Здравствуйте

      — И что, они так вот просто каждый день одаривают друг друга здоровьем? — удивлённо спросил младший.       — А разве это должно быть сложно? Правда, не у всех это выходит искренне, да и работает не со всеми.       — А можно я тоже попробую?       — Иди, — старший только плечами пожал. — Пусть это будет твоим уроком на сегодня.

***

      — Так, папка, тезисы, доклад, студенческий, зачетка, — вслух проговаривал Лина, ещё раз проверяя, все ли сложила в рюкзак. Сегодня ей предстояло самое страшное испытание за всю ее недолгую жизнь — защита диплома. Она, конечно, готовилась к этому целый год, хотя куда там? Все пять лет с момента поступления в университет. Но страшно было до дрожи в коленях.       Лина всегда боялась публичных выступлений, ещё с детского садика, когда всех заставляли учить стихи и рассказывать их перед всей группой и их родителями на очередном утреннике. Она не раз умоляла маму спасти ее от этой пугающей повинности. Ей всегда казалось, что все эти люди не станут ее слушать или поднимут на смех, стоит ей хоть чуточку запнуться. От этого все слова мигом забывались, и она непременно ошибалась, краснела, казалось, всем телом, а потом плакала от стыда, спрятавшись за крайним шкафчиком в раздевалке. Мама, конечно, утешала ее, предлагала любые угощения и игрушки, лишь бы ей стало легче, но на следующий праздник ей все равно выдавали проклятые стихи и вынуждали снова переживать тот позор, потому что так надо, потому что все это делают. В школе ей удавалось избежать подобного в обмен на другую помощь в подготовке мероприятий, но теперь никуда не деться — от того, как она сегодня выступит на защите диплома, зависит ее дальнейшая жизнь.       Привычный маршрут: десять минут до метро, три остановки, Площадь Университетская. Лина выскочила из вагона и шмыгнула в сторону эскалаторов, чтобы не застрять в толпе и поскорее выбраться из духоты станции. В голове бесконечно крутились слова и варианты того, как ей следует выступать. Заученная речь уже начала превращаться в кашу, потому что никак не выходило проговорить ее мысленно от начала до конца и приходилось начинать то с одного отрывка, то с другого, постоянно замечая, что тут и там следует выразиться по-другому. От путаницы в голове уже хотелось сбежать, бросить все и не мучить себя ни волнением, ни страхом, но Лина продолжала идти вперёд — зря, что ли, она потратила пять лет, километры нервов и сотни бессонных ночей, чтобы быть сейчас здесь?       До ворот университета оставалось с полсотни метров, когда Лина заметила посреди площади симпатичного светловолосого парня, который цеплялся с чем-то к каждому прохожему. Скорее всего, он из тех активистов, что нередко выходят на улицы с табличкой «бесплатные обнимашки» или кто-то с факультета социологии проводит очередной эксперимент, подумалось ей. Подходя ближе, она поняла, что парень просто пытается с каждым поздороваться. Большинство прохожих шарахались от него как от прокаженного или городского сумасшедшего. Некоторые отвечали, улыбались, другие, молча, продолжали идти или даже слали его подальше. В эти моменты Лине было даже жаль парня, потому что было заметно, что его это расстраивает.       Ей самой сейчас очень нужна была хоть какая-то поддержка, поэтому, когда он с улыбкой повернулся к ней, на его «Здравствуйте» Лина воскликнула: «Привет!» и сходу поймала его в объятия. И плевать, что человек не знакомый, что он, скорее всего не рассчитывал на такой вариант ответа, ей это было нужно, как никогда. На удивление, парень не смутился, не оттолкнул ее, а с радостью обнял в ответ. Ей стало так тепло и уютно, что даже волнение заметно утихло. Руки перестали дорожать, назойливый шум в голове стих и на душе стало легче. Они стояли так с минуту, пока Лина не почувствовала, что откровенно наглеет.       — Спасибо, ты мне очень помог сейчас, — она отступила на шаг и заглянула в его светло-серые нереально ясные глаза.       — Не за что. И тебе спасибо, — ответил парень. — Я уж было начал отчаиваться.       — Не бери в голову. Это просто люди. Мы ведь не знаем, что там у них за плечами. Держись, у тебя все получится. Спасибо ещё раз! — улыбнулась она, оборачиваясь уже на ходу.       — Удачи! — услышала она вслед и поспешила к главному корпусу университета.       Лине вдруг показалось, что за спиной у нее выросли крылья. Три пролета лестницы она перемахнула, будто в пару прыжков, широко улыбнулась трем десяткам угрюмых взволнованных одногруппников и бесстрашно первой шагнула в аудиторию, где профессорская комиссия уже ждала студентов «на расстрел». Страх перед выступлениями будто испарился куда-то. Речь, которую она готовила весь прошлый месяц, улетела в воображаемую урну, а вместо нее с губ потоком хлынули описание и главные тезисы о проблемах перевода современной литературы и способах их решения. Лина говорила, будто от сердца. Ведь ей действительно была интересна тема, выбранная для дипломной работы, и знала она ее на пять с тремя плюсами. И ее искренняя позитивная подача отразилась одобрением в глазах профессоров. Ее куратор, Ольга Анатольевна, которая тоже присутствовала в аудитории, кажется, даже дыхание затаила от восторга и удивления, потому что знала, как тяжело Лине даются подобные выступления. Тем большей была гордость за успех студентки.       Десятью минутами позже Лина выскочила из аудитории с чувством, будто с ее плеч свалилось три горы. Высшие баллы. «Поздравляем с успешным завершением обучения». Слова ректора ещё звучали в голове, когда она чуть не налетела на Машу, лучшую подругу и единственного человечка здесь, за чей успех в защите диплома она переживала, как за собственный. Лина на радостях сжала подругу в объятиях. Та картинно прохрипела, что ей нечем дышать и отцепила ее от себя.       — Чуть не убила, сумасшедшая! Сдала?       — Защитила. Да! Меня похвалили, — она никак не могла перестать улыбаться.       — Да пофиг, — Маша махнула рукой на исправление. — А я как представлю, что мне сейчас тоже туда идти…       — У тебя все получится, я верю в тебя!       — Тебя что укусило сегодня? — Маша смерила подругу подозрительным взглядом, потом оглянулась на одногруппников и покачала головой. — Не, я туда пока не хочу. Пойдем в столовку, надо кофе выпить. Жесть. Я, блин, седая отсюда выйду, наверное. Надо успокоиться.       В холле привычно пахло свежей выпечкой и кофе из автомата. К последнему они и направились.       — Видела придурка на площади? Ходит, здоровается со всеми, — спросила Маша, помешивая сахар в бумажном стаканчике.       — Ага, я его обняла даже, — продолжала фонтанировать позитивом Лина       — Чё, с дуба рухнула? Вдруг он больной какой? Увяжется ещё…       — Да ладно тебе, симпатичный парень, чем-то ангелочка напоминает, светленький такой… Сто пудов социолог, эксперимент для курсовой или ещё чего проводит, жалко, что ли?       — Ты его расцелуй ещё… — Маша скептически выгнула бровь и покачала головой.       — Вот и расцелую, на обратном пути. Он мне удачи пожелал и мне повезло.       Возвращалась домой Лина уже далеко за полдень — бросить подругу без поддержки она не могла, да и делать в тесной съемной однушке теперь уже было нечего, вся головная боль, зачёты, экзамены и сессии остались позади. А впереди маячили выпускной и новая жизнь.

***

      — Здравствуйте! Катерина Ивановна вздрогнула от неожиданности и подняла взгляд. Перед ней стоял искренне улыбающийся молодой человек.       — Здравствуйте, — машинально ответила она. После двадцати лет педагогической практики привыкла уже, что бывшие ученики то и дело встречаются на улице. Вот только лицо парнишки знакомым не показалось: — Мы знакомы?       — Нет. Я просто хотел пожелать вам здоровья.       «Социальный эксперимент, что ли? Чем только молодежь ни мается», — подумалось ей.       — Спасибо, конечно. Если бы только это помогло…       На миг представилось, что было бы, если бы вот так, простым словом, можно было лечить. Да уж, в любые сказки будешь готов поверить, когда костлявая с косой уже за плечом стоит. Катерина покачала головой, отгоняя глупые мысли, и пошла дальше в сторону одного из корпусов центральной городской больницы. Двери всегда наводившего тоску и непонятный страх онкологического диспансера были приветливо распахнуты. В этот раз для нее.       И ведь кто бы мог подумать, что вот так оно обернется? Ну, побаливала голова, думала, возраст, шестой десяток ведь уже. Всяко же может быть: сосуды, давление, просто усталость — жизнь она ведь никогда лёгкой не была. А тут невмоготу стало терпеть постоянную ноющую боль, и дочка настояла, чтоб сходить в больницу. А там… опухоль. И не в первой стадии. И ведь всегда казалось, что сама она ещё ого-го, что такое только с другими случается. Катерина тогда и последние силы растеряла. Вот, значит, как судьба распорядилась. Не нужна она стала миру. Утешала себя лишь тем, что прожила, вроде, неплохую жизнь: дочь подняла, замуж выдала, внучат повидала. Пора, наверное, и честь знать. Но как же не хочется на погост отправляться. Ведь Мишенька и Танечка такие маленькие ещё, кто их маме поможет теперь? Олег, муж ее, старается, конечно, но работа забирает все время, вот и приходится Леночке самой крутиться — из садика в школу, оттуда на работу, вечером обратно, а ещё по дому сколько хлопот… Она справится, конечно, но лучше ведь, когда есть кому подсобить. Жаль…       Пока Катерина размышляла, в коридоре появилась ее запыхавшаяся дочь — опять с работы отпросилась, не хочет мать одну оставлять — а там уже и ее очередь подошла. Вялой, старушечьей какой-то походкой Катерина вошла в кабинет и села напротив доктора, Лена присела рядом.       — Екатерина Ивановна, новости не утешительные, — начал тот, сложив руки в замок перед собой. — И хотелось бы вас обнадежить, но повторный анализ крови подтвердил ваше заболевание. Процент онкомаркеров… — молодой совсем врач с бесконечно уставшими уже глазами запнулся, столкнувшись взглядом с пациенткой. Лишним было бросаться цифрами и пускаться в утешения, он уже слишком хорошо знал этот обречённый смирившийся взгляд.       — Делать-то теперь что? Сколько мне там осталось?       — Сейчас нужно провести обследование на томографе, чтобы понять насколько все серьезно, и что мы можем предпринять, — тут же оживился доктор. — Я не стану бросаться пустыми обещаниями, но опухоль мозга — не приговор. Конечно, если бы обратились раньше… Возможно, удастся вас прооперировать, если нет, современная терапия поможет нам выиграть для вас.       — Год? Два? А стоит ли? — горько усмехнулся Катерина. — Это сколько же денег придется вбухать, чтобы мне, бесполезной старухе чуть дольше землю потоптать?       — Мама… — укоризненно отозвалась Лена, доченька, и ведь благо какое, такой заботливой выросла. Все убеждала то обновку какую по моде купить, то в салон       сходить, прическу сделать. Никогда не соглашалась, когда мать себя старой звала.       — Но вы ведь ещё живы, зачем зазря хоронить себя раньше времени? Любая жизнь стоит того, чтоб за нее бороться.       — Не хочу, — устало поморщилась Катерина. Чего трепыхаться, если конец все равно один? И нет разницы, раньше он наступит или чуть позже. — Уж лучше я все, что осталось, потрачу на близких, на внуков, чем валяться мешком в больнице, ещё и детям показывать все это…       — Думаю, все же стоит сделать МРТ, все ещё может быть поправимо, — продолжил настаивать доктор.       — Мы сделаем МРТ, — не дала возразить дочка, и Катерина смирилась.       — Ну, давайте. Хотя какой уже смысл?       Аппарат зажужжал и Катерину, лежащую на столе, покатило головой вперёд через огромное белое кольцо томографа. Она закрыла глаза и постаралась не шевелиться. Врач и Лена остались за толстым стеклом, и в просторной стерильно-белой комнате не было никого, кроме самой Катерины, которая себя к живым уже не причисляла. Время тянулось, будто резиновое. Перед глазами то и дело возникали давно забытые, казалось, образы. Вот Леночка только-только родилась — такая крохотная в больших заботливых руках отца. Вот пошла в первый класс, красивая, с огромными белыми бантами и букетом пионов. А вот им пришло извещение, что папа их погиб в море. Тогда, казалось, что мир рухнул, но ничего, из кусочков собрали да склеили кое-как, зажили дальше. А потом выпускной, университет и неудачи пополам с успехами. А там и свадьба, Мишенька — первый внучок. Как тогда Леночка боялась что-нибудь сделать не так, недоглядеть. Во второй раз уж легче было. Вот он, круг замкнулся — исполнила Катерина Самойленко свою миссию в мире. Точка.       Кушетка выехала обратно и по громкой связи женщине велели встать. За стеклом, в тусклом свете от монитора компьютера она заметила странное движение. Минутой позже в комнату вбежала Лена и повисла на шее у матери. Следом вошёл и доктор.       — Все так плохо?       — Нет, мамочка, наоборот! Все хорошо! Все очень хорошо! — в голосе дочери послышались слезы. А Катерина продолжала смотреть на озадаченного врача.       — Я ничего не понимаю. Опухоли нет. Нигде. Я даже коллегу позвал проверить — ничего.       Новость ударила, будто обухом по голове. Как же так? Неужели можно было так ошибиться?       И только сейчас Катерина заметила, что голова у нее совсем не болит. Будто кто взял и выключил проклятый белый шум, который мучил ее последние три года. Ей было сложно поверить в слова врача, но где-то внутри зарождалось чувство, что что-то изменилось. Мир дал другой оборот.       Ещё два часа мучительного ожидания, пока доктор сам проводил и перепроверял анализ крови, и окончательная запись в медкарте: здорова.       — Что же это выходит? — не смогла не задуматься Лена. — Значит, кто-то у вас в лаборатории перепутал анализы? Так ведь можно здоровому человеку всю жизнь сломать.       — Я понимаю всю тяжесть оплошности. И от всего коллектива приношу извинения. Но мы все проверили, в тот день отрицательных тестов не было, ни одного.       Доктор выглядел подавленным, ему предстояло ещё вызвать всех, кому проводили анализ в тот день, сделать все заново, проверить реактивы, опросить подробно каждого лаборанта. Ещё жалобу могут написать, и будут правы в этом.       — Да какая разница, Лен? — подала голос Катерина, все ещё не до конца веря, что это не сон. — Все ведь обошлось. Пойдем домой, Танюшку из садика скоро забирать.       Катерина вышла на улицу и вдохнула по-летнему уже теплый воздух, пахнущий цветущими акациями и влажной после вчерашнего дождя землёй. Только сейчас она заметила настолько ясный и теплый сегодня день, насколько чистое небо над головой.       — Знаешь, Лен, мне кажется, сегодня я встретила ангела, и он меня вылечил, здоровья пожелал.       — Скажешь тоже, мам. Это просто в лаборатории кто-то ошибся, не было у тебя ничего.       — Может, и не было…

***

      Борис бессильно упал на скамейку в парке и уронил голову назад. Как же он устал, от всего устал. Десять лет, десять грёбаных лет собственной жизни он положил на то, чтобы добиться своего положения, стать финансовым директором одного из крупнейших в стране холдингов, и потерять все в один день. Теперь-то он понял, что главный планировал это уже давно. И сынка своего ленивого всучил ему в помощники совсем не для того, чтоб тот хоть чему-то научился. Все делалось для того, чтобы в нужный момент выпнуть Бориса из его кресла с наименьшими для себя потерями. Пацан, с подачи папеньки, за три года вывел в оффшоры солидную сумму с кучей нолей, а повесили все на Бориса — это ведь его отдел, его сфера ответственности. Тварь, всё-таки Геннадич. Пришлось вытрусить почти все свои счета, чтобы откупиться и не иметь дело с полицией. За такую сумму ему определенно грозил срок.       Ещё и жена во всей этой кутерьме устроила истерику, потому что он что-то там ей на сегодня обещал, а ещё она опять набрала брендовых шмоток и не смогла за них расплатиться. А потом и вовсе бросила его, когда узнала о том, что он вылетел с работы, и денег у них теперь нет. Сам виноват, думал про себя Борис, с самого начала ведь знал, что она повелась на деньги, что бы она там ни говорила. И вот все вскрылось: нет денег — нет жены. Ещё и забрала с собой все вещи и драгоценности, которые он ей дарил. Пусть подавится, стерва.       — Здравствуйте! — послышалось совсем рядом, и Борис приподнял голову. Перед ним стоял светловолосый парень лет восемнадцати и по-дебильному улыбался во весь рот.       — Иди нахер. Мне ещё не настолько плохо, чтоб ударяться в эту вашу псевдо-религию. Сраные сектанты.       Парень промямлил что-то про странных людей и пошел дальше вдоль аллеи.       Борис опомнился почти сразу и мысленно отругал себя за грубость — мало ли, может, парню помощь нужна, а он… Не мог же малец знать, что у мужика в дорогом костюме сегодня вся жизнь коту под хвост полетела.       — Эй, парень, ты прости, я не со зла, — крикнул он вдогонку. — Просто день сегодня… неудачный выдался.       — Не грустите, все у вас образуется, — на ходу обернулся тот, и снова улыбнулся.       — Ты чего хотел-то?       — Ничего. Просто поздороваться.       «Странная молодежь пошла, — покачал головой Борис. — В голове не пойми что творится».       От мысли его отвлек завибрировавший в кармане брюк телефон.       — Борис Никольцев? Я — помощник Михаила Игнатьевича Горского, — от фамилии человека, которого до сегодня считал своим главным конкурентом, Борис поперхнулся воздухом. — Он хотел бы с вами встретиться. Сегодня в восемь вечера, в ресторане «Бон ви».       А вот этого Виктор Геннадьевич не учел — зря так подло выставил за дверь человека, который знал всю его компанию сверху донизу. А вот Горский сориентировался быстро.       — Я… Да, я приду, — выслушивая протокольное прощание секретаря, он посмотрел вслед странному парню, который уже успел дойти до конца аллеи. В свете заходящего солнца был виден его силуэт, а склонившиеся над дорожкой ветки будто пририсовали ему крылья. И что это сейчас было?

***

Солнце уже почти село за горизонт, когда он вернулся к площади перед университетом. Он был, наверное, ещё в большем замешательстве, чем утром, и неприятным вкусом к нему примешивалось разочарование и грусть. Так много равнодушия, страха, злости в душах. Он решил попробовать в последний раз:       — Здравствуйте! — он подошёл ближе и улыбнулся старушке, которая, он видел, весь день сидела здесь за раскладным столиком, продавая домашнюю выпечку. Она уже собиралась уходить, но приветливо обернулась на голос.       — И тебе не хворать, сынок, — и так искренне она ответила, что у него вдруг на душе потеплело, хоть душа — это все что в нем было. Не зря все это.       — А давайте я вам помогу, — вызвался он и, не дожидаясь, взялся за столик, чтобы сложить его и погрузить на тележку, которая стояла рядом с собранным уже стулом.       — Вот спасибо тебе, — тепло улыбнулась женщина. — Да мне и самой не тяжело бы, тут недалеко, до метро только докатить, а там и до дома два шага. Какой же ты молодец, красавец, как ангелочек, девки, небось, толпами за тобой бегают, — нахваливала бабушка, пока он тащил тарахтящую по плитке тележку до входа на станцию. — Держи вот, пара штук осталась, — она протянула ему пакет с не проданными за сегодня булочками.       — Да не стоит, я же просто… — смутился он.       — Бери, бери, я вас, студентов, знаю, вечно голодные. А ты вон бледный какой. И завтра подходи, я тебя свежими, только из печки угощу.       — Спасибо.       Старушка забрала тележку и потянула ее дальше, а он пораженно смотрел ей вслед и улыбался.       Уставший, он поплелся обратно в парк и опустился на скамейку. Почти сразу рядом с ним присел и его наставник. Парень, молча, протянул ему пакет с булочками, тот с удовольствием взял одну.       — Я все равно не понимаю, — грустно сказал он, будто продолжая уже начатый разговор.       — Что именно?       — Почему? У них ведь столько силы внутри, чистой, мощной. Почему тогда столько страха и злобы? Сердца, будто за семью замками. А ведь это так просто. У них и слово для этого идеальное: «здравствуйте», и обычай из древности тянется — каждому встречному пожелай здравия. А они не принимают, отталкивают.       — Потому что они стали жадными, забыли, что им самим эта сила приносит мало пользы. Только если отдавать и принимать от других. А давать они давно разучились.       — Как же их снова научить?       — Никак. Кто хочет, сам поймет, а остальные… Всех не спасти.       — Я бы хотел попытаться.       — Пустое это дело. А ты и так сегодня много хорошего сделал. Идём.       Юный ангел поднялся со скамейки и расправил белоснежные крылья. Обернулся на утопающий в сумерках город и взмыл в небо вслед за наставником, про себя надеясь, что когда-нибудь все же поймет, почему люди вдруг стали жалеть для других простого «здравствуйте».