Victory

      Сколько им осталось?       Это вопрос волновал сейчас больше всех остальных, дёргал тонкие, нежные струнки души. Секунды шли слишком быстро, проскакивали одна за одной, и с каждым мгновением им оставалось все меньше и меньше, жизнь утекала в никуда. С каждой пройденной секундой. Разве он когда-нибудь думал об этом?.. Да даже с час назад он и представить не мог, что будет с испугом смотреть на яркий экран, где весело плескались краски, осознавать, что это – таймер их жизней.       Всё это происходит прямо сейчас, это не чертов сон. Это не иллюзия. Уже спустя три минуты произойдёт безумное. Всего три минуты. Ботан никогда бы не подумал, что уже в двадцать лет будет в луже своей собственной алой крови, будет ждать своей неминуемой участи. В глазах заискрился ещё больший страх. Ему пророчили колоссальное будущее.       В голове стоял туман. В голове именно сейчас была вата, когда нужно срочно действовать! Ну же, действовать… Ботан чувствует специфический металлический привкус на губах, он чувствует боль, которую не чувствовал никогда в своей жизни. Он готов поклясться: даже когда Оливия пырнула в него ножом, не был настолько бессилен и отчаянен. Но, наверное, именно сейчас боль внутри, под ребром, была чуть отчётливее. Чутка сильнее. Ботан понимает, что это – концовка. Свет в конце тоннеля бесследно погас для них.       Он чувствует, буквально чувствует, как рядом лежит Оливия, безнадёжная, обессилившая, как она тоже содрогается от боли, без конца кашляет. Даже она сейчас трясётся, проводя ладонью по окровавленной ране, даже Оливия, столь отважная и бесстрашная, чувствует безнадёгу, то это было настоящей катастрофой. Если близкую смерть чует Оливия, то это поистине жутко. Ботан слышит её дыхание, рваное, неспокойное, и его сердце стучится быстрее, сильнее. Да он сам не понимает, что слышит: таймер это, или его воображение играет злые шутки.       Они глубоко ввязались в такой кошмар, в котором теперь потонут.

Этой ночью чьё-то сердце от любви горит Всё внутри, Но мне это ни о чём не говорит.

      Она предлагает ему уйти, свалить отсюда, пока не стало поздно, но Ботан никак не поднимается. Он вздрагивает от её слов, неспешно нащупывая острый циркуль под боком, что пронзил его бок. Его родной циркуль, ещё со школьных годов.       Он просто не сможет уйти. Оливии намного больнее. Его совесть, преданность и любовь преграждают путь на свободную жизнь. В последние годы он слишком много терпел из-за этой троицы. И сейчас не посмеет даже мысли такой допустить, то у него есть шанс уйти отсюда. Слишком нежный и преданный к ней сейчас. — Вали. Вали отсюда, — твердила она хриплым и дрожащим голосом, откидывая свою кучерявую голову. Её весёлые кудряшки слиплись в крови, лицо побледнело до неузнаваемости, и Оливия выглядела так безжизненно, так болезненно. Разглядывая её, он всё увереннее понимает, что никуда не уйдёт. — О-О-Оливия, — прошептал он, жмурясь от нахлынувших чувств и слёз. Его сердце ещё пуще прежнего запылало в ярком пламени, стоило только произнести её имя вслух. Так горячо внутри.       Он не сдвинулся с места.

Хочешь остаться здесь, мне нужен воздух. Запомни меня, запомни меня, запомни меня…

      Кажется, именно сейчас она почувствовал цену жизни. На ум приходили всякие идиотские философские мысли о нашем не бессмысленном существовании, и как же это безмерно бесило. Но это ведь правда.       Она не так уж и дурна, и всё отлично понимает. Брайн больше никогда не поднимется сюда вновь, не факт, что вообще успеет спуститься. Оливия доверяет ему, как, наверное, ни одному человеку на этом свете, однако он не сумеет. Брайн так же глупо верит в победу, хотя еле-еле передвигается на ногах, сгинаясь от ревущей боли. Оливия больше никогда не увидит его.       Они проиграли.       Ботан неженка. Вообразил себя в драматичном фильме, строит героя, не отпускает её. Его эта чёртова любовь, сам же ей и да́вится. Да она отравляет жизнь. Стар сама понимает, что это такое, испытав сие чувство на своей шкуре. Оливия переводит на него тяжёлый взгляд, наблюдает за тем, как тот смотрит на таймер, и в его полупрозрачных очках отражается цифра. Их жизни пересекаются, такие пустые, такие бессмысленные. Поднимайся, сволочь, поднимайся же, пока не поздно!..

Забываем нас двоих Где же слёзы мои? Где-то сердце горит.

      Она уже не поднимется, покалеченное колено даже перекинуть ногу на ногу не позволяло. Стар потеряла слишком много крови. Она не хренов медик, но интуитивно чувствует, что тело словно засыпает. Голова больше не работает так активно, мысли замедляются, и ей остаётся лишь расположится здесь, прикрыть глаза под голубоватым свечением, слушать своё и его безмятежное дыхание. Если она не сдохнет от взрыва, то сдохнет от потери крови, или сдохнет без нормальной пищеварительной системы. Не спасёт чёртова любовь никого в этой жизни.       Они так долго хотели того, чтобы у них получилось.

Недели летели, летели, Я этого долго хотела. Остаться с тобой хоть до понедельника, Но я на пределе.

— Свали, — посоветовала Оливия, слегка прикрыв глаза, она внимательно наблюдала за таймером. — Иди отсюда нахер, — у неё хватило силёнок махнуть рукой в воздухе.       Ботан взглянул на Оливию, глаза в глаза, каким-то особенным взглядом, которого раньше никогда не отдавал ей, и она ответила ему тем же. Искренне, без капли фальши. Разве есть сейчас смысл врать? Смотрела на его дрожащие кровавые губы, на экран ноутбука, что лежал у него на коленках. Где мелькали разные сбои, выскакивали окна. Смотрела на его бордовые ледяные пальцы, с готовностью стискивающие пульт. — Оставь мне пульт, — прохрипела она, протягивая к нему руку, медленно дотрагиваясь до его щеки, оставляя там яркую дорожку, — и я разнесу тут всё к чертовой матери.       Он не знает, что ответить ей. Он молчит, увядая на глазах. Всё безнадёжно, как же он не может этого понять?! Хватит-хватит-хватит…

Что будем делать? Я уже знаю. Нас двоих, раздавив, Рассмотри меня И не потеряй.

      Ботан сам не понял, как в голову будто выстрелили. Эта странная мысль мощно пронзила разум, дала щелчок, ударила током. Закоченевший ум выдал ему эту спонтанную идею, словно до последнего издеваясь над ним, засеевая горькую надежду. Глаза распахнулись, и перед взором поплыли разные картинки, от которых ему стало только ещё хуже.       Он, сам не помня себя, сквозь режущую боль поднялся на ноги. Медленно, тяжко оперевшись, и от этой жуткой пытки снова плеснули горячие слёзы. Что-то новое, неповторимое, разрывающее изнутри, заставляет Ботана делать что-то безумное сквозь боль. Это ведь правда безумие…       В правом боку он снова почувствовал ту самую резь, точно ему вонзили ножи. Шея болела и еле поворачивалась, его чуть не удушили. Ботан с тревогой увидел неподвижный, освещённый голубым блеском труп Сергея Вражко, его пустой взгляд, и резко развернулся к Оливии, еле держась на ногах. Та буквально с минуту назад прижалась к нему, закатив глаза.        Всё происходило словно в замедленной съёмке, в тумане. В глазах стоят слёзы, взгляд мутнеет, и он мимолётно кидает взгляд на проклятый таймер. Пролетают цифры. Пятьдесят четыре, пятьдесят три…       Разве они успеют?..

Этой ночью чьё-то сердце от любви горит Всё внутри, Но мне это ни о чём не говорит. Забываем нас двоих. Где же слёзы мои? Где-то сердце горит.

      Она была совершенно лёгкая, словно пушинка, даже не чувствовалась на руках. Бедняжка.       Заснула она, или просто уже не чувствовала прикосновений, он так и не понял, да и разглядывать всё вокруг было совершенно некогда. Ботан не стал даже смотреть пульс, перед лицом стояла лишь одна цель: унести, уйти отсюда подальше. Спуститься поскорее вниз, ни о чём не вспоминая.       Он шагнул в сторону выхода, и тут же понял, что это будет уж слишком сложно. Он не выдержит. Сдаться?       Всё внимание он сфокусировал на ней. Он к чертям не нужен сам себе, он бестолковый сам для себя, его главная задача: спасти. Настолько он готов был жертвовать собой только ради Оливии, что ажно сам себя испугал. Жертвовать, не отдавать её смерти даже за самые огромные свои мучения.       Потому что… слишком крепко влюблён? Возможно.       Не позволит себе сдаться.

Этой ночью чьё-то сердце от любви горит Всё внутри.

      Она такая безжизненная, мягкая, такая… Ботан не мог подобрать слов, заглядывая ей в лицо. Клянётся, он никогда в жизни не забудет тот момент, когда приподнял Оливию из лужи собственной крови. Миг застыл перед его глазами, распадаясь на странные блики.       Его невольно занесло направо, и он чуть со всей силы не стукнулся о какой-то огромный дьявольский прибор, мешающий проходу. Сжал Оливию крепче в руках, к себе сильнее, с тягостью протискиваясь на выходе.       Он одновременно с готовностью сжимает скользкими пальцами холодный пульт и мимолётно кидает последний, и, наверное, самый жалостливый, непонимающий взгляд на таймер. У них есть чуть больше тридцати секунд.       Было больно? Достаточно.       Му́ка жить именно сейчас была поистине ужасной. Он чувствовал тело у себя в руках, и никак не мог вразумить, ушла из него зелёная жизнь, или она всё-ещё жива. Всё ещё чувствует, дышит, понимает то, что происходит. Ботан совершенно не ощущает колебания её тела, сам дрожит, он лишь прижимает сильнее кудрявую голову к сердцу, проходя вперёд. Расталкивая все препятствия. Он не должен потерять её сейчас.       Да и Ботан тоже, похоже, уже наполновину мертвец. Боль от раны никак не унималась, продолжая невыносимо ныть в боку. Шея онемела. Ноги словно становились каменными, и с каждым шагом он знал, что уже скоро остановится. Боже, главное сейчас, чтобы лёгкие также непринуждённо продолжали перекачивать воздух, чтобы сердце продолжало греть его в груди.       Старался не смотреть на неё. Старался заставить себя идти дальше. Всю жизнь терпел, и сейчас сможет.       Стоит ли его рыцарство хотя бы ломаного гроша, или это имеет огромную цену?       Столько она унижала его. Столько причинила бед. Столько он ненавидел её. В душе искренне хотел, чтобы вот сейчас прикрыл глаза, обняв книжку, провалился в сон, а потом больше никогда в своей жизни не увидит её. Он трясся от страха, когда ловил её гневный взгляд на себе, и трясся от слёз и злости вперемежку, когда прибегал к себе в комнату, чувствуя боль от её сильных ударов.       Ботан всё ещё помнит ту гадость, которую Стар говорила ему в ярости. И какие скверные слова он бубнил, стирая ладонью поток слёз в тёмной ванной. Каждый по-своему винил их вдвоём. Одни жалели Ботана, кидаясь на безжалостную Оливию, другие не чувствовали ни капли эмпатии к Ботану, недовольно цокая.        Кто же мог знать, что он будет сквозь страдания идти вперёд, дабы спасти Оливию Стар. Себя и Оливию Стар. Брайна Мапса, себя и Оливию Стар. Как же так…       К чёрту эти глупые мысли! К чёрту! К чёрту! Разум вдребезги разбивается, оставляя после себя лишь всякую чушь.        Наверное, он убил бы себя, если бы узнал тогда, что сейчас спасает эту истеричку.

Я всё ещё помню твой яд. Не останавливаясь, они говорят, что Моя, это моя, это твоя вина, да.

      Они выбрались из этого кошмара. Ботан не знает, где сейчас Брайн, жив ли он, зато холодный, обжигающе холодный воздух неприятно дохнул ему в лицо, заставляя зажмурится на мгновение. Февраль месяц.       Горячая кровь растекалась по ладони, и он кинул слабый взгляд сначала на неё, а затем на Оливию. Сам. Он сам, своими руками вытащил его из того ада.       Не медля, словно от какого-то неведаного толчка, он резко подаётся вперёд, с одичавшим криком бьёт по кнопке небольшого пульта, падает, крича, визжа во всё горло, что есть мочи, будто его сейчас разорвёт. Слышит оглушительный шум наверху. Нет, не шум. Рёв, вспышку звука. Прямо над головой, над ухом. Бах. И словно глубоко в груди тоже что-то вздорвалось, где-то там прекратились мучительные пытки над ним самим, над корчившимся от безумия Ботаном.       До его ушей доносится паника, кто-то начинает громко командовать, что-то происходит вокруг, а Ботан просто обессиленно упал, ни на что не обращая внимания. Крик бьёт по барабанным перепонкам. Нет, его всё ещё терзают. Как будто он где-то на другой планете, не здесь, не с ними, словно это – компьютерная игра, где он – игрок, у которого не осталось ни одной жизни.       Нет сил. Катастрофически нет сил. Он выдохся, это последняя капля, которую из него выжали.       Оливия, Оливия… Его Оливия!.. Его!.. Он уже не чувствует слёз, слишком много сегодня было про́лито. Оливия!..       Рухнул к ней, одеревеневшей ладонью поглаживая, дотрагиваясь, ища тепло, касаясь щекой груди, пытаясь поймать её рваное дыхание, любые возможные признаки жизни.

Этой ночью чьё-то сердце от любви горит Всё внутри Но мне это ни о чём не говорит Забываем нас двоих Где же слёзы мои? Где-то сердце горит.

      Ботан не знает, жив он или уже мёртв, но он чувствует. Чувствует вкус его с Оливией победы.