твой китайский дольче габбана

      — Я буду с тренером по теннису, — предупреждает Ойкава в среду.       В среду Кейджи думает, что пасть ниже уже нельзя. В пятницу, что если бы у него был такой тренер по теннису, он выигрывал бы Roland Garros год за годом.       Клуб полон юрких смазливых юнцов, но Кейджи равнодушно взирает на них сквозь толстое стекло стакана с виски. И с высоты вип-столика, конечно же.       — Никаких проблем, у вас отличное запястье, можем начать хоть завтра, — Иваизуми, тот самый тренер, честно пытается развлечь их обоих, но он даже не пьёт, так что Кейджи вяло машет им отличным запястьем, вторым подзывает официанта.       — Чай, кофе, потанцуем? — парень, наливший виски, оказывается не официантом. Кейджи видел его пару минут назад в центре танцпола.       — Потанцуем, — он небрежно поводит плечами, скидывая пиджак от баленсиага, и встаёт сам, проигнорировав поданную руку.       Подобная наглость достойна награды.       Незнакомец восхищенно присвистывает, доходя взглядом до обуви.       Кейджи не может сдержать улыбки.       Да, он на каблуках.       Нет, он не знакомится в клубах.       Только в этот — и предыдущие пятьсот двадцать семь — раз.       У Кейджи успешная адвокатская практика, пентхауз на двести квадратных метров и винтажный шкаф из красного дерева.       И тридцать восемь прожитых лет.       У Куроо три проваленных экзамена на спортивном факультете, койка в общаге и велосипед.       Велосипед на самом деле Дайшо, соседа по комнате, как впрочем и майка от китайского долче габбана, на которую Куроо только что пролил пятый шот.       Ах, да! Куроо - двадцать. Он может танцевать на барной стойке неделю напролёт, в чем Кейджи хотел бы убедиться лично, но с уютного дивана.       — Потанцуй для меня, — он поджимает под столом натёртые пальцы. Золотые манола бланик 1979 красуются на столе вперемешку со стаканами, смартфонами и лангустами в белом вине.       Куроо танцует.       Он загорелый, гибкий, владеет телом виртуозно. Языком тоже. Они целовались два медленных танца подряд. Кейджи не против пойти с ним в лав-отель или даже поесть.       Он прикрывает веки, пряча интерес. Куроо двигает бедрами плавно и мягко, трогает себя руками, дышит через рот.       — Так за что ты прогнал того малыша? — Ойкава влюблённо смотрит на танцпол: его тренер скачет как горилла.       — Он назвал мою коллекцию пластинок старьём.       — Вся проблема в том, — Ойкава долго умащивается в кресле, чтобы без палева подрочить, — что ценить винтаж начинаешь только, когда сам становишься грёбаным винтажем.       Кейджи не согласен, но предпочитает держать своё мнение при себе.       Куроо плюхается рядом: мокрый, заведенный, по-блядски порочный.       Кейджи трахнет его прямо в туалетной кабинке, как бы демонстративно Ойкава не закатывал глаза.       Первое правило мира Кейджи: не трахаться в узкой туалетной кабинке, если ты пьян. Тем более, когда на каблуках. Кейджи промахивается в третий раз, снова врезаясь лбом в стену.       Ноги не держат, расходятся на скользкой плитке.       Куроо ржёт.       Кейджи не удивится, если тот одновременно пялится в тик-ток или отвечает на комментарии под селфи.       — Хей, милый, тебе помочь? — голос у Куроо хриплый, заботливый, царапает мурашками. Кейджи приваливается к стене, сдаваясь.       Возможно, сегодня он не против оказаться снизу.       — Можно, я всё сделаю сам? — Куроо мурлычет, уже запустив руки в брюки. Кейджи больше не напрягает китайский долче габбана и криво подстриженная чёлка, потому что Куроо отсасывает умело и увлечённо.       Последнее дорого стоит, уж Кейджи-то знает.       Дальше он помнит плохо, кажется, его вырвало в такси.       Пробуждение не радует. Кейджи с усилием приоткрывает один глаз и тут же со стоном закрывает его обратно. Болит всё, даже душа, а ведь он почти не пил этой ночью. Вскоре слышится шлепанье босых ног и на воспалённые веки ложатся ледяные патчи. Похоже, это новые, с золотым напылением, Кейджи чувствует благородный металл кожей.       — Ты не против, если я немного задержусь? — Куроо касается свода стопы мокрыми губами.       Кейджи кивает. Кто, в конце концов, откажется, чтобы ему целовали ноги?       Инстаграм-подписчики голосуют единогласно.       Мир Кейджи разумен и жесток.       Он встречается с Куроо с пятницы по воскресенье, в остальные дни игнорирует само существование человечества, кроме своей секретарши, судьи, очередного клиента и Ойкавы. Хотя Ойкава рискует вылететь из этого тесного круга буквально ежечасно; Кейджи быстро надоедает рассматривать ретвиты кубиков пресса и тяжей бицепсов его персонального тренера по теннису.       В теннис они теперь играют в горизонтальной плоскости, быть для этого тренером необязательно.       Студентом спортивного факультета, тем более.       Нет-нет, Кейджи не сноб.       Не махровый, по крайней мере.       Но подписываться на очередного смазливого мальчика, только потому что вы трахаетесь, для него нонсенс.       Куроо, на удивление, в друзья не навязывается, нюдсами не забрасывает, изредка лайкает винтажные луки. Откликается в каждую пятницу как ни в чём не бывало.       И всё идёт отлично: жаркий секс нон-стоп, необременительные разговоры обо всём подряд, питательные завтраки в постель и терабайты обожания в глазах напротив.       Кейджи устраивает.       Он мысленно освобождает вешалку в шкафу для палёного дольче габбана.       И портит всё сам.       Можно было бы свалить вину на вселенную: тяжёлый клиент, несговорчивый судья, пролитый на гальяно кофе — чья нервная система устоит?       Да ещё этот победный взгляд с экранов и афиш!       Впору напиться и убиться.       — Выглядишь уставшим, — сходу подмечает Куроо, неожиданно загребая в объятия. Кейджи застывает на пороге своей квартиры: его бы устроил просто секс.       Второе правило его мира: встречаться на нейтральной территории — придумано неспроста.       — Сходим куда-нибудь? — Куроо улавливает напряжение каким-то звериным чувством. Он даже восхищенно оглядывается, будто здесь впервые, но у Кейджи нет сил даже открыть рот, так что он мотает головой и плюхается на диван.       Стоило выбрать вместо секса бутылку с виски.       Виски в Куроо по брови. Он делится им в неторопливом поцелуе, нажимая пальцами в триггерные точки сведённых плеч, и Кейджи отпускает. Он позволяет себе окунуться в тепло чужой заботы, пока не обнаруживает сидящем на диване в пледе и объятиях, с миской попкорна и бокалом отличного вина.       На маленьком экране дешевого нетбука волейбольный матч.       Бокуто взлетает над сеткой и забивает.       Кейджи закрывает глаза, вцепляясь в ножку бокала.       — Понимаешь, я ведь в спортивный, — рука Куроо ласково скользит по плечу — вверх-вниз, — из-за него пошёл.       Ага.       Кейджи понимает.       — Я бы хотел однажды хотя бы постоять рядом с Бокуто Котаро, — Куроо слышится издали. Кейджи не здесь, он там, на поле, только двадцать лет назад.       Третье правило этого мира — не упоминать имя бога всуе — трещит по швам. Следом разрывает Кейджи.       — Ты сюда матч смотреть пришёл? — он недвусмысленно разводит ноги. Куроо поводит ладонью по бедру, потом целует в оголившийся живот.       — Нет, конечно, — отвечает с похабной ухмылкой, так нужной им обоим для сохранения лица.       Нетбук летит на пол, поверх ложится одежда. Кейджи переворачивает Куроо на живот, так — когда не видно лица — можно не притворяться. Раз-два — резкий выдох, три-четыре — тяжёлый вдох. Он кончает на мокрую поясницу, не разрешая себе прильнуть к соблазнительному изгибу шеи.       — Тебе пора, — Кейджи отворачивается в окно, чтобы не заметить, что Куроо не кончил.       — Да, конечно, — Куроо наклоняется за одеждой, пряча пустой взгляд.       — Вызвать тебе такси? — Кейджи готов заплатить за удовольствие, хоть сегодня оно и было сомнительным.       — Поймаю на улице, — слышится от входной двери.       Денег на такси у Куроо нет. Они оба об этом знают.       Спустя месяц у Кейджи долгожданное партнёрство в адвокатской фирме, брокерский счёт и пополнение в коллекции винила. У Куроо больше нет долгов по учёбе и велосипеда, его сосед по комнате съехал к своей девушке вместе с китайским дольче габбаном.       Кейджи выбирает на день рождения отель на Бали, Куроо — трусы по акции в супермаркете.       Кейджи не должен об этом знать, но знает.       — Я бы поехал с тобой, но Ива-чан не отпускает меня одного, — Ойкава обиженно тянет губы, но счастье беспощадно сквозит из всех щелей. Кейджи хочется его стукнуть, но он терпит присутствие друга.       При нём стыдно листать аккаунты Куроо.       — А тот парень, Куро, уже бросил тебя? — Ойкава спрашивает мимоходом, как будто бы случайно. А ведь в нём всего два мартини.       — Куроо, — Кейджи поправляет автоматически. — Мы не встречались, мы просто трахались.       — Да, да, все бы так трахались, что аж светились, — Ойкава закатывает глаза, но увидев подходящего к ним Иваизуми, быстро выправляется в очаровательную улыбку.       Три перемены блюд безудержно слащавой романтики длятся бесконечно. Кейджи зарекается ходить куда-нибудь с этими двумя, но худший вечер на этом не заканчивается.       Счёт им приносит Куроо.       — Извините, смена вашего официанта закончилась, но вы можете передать его чаевые мне! — он широко улыбается всем сразу, но смотрит мимо.       Кейджи не нравится чувствовать себя пустым местом.       — Сoq au vin* был сыроват, — он откидывает смятую салфетку, пиная Ойкаву в голень.       Ойкава подскакивает.       — Хотите, чтобы Вам его дожарили? — Куроо невозмутимо берёт тарелку с обглоданными костями и, не дождавшись ответа, скрывается в кухне.       — А мне петух понравился, — Иваизуми не догоняет, Ойкава шепчет ему что-то на ухо, после чего они оба понимающе переглядываются.       Это уже слишком.       Кейджи встаёт из-за стола.       — Нет уж, жди своего Сoq au vin*, а то все от тебя уже шарахаются, — Ойкава не даёт уйти, взамен заполняет душную паузу бестолковым щебетом.       Куроо возвращается через десять минут с порцией шоколадных профитролей.       — Ваш петух не подлежит воскрешению. Шеф приносит Вам свои искренние извинения.       — А ты? — Кейджи прикусывает язык. На экране его смартфона вспыхивает твиттер Куроо.       «А я освобожусь в половине первого».       Кейджи ждёт его в такси напротив ресторана. Они целуются всю ночь в каком-то паршивом караоке, потом просто лежат в лав-отеле, держась за руки.       Кейджи не знает, как по-другому поблагодарить за то, что ему не пришлось извиняться.       И объясняться насчёт Бокуто.       Куроо отлично готовит. Только поэтому Кейджи разрешает ему оставаться у него и на рабочей неделе. Хотя массаж плеч и глубокий минет тоже неплохо разбавляют напряжённые вечера корпения над очередными исками.       Впрочем, ничто не мешает ему вернуться к прежнему образу жизни хоть сегодня. Ойкава слышит об этом каждый раз, когда Кейджи отказывается от третьего коктейля или продолжения веселья в ближайшем клубе, но почему-то корчит скептическую мину. Пожалуй, стоит предъявить больше неоспоримых аргументов, чем полное отсутствие волейбола в его — их — мире.       — Ты не опоздаешь на лекцию? — Кейджи намерен проявить занудную ответственность по максимуму, но натыкается в своём шкафу на ту самую китайскую майку.       — Опоздаю, — Куроо бессовестно валяется на смятой постели голой задницей кверху.       — Дайшо подарил, — объясняет на молчаливую демонстрацию палёного дольче габбана, — говорит, она счастливая.       И растекается по простыне в провоцирующей позе.       Кейджи уже в костюме, у него важная встреча. Но он наклоняется, шлёпает Куроо по заднице.       — О, да, Акааши-сан! — Куроо ёрзает. Ухмыляется довольно. Кейджи шлёпает его снова, теперь сильнее. Ягодицы сотрясаются несколько раз, отпечаток его ладони мозолит глаза. Кейджи снова наклоняется, кусает чуть ниже ямочки на пояснице и делает то, чего не делал уже лет пятнадцать — опаздывает на работу.       На судебном заседании назойливо крутится одна лишь мысль: китайский долче габбана неплохо смотрится в его винтажном шкафу.       Голый Куроо в его кровати — органично.       Четвёртое правило этого мира Кейджи выучил так давно, что впору покрыться мхом. Ничего сложного, просто у всего есть своя цена. Хороший секс стоит обильного завтрака или блестящей безделушки, приятная компания — билетов в кино или на концерт.       Шутки, от которых смеёшься до икоты, и чужое тепло за твоей спиной — бесценны, поэтому оборачиваются чувством вины.       Правила догоняют перед отпуском: Куроо отказывается лететь на Бали, сказав прямо, что ему пока такой отдых не по карману.       Кейджи — по карману. Ему по карману его жизнь и на двоих.       Вот только: Куроо приходит провожать с подарком.       — Зачем ты это делаешь?       — Что именно? — Куроо поднимает бесстыжие глаза от только что развёрнутой пластинки.       — Разве это не слишком дорого для тебя?!       — Но недостаточно для тебя?       Боб Дилан встревает между ними воззванием к свободе и счастью.       Кейджи силится не злиться. Реальность неизбежна: они слишком разные, и принять олдскульную музыку или разделить подписку на Нетфлекс не панацея.       — Просто не считай мои деньги, о`кей? — Куроо обнимает со спины. — И ни в чём себе не отказывай из-за этого.       Кейджи собирается ответить цитатой из классиков, но замолкает ошарашенный озарением.       Дело совсем не в конфликте поколений или разнице финансов.       Когда Кейджи было двадцать, он тоже круглосуточно ехидничал и поддевал Бокуто.       Если бы Кейджи всё ещё было двадцать, он бы был с Бокуто.       А теперь — он трахает смазливых сладких юнцов с ощущением глубокого собственного превосходства.       — У нас ещё есть время до твоего самолёта, — Куроо смотрит снизу вверх, с колен. Целует в ладонь, потом вбирает во влажный рот кончики пальцев.       Куроо умён.       Поэтому по пятницам он трахает Кейджи.       Бокуто прилетает через месяц, в субботу, просит встретиться.       Ничего особенного, обычная ежегодная дружеская встреча.       Кейджи преподносит её как единственный шанс Куроо познакомиться со звездой его — их — жизни вживую.       Куроо радуется как ребенок, получивший нежданную игрушку, но недолго.       — В чём подвох? — он заходит со спины, пока Кейджи корпит над правками иска. Палец соскальзывает с кнопки, отправляя треть страницы в буфер.       Все правила его мира нарушены, так что расплата неминуема.       — Бокуто Котаро — мой бывший, — Кейджи не слышит себя.       Его слышит Куроо.       — Привет, Бокуто, это — Куроо.       Они пожимают друг другу руки подозрительно долго. Кейджи чувствует себя на передовой. Вернее, хотел бы чувствовать себя на поле боя, но парни ведут себя до обидного спокойно: пьют пиво, жуют закуски, обсуждают недавний чемпионат.       Пальцы в винтажных джимми ху невыносимо жмёт, вынуждая вытягивать ноги. Кейджи не знает зачем надел их, наверное, потому что это первый серьёзный подарок Бокуто.       Бокуто тоже их помнит, отпускает комплимент по поводу.       Кейджи уже думает предложить тройничок, в шутку, конечно же, как на талию ложится рука. Он поворачивает голову, чтобы убедиться, что это рука Куроо. А может, что Бокуто видит, как рука Куроо лежит на его талии.       Бокуто улыбается так тепло, что хочется врезать ему по морде.       Однажды Кейджи так и сделал.       Сегодня — подцепляет с тарелки Куроо кусок тунца, позабыв, что тунца он вообще-то не ест.       — Хей, Кейджи, — Бокуто обнимает так, будто они до сих пор вместе. Кейджи проваливается в свои двадцать с хвостиком, и сердце предательски срывается в галоп.       Он всё ещё не понимает, что тогда пошло не так.       — Куроо — классный, — по макушке проходятся пальцы. — Теперь я за тебя спокоен, — потом на миг касаются тёплые губы.       Когда такси с Бокуто скрывается в сумраке, Кейджи обнаруживает свою руку в ладони Куроо.       Куроо спрашивает:       — Пойдём домой?       И Кейджи впервые не ёрничает, чей дом тот имеет в виду.