопастях огромного бура — и сумка с фломастерами до сих пор висит на боку, надёжно прикреплённая, так что даже взрыв не сможет оторвать её у хозяйки. Джинкс хотела признания, Джинкс хотела чувствовать себя важной — и он дарил ей это, заслуженно и безвозмездно. Она знала, что есть лишь одна вещь, которую он не смог бы ей подарить. Ту самую, которую грязными пальцами утащили за собой Вай и Вандер, которая взорвалась синей вспышкой кристалла, которая сгорела вместе со старой консервной фабрикой у пристани. Джинкс никогда о ней не просила. Но он всё равно подарил её. Ты сильнее, чем думаешь.       Джинкс помнит видения. Как Вай смеётся над Паудер, как та надменная Верхняя всаживает огромный шприц, полный мерцания, ей в щёку. Воспоминания трещат от криков, глаза слезятся от яркого света ламп, и мерзкий смех Синджеда рвёт барабанные перепонки. Глаза полыхают фиолетовым, вены на лице вздуваются от бешено мечущегося внутри мерцания, ломающего, перекраивающего изломанное тело Джинкс во что-то новое. Она держится за его тепло на своих руках, лоб чуть слева от центра, прямо под кожаным ремнём, пронзает вспышкой жара, как будто там взрываются все гранаты, которые только у неё были. Перед глазами пляшут огненные всполохи, окружённые непроглядной чернотой, глаза всматриваются прямо в неё, отчаянные, полные болезненной надежды, и Джинкс собирает все свои силы, чтобы вернуться. Здесь остались незаконченные дела, здесь её ждут, и она рвёт всё свое естество, чтобы выжить и, может быть, снова обнять. Джинкс поворачивает голову в сторону зеркальной витрины, видит всполохи розового её радужки и поспешно отворачивается, для надёжности ещё и стреляя в стекло, вдыхая дым, сжимая разгорячённый бок пистолета. Ты сама создала себя.       Джинкс вздрагивает. Воды реки в Зауне холодные, обжигающие. Дно устилает мусор, обломки металла и дерева, и идти легко. Ночью здесь тихо, она слышит каждый плеск волн, разбивающихся о её бёдра, слышит глубокое, размеренное дыхание рядом. Воды устилают звёзды, которые не смог перекрыть даже смог, фиолетовые и синие туманности раскрашивают поверхность, и Джинкс наблюдает. Он смотрит прямо на неё, принимая её за равную, желая подарить ей силу, помочь обрести саму себя. Джинкс думает, что он одинок. Вряд ли он подпускал кого-нибудь так близко после Вандера, вряд ли он снова заходил в эту реку. Джинкс пьёт тишину через край, наслаждается её мерной вибрацией, проходящей сквозь грудную клетку. Он рассказывает ей старую сказку, и она по привычке бросает колкость, зябко ёжась. Он усмехается. Он говорит о преодолении, о перерождении, о её силе — и Джинкс верит. Он берёт её руку в свою, скорее подбадривая и направляя, а не принуждая, и Джинкс подчиняется. На фоне звёзд мерцает огонь, вода смыкается над ней, и она закрывает глаза. Под веками искрит розовый, отдающий мерцанием, в голове взрываются разрядами пурпурные искры, какие-то абсолютно новые и непохожие. Приходит понимание. Он всё ещё держит её руку, и вода уже не такая холодная. Джинкс совершенна.       Джинкс смеётся. Паудер смеётся. Он говорил ей это нечасто, и каждое слово отпечатано в её сознании огненным клеймом. Себя он совершенным не считал. Она себя тоже. Она могла в это поверить раньше, когда кожей чувствовала преданность и тепло. Под ногами скрипит прогнивший мост. Красный свет огромной луны, кровавым пятном зияющей на небосводе, отражается в воде, окрашивает старые доски в оранжевый, заставляет тени в углах удушливо бессильно скалиться, не имея возможности пересечь границу света. В глазах полыхает розовый огонь. Она сама создала себя. Она не знает, хотел ли он именно этого, и не желает об этом думать. Она знает, что он принимает её любой. От яростного удара в мелкие щепки крошатся перила, весь мост дрожит и рискует рухнуть в воду от неосторожного шага, и Джинкс подпрыгивает и ударяет ещё раз. Мост кренится вправо. Отзвуки рассвета играют на золотых крышах Пилтовера. Я бы никогда тебя им не отдал. Ни за что на свете.       Джинкс кричит, и горячие слёзы прорываются из глаз, обжигают израненные щёки. Она ненавидит Джинкс. Под закрытыми веками мечутся видения — воспоминания — голоса перекрывают друг друга, картинки меняются невообразимо быстро, но ей и не нужно много времени — всех их она помнит, они выщерблены на свинцовых боках её пуль, ревут на неё с каждой гранаты, отдаются болью в каждой её царапине. Он забирает её с фабрики. Он учит её стрелять. Он перевязывает её раны. Он позволяет ей скинуть все бумаги со своего стола. Он протягивает ей шприц для инъекций. Он спрашивает о её самочувствии. Он просит её отдохнуть. Он успокаивает её после кошмаров. Он держит её за руку. Он погружает её в воды Зауна. Он уносит её с моста. Он целует её в лоб. Он смотрит на неё, он её обнимает, он прижимает её к себе, он её защищает. Он остаётся рядом. Он вздрагивает и склоняет голову, едва шевеля стынущими губами. Она резко разворачивается и падает на колени, трёт руками лицо, размазывая грязь и пыль. Она не в силах поднять голову. Не плачь.       На её щёку опускается тёплая рука. Джинкс поднимает голову. Силко смотрит ей в глаза, и Джинкс не видит гнева, не видит разочарования. Только теплоту и что-то, что Джинкс не смогла бы произнести вслух, но она знает, чувствует где-то под кожей, что он понимает. Он всегда понимает. Джинкс отчаянно вцепляется в его руку, льнёт ближе к его ладони, запоминает это чувство на своей коже, так неистово хочет его обнять, как раньше, как будто ничего не происходило, и он может просто отогнать эти воспоминания, как её очередной кошмар, и Джинкс снова почувствует себя спокойно. Глаза снова наполняются слезами. Джинкс не выдерживает. Джинкс кричит. — Нет, пожалуйста, нет, прости меня! Прости, прости, прости, я такая глупая, пожалуйста, нет! Пап, пожалуйста! Я не специально, это всё глупая ошибка, нет, папа, пожалуйста! Этого не может быть, ты не мог… Пап, не бросай меня! Пожалуйста! Папа, я…       Силко кладет ей на лицо вторую руку и притягивает ближе. Джинкс цепляется за них, прерывисто вздрагивает, силится вдохнуть сквозь сжатое в спазме горло и не может. Слёзы стекают ему на руки, и Джинкс дрожит, желая, чтобы он знал, что она хочет ему сказать. Синие глаза бегают по его лицу, желая отпечатать под веками его образ. Силко смотрит на неё долго, рваная огненная радужка притягивает её взгляд, успокаивает. Он целует её горячий лоб и притягивает в свои объятия. Джинкс исходится новым приступом слёз, комкает в пальцах плотную рубашку, прижимает его к себе, желая, надеясь оставить материальные осязаемые синяки. Он успокаивающе гладит растрёпанные синие волосы, нежно баюкает израненную Джинкс в кольце своих рук. Он знает. Ты совершенна.       Тепло под её ладонями тает, и Джинкс роняет безвольные руки на колени.       Невыносимая слабость охватывает всё её тело. Ей чудятся затихающие шаги.       Джинкс слышит тонкий детский смех и знает, что Паудер ушла вместе с ним туда, где Джинкс нет места.       Джинкс собирает все свои силы, поднимается на ноги и разворачивается. Спину холодит разукрашенный металл.       Красный свет луны отражается в розовой радужке.       Джинкс направляет ракетницу на Пилтовер.