Прикоснись ко мне

      Натаниэлю холодно. Так холодно каждую минуту жизни, что хочется прыгнуть в жерло вулкана, проплыть по рекам раскалённой лавы, обернуться в мантию Земли, как в одеяло. Только бы согреться.       — Сынок, иди кушать, а то всё остынет, — зовёт из кухни мама, и даже её тёплые слова, постоянная забота, ласка не согревают.       — Уже иду, мам, — отвечает ровно, спокойно, а в душе звенит лёд.       Когда же он будет в порядке? И был ли вообще когда-то?       Натаниэль садится за стол и, принимая из нежных рук матери чашку малинового чая, понимает, что никогда не был. Мама, обеспокоенно заглядывая в глаза сына, кладёт ладонь ему на щёку и спрашивает мягко:       — Ты в порядке? Ты какой-то бледный, — чуть сухие губы прикасаются осторожно ко лбу. — Божечки, ещё и такой холодный! Может, температуру измерим?       Натаниэль растерянно приоткрывает рот, чтобы сказать, прокричать, что нет, он не в порядке, но вместо этого улыбается только.       — Я в полном порядке, мам. Просто устал немного, — его взгляд, эфемерно холодный, невесомо ледяной, устремлён на листья чая в чашке, а палец обводит кайму, золотистую, точно кроны деревьев за окном. — Попью и сразу станет лучше. В конце концов у меня заказ не закончен, — добавляет тихо, но мама, конечно, слышит, качает головой, вздыхая.       — Отдохни немного, хорошо? Буквально часик, а потом вернёшься к картине. Договорились?       Мамины руки почти горячие — Натаниэль внутри весь дрожит. И кивает.

***

      Натаниэлю двенадцать, и он любит рисовать. Обожает чертить линии простым карандашом, смотреть, как абстрактные фигуры приобретают чёткую форму, а белый лист бумаги наполняется красками. Ещё Натаниэль любит свою маму, малиновый чай, который она делает, шоколадные круассаны из пекарни через дорогу и истории о соулмейтах.       Счастливые ли, грустные ли, смешные, трагичные, милые, жестокие — он буквально одержим ими, этими загадочными соулмейтами, и их невидимой связью, покрытой необъяснимо тёмной дымкой таинственности. Ведь сколько учёные не бьются над теориями происхождения меток родственных душ, не могут найти ни доказательств «истинности», ни опровержения существующим меткам. Натаниэля влечёт эта неизвестность.       Натаниэлю тринадцать, и он не устаёт смотреть на фиолетовое, выжженное на коже облако-бабочку. Сначала запястье очень болело, будто его обожгло в пламени костра. Через пару дней проявилась метка. Боль отступила.       — Мама, почему у тебя нет метки? — сидя на коленях матери, спрашивает Натаниэль. Руки его держат крепко альбом, открытый на странице со стаей бабочек.       — Потому что я встретила твоего папу, — отвечают ему с кроткостью.       — Если я встречу своего соулмейта, моя метка тоже исчезнет?       — Конечно, — терпеливо объясняет мама, гладя рыжие волосы сына. — Как только вы прикоснётесь друг к другу, ваши метки пропадут.       — Совсем?       — Совсем.       — И никак не вернуть метку?       — Никак. А зачем она тебе?       Натаниэль всегда был честным, поэтому произнёс просто и открыто:       — Ну, она ведь такая красивая.       Тогда мама тепло улыбнулась и прошептала сыну на ушко, словно рассказывала самый большой секрет на свете:       — Когда ты встретишь своего соулмейта, поймёшь, что есть вещи важнее меток.       Сейчас Натаниэлю двадцать, и он проклинает свой давний интерес к соулмейтам. Теперь он правда понимает, что есть нечто гораздо более значимое, чем глупое родство душ. В тишине пить чай с мамой. Шлёпать по лужам в белых кроссовках. Рисовать часами лесной пейзаж, поехав в поисках вдохновения загород. Заносить в скетчбук черты мимолётных, изменчивых моментов. Слушать рано-рано утром пение птиц. И жить, наслаждаясь всем вокруг. И для этого ему не нужна несправедливая система соулмейтов.       «Если бы не было соулмейтов, все были бы счастливы», — думает Натаниэль после пробуждения и перед сном.       «Если бы не было соулмейтов, мама могла бы снова выйти замуж», — думает он всякий раз, заставая маму плачущей у портрета отца.       «Если бы не было соулмейтов, я бы помнил, каким тёплым может быть этот мир».       — Нат, — девушка, сидящая напротив, проводит ладонью перед лицом Натаниэля. — Нат, ты меня слышишь?       — А, да. Задумался немного. О чём ты говорила?       — Ты как всегда где-то не здесь. А я вот о чём, — она выдерживает минутную паузу, приближаясь всё ближе и ближе, смотря пристальнее и пристальнее, и выдыхает: — я нашла его.       — Кого?       — Своего соулмейта, конечно, — вылетает из уст легко, когда её тело возвращается в изначальное положение, и подбородок устраивается на ладонях.       — Молодец, нашла своего... Погоди, чего? — громче нужного восклицает Натаниэль. Некоторые посетители странно косятся, и он спешит извиниться.       — Я тоже не думала, что найду его когда-нибудь. Ты же меня знаешь, я уже устала верить в эту ерунду про соулмейтство, — из её груди глубокий вздох исходит, а трубочка коктейля между пальцев крутится. — Мне, блин, двадцать два скоро, я готовилась умереть...       Натаниэль резко хватает её руки и сжимает сильно-сильно. В его глазах, бирюзовых, как морские волны у Айвазовского, волнение и беспокойство, в её, синих, как воды Марианской впадины — непонимание.       — Маринетт, не говори про смерть, пожалуйста. Ты мне как сестра. Мне больно это слышать.       — Хорошо, братик, больше не буду... — успокаивает она лучезарной улыбкой. — Ну, всё-таки я нашла его.       Натаниэль молчит. Сверлит взглядом собственные ладони, все в мозолях и шрамах от долгой работы с холстами, бумагой и деревом, и молчит.       — Почему не спрашиваешь?       — Что? — наконец, он переключает внимание на подругу.       — Как мы встретились, например. Или где. Помню, тебе было одиннадцать, и ты чуть ли не к прохожим подбегал и всё спрашивал: «Дяденька, тётенька, вы соулмейты? А как вы познакомились?» Мы в те дни с твоей мамой так много смеялись. Клянусь, у меня даже скулы свело один раз, — и прямо в этот миг она демонстрирует улыбку, от которой даже у Натаниэля появляется ощущение онемения скул.       — Я тоже помню это время. Хорошее время. У тебя тогда только появилась метка... Ещё к тебе в класс Адриан Агрест перевёлся, и ты всё говорила про него, мечтала, что он будет твоей судьбой.       — Да. А потом я свалилась на Кота Нуара, — губы Маринетт расплываются в воздушной улыбке. — Это было немного глупо.       — Немного?       — Ну ладно, очень глупо. Он влюбился в меня сразу же, а я не хотела этого. Не хотела, чтобы он был моим соулмейтом. Поэтому никогда не прикасалась к нему голой кожей. И это тоже было глупо.       Работает кофемашина, гремит посуда, шумят люди. Натаниэль делает короткий глоток ванильного латте, как бы в стремлении скрыть любопытство.       — Почему? Неужели... Он твой соулмейт?       — Да. Да, знаю, я глупая. Он любит меня по-настоящему, совсем не так, как я любила Адриана, как я им восхищалась, как я за ним...       — Сталкерила.       — Сталкерила... Эй!       — Без обид. Тебе это даже Алья говорила.       Маринетт смеётся звонко и говорит:       — Что ж, видимо, я и правда тронулась умом тогда.       — Главное, сейчас ты с Нуаром. Ты же с ним?       — Естественно, как я могу быть с кем-то ещё, — усмехается она, откусывая кусочек гамбургера.       Они замолкают на некоторое время. Снаружи бродят одетые в пальто и куртки прохожие — серые, чёрные, едва заметные пятна, а порой яркие всплески цвета. Точно оранжевые перья, ложатся на тротуар листья; пробегающая дворняжка смахивает их хвостом, отправляя в новое путешествие. Натаниэль впадает вновь в то состояние, когда незначительное кажется значительным, и не хочется упустить ни мгновения быстротечной жизни.       — Ты счастлива?       — Что ты имеешь в виду?       — Ну, ты счастлива, что он оказался твоей судьбой? Или что судьба выбрала его для тебя.       — Не уверена, что соулмейтство связано с судьбой... Когда я с ним, мне кажется, что мы знакомы давным-давно, что он мой лучший друг из прошлой жизни. Может, в этом смысл соулмейтов?       — Кто знает.       И они замолкают снова, лишь на миг, пока в поле зрения Маринетт не оказываются круглые часы, висящие на кремовой стене, за пару столиков отсюда.       — Ой, мне пора бежать, — она торопливо вскакивает, бросает купюры и неловко-извинительную полуулыбку.       — Кот на крыше ждёт свою Леди?       — Точно так. А ты не грусти и кушай лучше, — Маринетт треплет волосы друга-братишки, мимолётом прикасаясь к багряной заре. — Ты обязательно встретишь её. Я верю.       «Если бы одной веры было достаточно...»

***

      Родители Хлои не были соулмейтами. Она прекрасно это знала, и потому, когда мама оставила их, изрезала свою метку кухонным ножом. Её руки дрожали, оставляя кривые полосы разной длины и глубины; льдисто-голубые глаза пылали ненавистью и злобой. Огненно-кровавые капли падали на белый паркет, рисуя пятна-цветки. Хлоя искренне хотела стереть этот чёртов знак судьбы и предрешённости, но лишь добилась отчаяния, хлынувшего бурным потоком в потёмки души наивного ребёнка.       Ей было жарко. Нестерпимо так, словно огонь обнимал всё тело, скользя, извиваясь, и пробирался внуть, где жило-кипело горячее сердце. Хлоя помнила, как любила соулмейтовы сказки и как радовалась метке золотой короны в разбитом зеркале. Пускай все считали ей предначертанное несчастьем, проклятьем или чем-то ещё, Хлоя тогда, давным-давно, верила в хэппи-энд. Оказалось, верила напрасно.       Хлоя заранее ненавидит свою родственную душу, потому что не может нравиться то, из-за чего страдаешь. И благодаря этой ненависти Хлоя живёт день изо дня, удерживает в узде желание продырявить кожу до мяса и провести лезвием по шее, там, где бурлит кровь, бегущая по артерии.       В кармане, как всегда, лежит градусник, запястье обмотано эластичным бинтом. На душе по-обыкновенному паршиво.       «Грёбаная система соулмейтства».       Чёрные шпильки стучат по коридорной плитке, в звенящей тишине стук их отражается от высоких стен. Светлый хвост раскачивается в такт шагам, ногти впиваются в ремешок рюкзака.       Родители Хлои после развода почти не общались, а если такое случалось, беспрестанно ссорились. В одном они всё-таки сошлись: их дочь будет юристом. Хлою никогда не спрашивали о будущем, только о сиюминутных желаниях, которые с лёгкостью выполнялись, стоило махнуть рукой. Кого заботили её мечты стать актрисой или учителем? Кому когда-либо было дело до её чувств? Она требовала очень часто, но не раскрывалась полностью, не была честной или искренней. Аура высокомерной стервы — для неё клетка и тюрьма, маска и убежище. Хлоя не слабачка, поэтому не доверяет никому, не дорожит и не привязывается. У неё нет друзей: ей хорошо без них. Она не любила и, скорее всего, не полюбит, ведь любовь определена кем-то свыше. Ей унизительно подчиняться — это проигрыш, фаталити. Хлоя же ненавидит проигрывать.       «Если бы не было соулмейтов, у меня была бы нормальная семья», — думает Хлоя, стискивая зубы.       Усмиряя дыхание, считая про себя от одного до плюс бесконечности, она пытается найти точку покоя и лишь возвращается к жестоко-приятным мыслям.       «Если бы не было соулмейтов, я бы помнила, как приятно плавать в бассейне, подставлять лицо ветру, пить холодное и есть мороженое», — думает Хлоя, отворяя тяжёлую дубовую дверь в библиотеку.       В читательском зале огромные окна, выключены лампы, и никого: один библиотекарь шуршит страницами. Хлоя проходит вглубь, берёт стопку книг с дальнего стеллажа, садится за стол у окна. Напротив уже сидит Адриан, бывший жених, некогда сосватанный ей матерью, бывший одноклассник, бывший одногруппник. Сколько времени проходит, в памяти Хлои они всегда были кем-то друг другу, но в итоге никем не стали.       Он отрывается от телефона, глядит прямо на неё, улыбается по-ангельски и говорит-говорит-говорит о солнце и облаках, недавно вышедших фильмах и треках, фотосессии в супергеройской тематике и вчерашнем патруле. О небе, звёздах, ветре и о своей Леди. Хлоя не слушает.       «Если бы не было соулмейтов...»       — Хло, ты задумалась о чём-то? — спрашивает Адриан, щёлкнув пальцами.       Она, выдавливая улыбку, машет головой, заправляет прядь за ухо и отвечает:       — Да так, о мелочах жизни... Говоришь, встретил соулмейта?       — А, да. Мы с Леди закончили патруль на нашем обычном месте. Ну, ты же помнишь ту улицу, где мы с ней впервые встретились? Из-за того, что мы не передохнули после вечернего боя, наши квами утомились, поэтому, когда мы остановились на крыше, сразу спала трансформация. Мы не видели лиц друг друга: отвернулись в разные стороны, спасибо интуиции — но успели соприкоснуться руками. Не имею ни малейшего понятия, как так вышло, должно быть, это судьба благосклонна ко мне... Подумать только: моя Леди, любовь всей моей жизни, — мой соулмейт!       — Я, — ладонь Хлои, горячая и мягкая, накрывает ладони Адриана, — рада за тебя.       — Помнится мне, ты терпеть не можешь соулмейтов, — произносит Адриан с доброй усмешкой.       — Есть такое. Но ты другое дело, верно?       Адриан молча кивает, и больше они не говорят ни слова. Им хорошо в уютной тишине, в подвешенном состоянии «не друзья, но и не незнакомцы». Хлоя просматривает первый том сочинений какого-то писателя восемнадцатого века от скуки. Она не любительница литературы или учёбы: в этом тёмном месте ей всего лишь не жарко, хотя и по-прежнему душно. Лицо Адриана сияет — он влюблён — взгляд его лучисто-зелёных глаз, чуть прищуренных, скользит по фотографии, смазанной и нечёткой, сделанной им в порыве и полёте. На фотографии женская фигура в красном: полуночно-синяя чёлка прячет лик от посторонних и обнажает только уголок губ, вишнёво-красных, поцелованных Разрушением.

***

      Кто придумал, что лучшими не рождаются, а становятся? С момента появления на свет Хлоя была несравненной; многие звали её юной богиней, обласканной солнцем. Она от рождения была богата, умна и красива. День следовал за днём, будто сменялись маленькие сказки, а Хлоя становилась всё прекраснее. Становилась ли она счастливее? Отнюдь. Была ли у неё возможность стать счастливой? Была, и далеко не одна. Несостоявшаяся дружба с одноклассниками, упущенные Камень Чудес и доверие Ледибаг... Как-то так получилось, что Хлоя, девушка с несметными богатствами, властью и силой, чаще теряла истинные драгоценности, сверкавших алмазами людей, чем деньги — глупые бумажки, бесполезные металлы, акции, здания...       Париж — это город любви? Почему тогда небесное светило уже в начале октября делается равнодушным? Особенно по утрам, когда, сонно выплывая из-за горизонта, оно проходится своими лучами по фигурам, одетым в плащи, укутанным в шарфы, но замерзающим на холодном воздухе. Зачем ветер обжигает открытую кожу? Почему деревья роняют листву, раздеваясь и становясь слабыми от этого? Неужели мир столь жесток к ним? И как всё происходящее в Париже ещё не размыло миф о «городе любви»? Целыми сутками Хлоя размышляет над этими вопросами. Они не дают спокойно спать, мало же дум о соулмейтстве.       А ещё Ледибаг и Кот Нуар. Воистину чудесные герои, обладающие силой творить чудеса, совершившие одно настоящее чудо не так давно. Они пресекли тиранию Бражника, отобрали его брошь и заявили об этом в прямом эфире. Конечно, подробности сражения в секретном логове врага, как и его личность с местонахождением, «великие» герои опустили, в конце концов горожанам не до того. Они теперь могут вздохнуть спокойно, могут не бояться быть эмоциональными. Они рукоплещут Леди и Коту, возносят их на пьедестал.       «Одна я осталась за бортом. За что? Я не заслуживала понимания? Не заслуживала ещё одного шанса? Да, я признаю, что ужасна, но чем эти Чудесные лучше? Ледибаг импульсивна и несправедлива, а Кот наивен и слеп в своей любви к ней. И это национальные герои, спасители Франции? Они же тоже люди, совсем не всесильные и часто ошибающиеся. Почему им можно ошибиться, и все закроют на это глаза, а моя, нет, ошибка Квин Би стала мне упрёком, чуть ли не ахиллесовой пятой?»       — Адриан, — зажав рот ладонями, глотая всхлипы и слёзы, хрипит Хлоя, — зачем ты мне рассказал обо всём? — она отнимает руки от лица. — И как мне тебя ненавидеть? — тихо так, шёпотом, срываясь.       Спальня огромная, на белом лакированом шкафу-купе — поблёскивающее в чёрной темноте зеркало. В него летит диадема, хлоина любимая, с бриллиантами, и тонкие трещины бегут по стеклу.       — Я скучаю.

***

      Огни Эйфелевой башни. Небо чистое-чистое, ясно-безоблачное. Мерцают белые точки, точно пролитые капли молока, тонущие в океане-бездне. Шальной ветер путается в полотне ночи, шёлковых, струящихся волнами волосах Леди. Будто на нити, нанизаны на них крошечные звёзды — светлые переливы. Сама Леди в чёрной толстовке, по рукавам вьются стебли алых роз; на её коленях, открытых из-за надрезов на джинсах, устроился Кот, непривычно выбеленный, в белых футболке и рубашке, накинутой на плечи, и странно молчаливый. Лица лишены старых добрых масок (это было их соглашением с начала партнёрства: раскрыться после победы). В осеннем чутком воздухе висит скромная нежность и робкая неловкость.       — Хранительница, ты решила, кому мы передадим Брошь Мотылька? — голос Кота разливается безразличной мелодией по хладной земле, укрытой травой и клетчатым пледом.       — Адриан, — Ледибаг впервые называет напарника гражданским именем, и это вселяет в него тревогу, — это сейчас не так важно.       — А что важно? — с горечью цедит он, и глаза его бесцельно сверлят плечо напарницы.       В корзинке беспричинно хладеют сэндвичи, термос хранит горячим молочный чай. Тысячи звучаний уличного шума образуют гармонию городского пейзажа.       — Ты до сих пор говоришь «мы», какое облегчение, — в доказательство Леди испускает умиротворённый вздох. — Ты не разочарован? Это же всего лишь я.       — Моя леди, — перебивает Кот, исправляясь: — Маринетт, ты считаешь меня поверхностным? Считаешь, мои чувства к тебе беспричинны и легкомысленны, а я влюбился в маску непобедимой героини? Разве мы не были друзьями во всех наших образах? — Леди качает головой, отрицая это дурацкое предположение. — Почему же ты тогда такого плохого мнения обо мне? Это правда ранит.       Сильная Ледибаг позволяет себе маленькую слабость, позволяет прихоть-исповедь:       — Я люблю тебя. Всегда любила. Тебя-Адриана и тебя-Нуара. Да, немного по-разному, но в то время вы были для меня разными людьми. Не знаю, имею ли право говорить всё это спустя столько времени... Я давно хотела рассказать о своих чувствах, но каждый раз не находила смелости. Боялась, что ты-Адриан отвергнешь меня, и мы не сможем быть даже друзьями. Иногда возникало желание забыть, отвлечься от этого, и тогда я позволяла себе отвечать на флирт от тебя-Кота. Если честно, мне льстило твоё внимание, и я бы, возможно, попробовала начать отношения с тобой, оставить Адриана в прошлом, но я не могла поступить так жестоко ни с кем из вас, не могла предать свою любовь и дружбу. Ты... простишь меня за это?       Апельсиновый поцелуй в розовые губы Леди, а за ним простое:       — Давно простил.

***

      Хлоя не верит. Неизмеримо сильно не верит в реальность происходящего. Ледибаг и Кот Нуар пришли к ней и просят о помощи. Не кого-то другого, а её, Хлою Буржуа, мисс Разочарование супергеройского мира.       — Нам с Котом, — Хлоя, кажется, впервые видит, как национальная героиня мнётся в неуверенности, подбирая правильные слова: — нужно уехать на неопределённое время. Пока нас не будет, городу понадобятся постоянные защитники: мало ли что произойдёт в наше отсутствие.       — Но куда вы собираетесь? — не сумев подавить подступившее любопытство, спрашивает Хлоя.       Самодовольно мурча от удовольствия, Кот стрелой разрезает диалог девушек:       — На очень секретную миссию для двух лучших героев столетия!       Ледибаг, явно лишь притворяясь недовольной, взъерошивает беспорядочно лежащие волосы напарника:       — Котик, опять заигрался? Ну я тебе устрою!       — Хах, вижу, вам будет весело вместе... — усмехнувшись, высказывается Хлоя, вдруг задав вопрос:— Но почему я?       — Каждый заслуживает быть услышанным, — загадочно изрекает Ледибаг, так что Хлоя уверена, кого нужно благодарить:       — Спасибо, Адриан.       — Рано благодаришь, моя Леди до сих пор не назвала имя твоего будущего напарника.       Округлившиеся в удивлении глаза Хлои направлены в сторону Ледибаг, отвечающей с расстановкой:       — Это мой друг детства. Он знает о моей тайной личности. Думаю, для меня он — как Хлоя для тебя.       — Младшая сестрёнка? — поигрывая светлыми бровями, контрастирующими с чёрной маской, неуклюже шутит Кот.       — Братишка, — поправляет Ледибаг, улыбаясь не то воспоминаниям, не то простодушной шутке.       Голос Хлои твёрдый, хоть и сквозит сомнением:       — Тогда я постараюсь с ним подружиться.       — Вот это настрой! — Кот одобрительно кивает. — Умница, Хло.

***

      — Привет, я твой напарник, — восхитительный в своей робости, он, в лиловых одеждах и сиянии, протягивает ладонь в чёрной коже. Этакий жест дружелюбия.       Хлою точно пронзает молния. Нет, в ней всего-то вспыхивает угасший уголёк. Ей становится вдвойне наплевать на соулмейтство: этот парень... Они только-только встретились, а Хлое его уже катастрофически мало.       Они сидят на крыше, мокрой от утренней росы: он — свесив ноги и забавно болтая ими, она — вытянув и скрестив свои. Он без устали анализирует статистику преступлений, сводки новостей, и Хлое почему-то это не кажется занудным или заумным. Она бы слушала его все те томительные годы вместо лекций в университете.       Он никогда не упоминает о личном. Даже о дружбе с Ледибаг. Хлоя не то что его имени — геройского псевдонима не знает. Находиться в неведении — значит проигрывать, но с ним она не боится быть слабой.       Хлою неумолимо тянет к нему. Без причины. Просто он хороший, а она не слишком. Просто он часто жалуется на озноб, а она — на лихорадку. Просто он яркое зарево, а она бледная луна.       Хлоя привыкает к жизни бабочки-однодневки, и это так иронично, ведь её напарник — грёбаный мотылёк. Когда день догорает, а Хлоя всё ещё дышит и чувствует, она благодарит небо и его, последнюю ниточку к её покою. Оранжевые полосы разрезают на куски гладь бескрайнего моря, и золотится город, безмолвный, крикливый.       — Мне осталось недолго, — вдруг признаётся Хлоя, и прежде болтливый напарник умолкает. — Я правда считаю тебя другом, поэтому... хотела бы порадовать тебя напоследок. Что хочешь сделать? Или, может, мне купить тебе что-нибудь? Не волнуйся о стоимости, у меня много денег. Я куплю всё, что угодно, только скажи.       Его улыбка грустно-лучезарная:       — Хочу, чтобы не было соулмейтов. Сможешь исполнить?       Её ложь очевидная:       — Конечно.       Два мгновения. Всего два, и он спрашивает, глядя невозможными глазами-огнями на Хлою:       — А ты чего хочешь?       — Узнать твоё имя.       Он улыбается снова, с какой-то неизъяснимой печалью; голос его тихий, звенит хрустально, почти надламываясь:       — Натаниэль Куртцберг. Но Ледибаг зовёт меня Натом.       — Нат, — его имя перекатывается огненным сверкающим шаром в её рту, каплями живительной влаги осядает на языке. — Нат, ты мне нравишься.       — Ты мне тоже, — шепчет он, и сердце Хлои падает в маленькую бездну.       Там черным-черно, приятная прохлада, и гуляет ветер, задевает струны души. Там хочется слушать вальс, кружась-кружась под его мелодию, вглядываться в пустоту и находить в ней радость. И нескончаемо петь сказочную песню об истинной любви, нетленной, ясной.       Хлою трясёт: жар волнами омывает тело, затрудняя дыхание. В ушах шумит прибой, а где-то вдалеке взрываются фейерверки. В воспалённом мозгу Хлои бьётся в агонии мысль: «Прикоснись ко мне. Я горю». Натаниэль, словно прочитав её, дотрагивается рукой в перчатке до розоватой щеки напарницы и говорит:       — Прикоснись ко мне. Я не хочу замёрзнуть.       И губы Хлои просто целуют губы Натаниэля. Потому что так холоднее. Потому что так теплее. Потому что, чтобы растопить вечный холод и облегчить жар, достаточно одного прикосновения.