Во имя алхимии

      Может ли искусственное сердце биться? Можно ли назвать то, что находится у него в груди, сердцем? Может ли он любить?       Природа Альбедо — наука, вечная и всепоглощающая. И он ей верен, как верен воин, идущий на верную смерть, своей Родине — безмерно. Он родился из опыта, от опыта и умрёт, когда какие-то части его тела начнут гнить или он попросту потеряет контроль, — в конце концов, его финал будет одинаково жалким.       Природа Альбедо — наука. Судьба его — тоже. В его жизни нет места чувствам — нет места любви и, тем более, Кэйе, такому живому, что иной раз страшно — вдруг он тот самый глюк, иллюзия, вызванная мозгом, чтобы постепенно свести его с ума. Страшно, но этот страх почему-то приторно-сладкий, а не горько-солёный — приятный настолько, что действительно сносит голову, что хочется ощущать его снова и снова — вечно.       — Цветки-сахарки, серьёзно? Я ожидал, что алхимия потребует что-то вроде «сердце инеевого лавачурла, убитого не более десяти минут назад», — смех, смех, смех. Кэйя много шутит, пытается подколоть мир — мир в ответ ему по-отцовски улыбается.       Кэйя приходит сюда, на Драконий Хребет, при первой возможности, словно силится сбежать от работы, от проблем, от реальности — от всего, в общем. И Альбедо всегда лишь вздыхает — ну так, для вида.       Кэйя — свет. Альбедо уверен, что лунный — солнечный, кажется, может его обжечь, испепелить. И этот свет, — порой кажется, — освещает всё, что только можно: и его, и Дурина, и их несчастные судьбы.       Кэйя — тот, кто, на удивление, всегда рядом. Альбедо уверен, что по-другому быть попросту не может — он не допустит. Никогда. Ни при каких обстоятельствах. Иногда даже думается, что если Кэйя не придёт сам, Альбедо притащит его насильно — посадит куда-нибудь на стул и заставит так сидеть, пока ему не надоест — то есть на долгие века.       — Алхимия требует разного, — Альбедо слегка улыбается, — Сегодня — цветки-сахарки, завтра — сердце инеевого лавачурла.       Алхимия требует разного, но взамен даёт намного меньше. Создание идеального — даёт неидеальный итог. Альбедо знает, ощущает по собственному опыту, по себе: он идеален по своей сути — величайшее творение алхимии, но в то же время его чувства, эмоции, желания — они сломаны, они омерзительны. Он не понимает их. Никто не понимает их. Разве они должны у него быть?       Иногда Альбедо хочется чего-то такого, чего у него точно нет. Любви, возможно? Но его же любит Кли — обожает просто. Ему не хватает? Это не та любовь? Есть разная любовь? Что такое любовь?       — А послезавтра? — Воодушевившись какими-то нелепыми мыслями, спрашивает Кэйя, перехватив из рук Альбедо колбу с жидкостью.       Неужели он влюблён?       — Твоё?       Он способен на это?       — Сердце?       И что тогда?       — Возможно.       Мысли — невнятные куски чего-то целого. Альбедо не понимает, но уверен, что ответ у него перед носом. Перед носом? Он смотрит прямо — на Кэйю, так, будто увидел его впервые: красивый до одури, сладкий настолько, что хочется съесть, поглотить, присвоить.       Присвоить?       — Ты же отдашь его? — Альбедо перестаёт улыбаться, смотрит пристально, серьёзно.       «Вместе со всей той любовью, что находится в нём?»       Кэйя молчит.       Альбедо молчит тоже.       Тишина звенит.       — Не понимаю, зачем алхимии моё сердце, — первым сдаётся Кэйя. Он говорит только это. Альбедо не понимает, согласие это или отказ.       — Для того же, что и цветки-сахарки.       — И для чего же они? — Усмехается.       — Для меня.       — Что?       — Цветки-сахарки. Они для меня, в алхимии они бесполезны. Это просто натуральный сахар — он практически не играет роли в науке, но хорошо настраивает на работу.       Кэйя вздыхает, для него все происходящее — шутка. Нелепая, неудачная шутка, которой он собирается подыграть. Совсем немного, чтобы она выглядела законченой.       — Тогда конечно. Моё сердце твоё.       — Отлично.       Альбедо осознаёт всё: и что действительно влюблён, зависим от Кэйи, что хочет намного больше, чем может получить, и что Кэйя, такой прекрасный и замечательный, не чувствует к нему того же. Осознает он и то, что хочет его присвоить, украсть у мира, у судьбы, отдать алхимии — себе. И он сделает это. Обязательно.       Эгоизм — не грех, а если и грех — то алхимия намного страшнее.       Любовь — не грех, всего лишь его желание.       Его поступок — всего лишь необходимость.       Сердце Кэйи прекрасно заменит пустоту в его груди, прекрасно дополнит его любовь, прекрасно присвоит Кэйю ему.       Прекрасно.       Теперь всё будет прекрасно.