And all this was like a dream.

По коже проходит табун мурашек, стоит холодному порыву ветра огладить обнажённую руку и шею, из-за чего Чонгук крепче сжимает руль и прибавляет газу, наслаждаясь рычанием своего мотоцикла. Он смотрит вперёд на освещённую дорогу с мыслью, что в такое время должен спать в кровати, но никак не разъезжать по ухабистой тропе в нескольких километрах от Сеула. Ему неизвестна эта местность лишь потому, что у него никогда не было причин отъезжать настолько далеко от города, но теперь, в двенадцать часов ночи, в полную темень, Чонгук едет куда-то. Минки позвонил ему минут сорок назад, когда Чонгук стоял в сеульской пробке и ёжился от холода, сказав, что совсем недавно он с Тэхёном нашли кое-что, что может послужить их небольшим убежищем в особо отвратительные ночи. Искать место, где неплохо было бы перекантоваться несколько часов стало для них обыденной вещью. В конце концов, гонки не являются законными, и попасть на крючок полиции — дело плёвое. Оторваться от машин лишь половина беды, а вот засесть и притихнуть — совсем другая проблема. Чонгук знал, что долго прятаться в переулках они не смогут — дороги Сеула давно стали для них опасными, чего не скажешь о пригороде. Несколько недель назад они прошерстили север и запад, потратив целые часы на что-то подходящее, и в итоге только зря растратили бензин. Чонгук не спешил бессмысленно кататься за городом в поисках чего-то, поэтому неудивительно, что вчера Минки и Тэхён сорвались вдвоём на юг. Минки сказал, что это примерно в двадцати минутах езды на скорости от главной дороги, почти по прямой, не считая нескольких поворотов, а Тэхён на заднем фоне кричал, что Чонгуку должно понравиться. Из краткого описания стало понятно, что найденное «убежище» — это особняк, выполненный в устаревшем европейском стиле. По нему было видно, что он давно заброшенный, с разрушенной крышей, выбитыми окнами и разросшимся плющом. Чонгуку хотелось пошутить про типичные ужастики, в которых такие люди, как Тэхён и Минки, решают проверить свои стальные яйца, зайдя хер пойми куда ночью. Честно говоря, этим двоим не нужно было личное одобрение Чонгука, но по какой-то причине он всё равно едет, чтобы вынести окончательный вердикт. Они неделями не находили ничего подходящего, и раз этот особняк более-менее сошёл за что-то стоящее, то зачем отказываться? Он не собирался оставаться там дольше, чем на несколько часов — пока суматоха в Сеуле после очередной гонки не утихнет, и все смогут вернуться. Чонгук вздыхает, мотая головой и ощущая тяжесть шлема. Ссадины на лице отзываются болью, их стоило бы обработать, прежде чем срываться в пригород. Многим до сих пор не нравится «выскочка Чон» и тот факт, что иногда этим мудакам просто суждено проиграть. Дело в мастерстве и умениях, в желании выиграть и знании, как обставлять на дороге: Чонгук скромно признаёт, что довольно неплох. В конце концов, не будь он таким, то не выигрывал бы. Ввязываться в драки после всего этого тоже стало привычным делом. Чонгука подбрасывает на кочках по бездорожью, пыльную дорогу освещает передняя фара. Сквозь тонированное стекло шлема по сторонам не видно ничего, что намекало бы на местонахождение целого особняка рядом — только редкие деревья, горизонт и несколько небольших пригородных домов. Он прибавляет газу. Спустя один поворот на восток и несколько объезженных кочек Чонгук приподнимает визор и сбавляет скорость при виде начинающегося забора и очертаний дома на фоне ночного неба. В голове мелькает мысль, что Тэхён с Минки ничерта не знают про значение слова «маленький», потому что то, что видит Чонгук — чуть больше, чем просто «маленький заброшенный особняк». Со стороны становится понятно, что это место отлично сошло бы для съёмки очередного фильма в жанре «хоррор» с призраками и прочей паранормальщиной. В заброшенном сооружении нет и намёка на корейскую архитектуру, от него веет европейской готикой прошлых веков; полуразрушенный вид только добавляет больше атмосферы и кричит не ступать ногой на его территорию. Чонгук не удивлён, что его друзья остановили свой выбор именно на нём. На удивление, забор, отгораживающий особняк и прилежащую территорию, невысокий. На кирпичном основании, которое полностью обросло мхом и плесенью, расположился металлический забор с каким-то непонятным рисунком. Чонгуку даже приглядываться не нужно, чтобы знать, насколько всё ржавое и облезлое, держащееся из последних сил. Двигатель глушится, и ночная тишина, раскинувшаяся на километры от Сеула, принимает в свои объятия. Чонгук снимает шлем, выдвигает подножку у мотоцикла и убирает ключи с тихим позвякиванием в карман. Фонарик на телефоне — единственное, что помогает не споткнуться на первом же шагу и лучше осмотреть особняк, на который Тэхён и Минки поставили так много надежд. Чонгук осматривает грязный ржавый штакетник, которому явно больше, чем несколько десятилетий, и дёргает его на себя. Никакого замка нет и подавно, всё хлипкое и явно уже давно не выполняющее свою работу; да и кому вообще придёт в голову лезть в полуразрушенное здание у чёрта на куличках в час ночи? У Чонгука есть хотя бы оправдание. Ступая по лестнице вперёд и освещая фонариком своё окружение,он не сомневается, что раньше здесь был великолепный сад с огромным количеством клумб и деревьев. Возможно, даже с беседкой, которая виднеется в другой стороне почти у самого забора: белое разрушенное нечто, без крыши и с несколькими столбами, обвитые плющом. Очевидно, что всё заросло высокой травой и сорняками, закрывая обзор, и Чонгуку приходится смотреть под ноги, чтобы не запнуться. Не верится, что дом был построен для кого-то одного. Возможно, у него есть какая-то необыкновенно интересная история, (в которой Чонгук не заинтересован), и когда-то всё это принадлежало богатой корейской семье — настолько, что они могли себе позволить архитектора из Европы. Где-то на середине лестница разветвляется, уходит налево и направо — дополнительные входы по обе стороны дома, куда Чонгук не решается углубиться. Может, фильмы ужасов и являются его одним из самых любимых жанров, но вот проверять достоверность происходящего там — дело такое же глупое, как и заходить в заброшенный особняк. Крыльцо оказывается пыльным и грязным, под ногами — ветки деревьев, останки от кирпичей и проросшая трава, деревянные доски, взявшиеся с обрушенного подвеса, и стекло. По сторонам находятся по два узких окна, три из которых полностью разбиты, а крыльцо продолжается как раз для того, чтобы пройти до дополнительных входов налево и направо. Не то,чтобы это важно,проход слева и так целиком завален. Чонгук оглядывается на одиноко стоящий мотоцикл и вздыхает. Чёрт бы его побрал идти сюда одному. Какова вероятность, что на него обрушится верхний этаж, и он навсегда останется под этими завалами? На двери нет никакого молотка, как это часто бывает у больших европейских домов,она просто из тёмного дерева, может быть, дуба, и вряд ли хорошо держится на ржавых, старых петлях. — Всё на совести хёнов, — бормочет себе под нос и хватается за пыльную ручку. Какой извилиной своего мозга его друзья подумали, что этот особняк может послужить хорошим местом для затишья? Они могли бы тогда взять любую другую попавшуюся заброшку на окраине Сеула, и она и то была бы намного лучше этого. Это полная развалина, которой больше ста лет, и тут просто нечего делать, думает Чонгук, осматривая холл. В доме ничуть не теплее, из разбитых окон дуют порывы ветра, и одна единственная кофта не согревает даже при большом желании. Чонгук вдыхает пыль и сырость, ступает по деревянным доскам и всё тому же стеклу, из-за чего под ногами постоянно что-то скрипит, трескается и хрустит. Дырки в прогнившем полу приходится переступать, молиться своей везучести и не получить гнилой гвоздь в подошву или не провалиться на два метра вниз. В конце холла есть арка, ведущая куда-то, может быть, в гостиную,что находится в ещё более плачевном состоянии. Чонгук направляет фонарик телефона вперёд и разглядывает стены с отклеивающимися обоями, на которых криво висит одна из картин, а другая — прямо напротив — на полу под грудой пыли и другими строительными материалами. В детстве, как и любого маленького ребёнка, подобное место привело бы его в неимоверный восторг. Столько всего непонятного и интересного, полуразрушенных комнат столетней давности, как будто находишься в эпицентре потерянной истории, с огромным количеством непонятных вещей и секретов. Что могло бы остаться, например, в подвале от бывших жильцов? Серебряная посуда, дорогие ткани, одежды той эпохи, портреты главы семейства — то, что можно увидеть и потрогать, а не только прочитать на страницах книг. Детский восторг Чонгука пропадает, когда он думает обо всей этой грязи и пыли, что останется на его одежде, коже и ботинках. Насколько хрупкие здесь полы и лестницы, наличие крыс, жуков, тараканов, и в каком месте это могло ему понравиться? Да, что ж, ему возмущения неуместны: чего ещё можно ожидать от заброшки? Даже посреди ночи, будучи здесь один, Чонгук знает, что особняк живёт своей жизнью. Вряд ли тут когда-нибудь бывает кромешная тишина, и, скорее всего, она пугала бы сильнее, чем постоянные звуки со всех сторон и из глубины дома. Чонгук наступает своим массивным ботинком на валяющийся портрет на полу, деревянная рама которого тут же с хрустом ломается, и проходит дальше по холлу. По левую руку дверной проём ведёт в нечто, что когда-то наверняка считалось за рабочий кабинет: деревянный стол в центре, большие книжные шкафы у стены, какой-то комод, выдвижные ящики которого отсутствуют и валяются разрушенной грудой на полу. Под фонариком, освещающим лишь часть комнаты, Чонгук видит очередной портрет позади рабочего места, канделябры тут и там, чей-то бюст на комоде — помещение в целом кажется довольно необжитым, даже при жизни. Чонгук громко чихает, прикрывает нос от пыли и шмыгает. Тут точно нечего делать. Он направляет телефон вперёд и ступает дальше, пока в нескольких метрах от арки, ведущей в гостиную, где уже можно разглядеть старый камин и рухнувшую люстру, не натыкается на лестницу с нишей, где расположено пианино. Пианино в холле заброшенного дома столетней давности. Такое же пыльное, грязное и вписывающиеся в общую атмосферу особняка, с пожелтевшими клавишами, отломанным пюпитром и отвалившейся педальной лапкой. Оно довольно миниатюрное, идеального размера, чтобы занять своё место под лестницей и не мешать на проходе. Чонгук подсвечивает слой пыли на белых клавишах, прежде чем прикоснуться к ним кончиками пальцев и стереть его. Он не решается разрезать тишину холла громкой нотой. Лестница слева оказывается не деревянной, как предполагал Чонгук, а вполне себе бетонной и внушающей какое-то доверие по поводу своей надёжности. Он игнорирует облупленную краску на стене и прочий мусор на ступеньках, когда поднимается наверх, не желая прикасаться к поручням. На втором этаже холл мало чем отличается от того, что на первом. Выбитые окна, облезлые стены, только в этот раз у всех комнат есть двери — выцветшие и поцарапанные, потрёпанные временем, но двери. В конце коридора одна из них приоткрыта. Чонгук не храбрец, большую часть времени у него присутствует чувство самосохранения, иначе бы самоубийственные гонки заканчивались логичным путём. Его чуйка редко подводит, она развита настолько, насколько вообще возможно, будучи в незаконном спорте почти десять лет, и сейчас та настойчиво твердит, что надо уносить отсюда ноги. Посмотрел ли он всё, что было необходимо? Да. Они могут оставаться на первом этаже первые несколько часов, здесь даже ловит связь и интернет; нет нужды ступать на второй этаж или даже выше — на захламлённый чердак. И он не позволит Минки спуститься в подвал, как бы сильно тому не хотелось. Ему не нужна эта приоткрытая комната в конце холла, нет аргументированной причины удовлетворить своё любопытство именно этим — походом в дальнюю комнату разрушенного здания в час ночи. Чонгук говорит себе, что это будет последней остановкой в этом особняке. Медленно пробираясь через завалы коридора, в голове мелькает мысль, насколько дом выглядел красиво в своём обжитом состоянии. Достаточно богато, аристократично и по-европейски, это могло бы быть главной изюминкой особняка во времена тогдашней Южной Кореи, во времена Чосона, возможно. Тут жили припеваючи и с изыском, восхищением и восторгом к чему-то западному. Япония никогда бы так не смогла. Дверь в комнату ничем не отличается от других: из тёмного дерева, выцветшая и держащаяся только на одном слове. Чонгук с громким для этого особняка скрипом приоткрывает её и делает шаг внутрь, вздыхая. Конечно же здесь обязана быть музыкальная комната, как иначе? Кому-то явно было мало одного пианино на первом этаже. С восходом солнца эта комната, должно быть, затоплена лучами, учитывая широкое окно по правую руку с огромным подоконником. Конечно, рояль сразу же привлекает к себе всё внимание Чонгука, и оно занимает гораздо больше места, чем инструмент под нишей лестницы. Он принадлежит этой комнате, этому особняку, как будто ни у кого не было и сомнений, чтобы поставить его именно сюда, по левую сторону от входа и естественным освещением с улицы. Чонгук сглатывает, смотря на него, такое же грязное и пыльное, но без каких-либо видимых повреждений.Сколько оно могло стоить в те года? Как много усилий надо было прилагать, чтобы держать его в идеальном состоянии? Конечно, ни о каком глянцевом блеске уже не идёт и речи, всё стёрлось со временем, оставив старое дерево. Чонгук видит по всей комнате раскиданную бумагу, на пюпитре стоит открытая нотная тетрадь, чьи листы пожелтели, а на верхней крышке оставлен канделябр с наполовину расплавленными свечами. Боже, сколько им лет? Разбросанные листы под ногами шуршат, когда Чонгук ступает к роялю и аккуратно обходит банкетку, заваленную теми же нотами. Вся комната в целом выглядит как беспорядок с пометкой «творческий», будто здесь никогда и не должно было быть чисто и убрано. Это место принадлежало только одному человеку, закрытое наглухо дверью и погружённое в звуки фортепиано. Отчасти Чонгук понимает: когда он закрывается в гараже и работает над своим мотоциклом, то ни о каком порядке речи и быть не может — процесс завладевает всем вниманием и не хочется больше ни на что отвлекаться. Настолько величественный инструмент пугает, находясь в темноте комнаты, лишь белые клавиши, не закрытые крышкой, цепляют внимание глаз, не привыкших к тусклому освещению. Чонгук прикасается к инструменту с непонятно откуда взявшейся нежностью и трепетом, игнорирует слой грязи, ощущая кончиками пальцев холод. В точности, как и у пианино. Он позволяет «до» разнестись в тишине комнаты. На улице — порыв ветра, забредший в помещение через створки полуоткрытого окна,он еле прикасается к оголённой коже Чонгука, ничем неприкрытой, и пускает табун мурашек. С громким неожиданным грохотом крышка фортепиано падает. Чонгук резко ругается под нос и прижимает к груди неповреждённую руку, пальцев которой можно было лишиться в мгновение. Он поворачивает голову налево, осматривает предательское окно и делает шаг назад с чувством охватившего страха. Комната вмиг перестаёт быть привлекательной и интересной. Чонгук пятится назад и в ужасе оборачивается от звука сломанной доски, ступив на неё по неосторожности. В следующую секунду, стоит ему в последний, как он надеется, раз кинуть взгляд на рояль, очередной порыв ветра настигает его с ещё большей силой, чем до этого. В этот раз окно наглухо закрывается с характерным звуком, как и дверь позади. — Какого чёрта, — громко говорит Чонгук, в два шага преодолевая расстояние и дёргая за ручку с силой. Та не подаётся, как будто с той стороны её чем-то подпёрли. Глаза в панике бегают по комнате, пытаясь найти причину всего происходящего, но натыкается только на темноту и беспорядок. Чонгук налегает на дверь всем телом, в панике и спешке, надеясь, что старое дерево слетит с петель. — Разве тебя не учили не трогать чужое? Сердце, кажется, перестаёт стучать секундой позже. Тихие слова, кажущиеся почти криком в музыкальной комнате, заставляют прекратить всякие попытки открыть дверь. Рука сама перестаёт дёргать за спасительный рычаг в виде ржавой ручки, и за спиной слышится шорох. Больше ничего не говорят. Чонгук знает, что здесь один. Он был в этом заброшенном особняке один уже около сорока минут, и он слишком молод, чтобы сходить с ума. Его, кажется, сейчас вырвет. Он оборачивается медленно, с зарождающимся криком в задней части горла и пытается вмиг вспомнить все приёмы по боксу, которые когда-либо учил и отрабатывал. Что-то подсказывает, что это бесполезно — в комнате никого не было. В комнате никого нет. Чонгук видит… что-то. Кого-то, сидящего на банкетке у рояля, но с приоткрытых губ не срывается ни писка. Первая реакция тела — бежать и прятаться, но из возможных вариантов только открытое окно: до земли несколько чёртовых метров. Ручка дёргается, дверь не открывается. Чонгук смотрит на это, сидящее безэмоционально и с закинутой ногой на ногу, смотрящее на него с такой, казалось бы, скукой, и оно сдвигается секундой позже, морщась. Чонгук чувствует, как стук сердца отзывается в горле и в затылке. Он моргает раз, два, три, сбивается после пятого и надеется, что этого нет. Что бы то ни было — галлюцинация, мираж, игра тени и света — этого здесь нет. Дверь не открывается. Ручка издаёт противный звук. Оно наблюдает за попытками выбраться и сбежать, и Чонгук просто сильнее прижимается спиной к стене позади. «Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста», — думает он, пока не сводит взгляда с галлюцинации. Откуда ей вообще взяться? Вдруг надышался пыли, пока ходил по особняку? От пыли вообще могут быть галлюцинации? Галлюцинация громко вздыхает, прямо как настоящий человек, и с недоумением на лице говорит: — Я и забыл, как люди реагируют, — это тот же самый голос, что и ранее: тихий, низкий, с еле уловимыми нотками разочарования. Чонгук чувствует онемение в конечностях и покалывающие глаза: он что, собрался плакать? Сейчас? Прямо здесь? Боже, он умрёт в каком-то грёбанном особняке чёрт знает где, пока эта галлюцинация выглядит как тридцатилетний мужчина с источающей вселенской скукой. Дёргает ручку. Ещё раз. Галлюцинация поднимает бровь на его очередные не успешные попытки. Она смеётся над ним? Конечно, что может быть смешнее Чонгука, перед глазами которого пробегает целая жизнь, а мозг, кажется, никогда не работал настолько быстро в попытках понять, что сейчас перед ним. Нет, это какое-то сумасшествие. Его снова тошнит. — Пожалуйста, — шепчет себе под нос, смотря на сидящую галлюцинацию, и та вновь заговаривает: — Упрямый, — слышится ровным тоном. У неё открывается рот, она даже моргает в ответ на молчание Чонгука, переставшего считать себя за живого человека. Он спит? Поскользнулся где-нибудь на той бетонной лестнице, пока поднимался, и теперь разум придумывает небылицы? Секунда, ещё одна. Картина выглядит сюрреалистично со стороны: двое мужчин, одного из которых здесь не было три минуты назад, молча смотрят друг на друга. Один — скучает, судя по виду, другой — пытается вспомнить, в какой момент всё могло пойти не так. Чонгук знает, что начинает дрожать всем телом, вовсе не от холода в комнате. — Я… — писк; даже в самые трудные заезды,будучи на волоске от смерти, задержания и уголовной ответственности, вот-вот готовый разбиться на небывалой скорости на улицах Сеула, он не звучал настолько напуганным. Блять, блять, блять. — Дверь? Дверь, чёрт возьми. Что он вообще хотел этим сказать? Неужели ему правда верится, что его галлюцинация может быть ответственной за закрытую дверь? Каким образом? Нет, его тело точно найдут где-нибудь на первом этаже в холле, с разбитой головой и под грудой мусора. Оно — что-то, выдуманное головой Чонгука — снова одаривает дверь своим вниманием, но также быстро, со вздохом, отводит взгляд. Мало заинтересованный. Чонгук откашливается в желании избавиться от ощущения скованности в горле. — Кажется, что в последний раз сюда заходили дети около… — галлюцинация выглядит так, будто что-то вспоминает. Будто она может о чём-то задумываться. Насколько хорошо фантазия Чонгука поработала над ней? — Трёх лет назад? — риторический вопрос, после которого это — мужчина — снова вздыхает и мотает головой. — И почему ты не кричишь? — на лице читается отдалённое любопытство. Почему он не кричит? Почему он, чёрт возьми, не кричит? Это решил спросить выдуманный ударившейся головой мужчина у рояля, выглядя так, будто он вышел прямо из исторического фильма девятнадцатого века? Чонгук открывает и закрывает рот, не зная, должен ли вообще отвечать на вопрос. Разговаривать с самим собой? — Люди боятся призраков, — констатирует факт мужчина, снова хмурясь. Он всегда хмурится; что с ним не так? Чонгук издаёт истерический смешок и мотает головой. — Ты не призрак, — кажется, в паническом состоянии, делающим из него застывшего опоссума, в какой-то момент отпадает и умение соображать, и правильно оценивать ситуацию с разумной точки зрения. Вот что Чонгук знает точно: сейчас, должно быть, уже два часа ночи, он в заброшенном особняке готического стиля в нескольких километрах от Сеула на юге, приехал сюда по просьбе Тэхёна и Минки. На улице стоит его Harley Davidson, последний раз перекусил четыре часа назад в круглосуточном магазине и этот мужчина перед ним — не призрак. Призраков не существует. Даже несмотря на большую любовь Чонгука к хоррор-фильмам. Дверь всё ещё не открывается. В комнате становится в разы холоднее, а голова начинает раскалываться от недостатка кислорода, потому что делать вдох-выдох становится всё страшнее и страшнее. В следующую секунду его могут просто — что, убить? Этот… призрак? Чонгук хочет убежать. «Призрак» у рояля, кажется, это понимает. — Тебе лучше не трогать чужие вещи, — повторяет оно, и до ушей доносится щелчок. Блять, спасибо. Спасибо. Дверь чуть ли не слетает с петель, когда Чонгук распахивает её и срывается с места на такой скорости, что чуть не падает на выходе. Он перепрыгивает ступеньки на лестнице и бежит по холлу в надежде, что хотя бы входная дверь не будет заперта, и стоит ему вдохнуть свежий ночной воздух, облегчение накатывает с головой. У него сбитое дыхание, еле заметная тошнота и боль в ногах, которую легче игнорировать, и спасаться. Ему впервые становится наплевать на шлем, он потными ладонями заводит мотоцикл и хватается за ручку. Harley Davidson мурчит: рай для ушей Чонгука, слышащего только стук собственного сердца, и срывается с места подальше от этого особняка в сторону Сеула. Он проклинает Тэхёна и Минки. Сегодня ему привиделось что угодно, но точно не призрак. Призраков не существует.

🎹

Принять действительность произошедшего удаётся с трудом даже спустя недели. Это то, с чем Чонгук просыпается, живёт и засыпает; непрерываемые мысли роем мешают существовать и выполнять бытовые дела. Что это было? Кем является тот мужчина? Почему Чонгук всё ещё жив, если это и правда было что-то мистическое? Главные герои после встречи с такими существами в фильмах почти всегда оказываются мёртвыми или на грани смерти. Тот мужчина не угрожал ему, не был даже отчасти заинтересован в деталях: кто такой Чонгук и что он делает в этом особняке. Из сказанных слов было понятно только одно — не трогать чужие вещи. Что под этим подразумевалось? Дом в целом? Какие-то его детали? Тот рояль? Можно придерживаться всё ещё самой разумной версии, что каким-то образом получилось надышаться пылью, что вызвало галлюцинации. Чонгук ничего не нашёл об этом в интернете и был чётко уверен, что не принимал никаких наркотиков или алкоголя. Игра света и тени? На улице была ночь. Он сохраняет молчание всё то время, что Тэхён и Минки кружат вокруг него стервятниками с расспросами о той вылазке. Их, конечно же, интересует только одно, и Чонгук не может дать чёткий ответ. Готов ли он возвращаться туда каждый раз, поймав на хвосте копов? Теперь ему кажется, что в полицейском участке будет более безопасно, чем в том захолустном особняке. Объяснить причину такого решения вряд ли получится, не выставив себя сумасшедшим перед друзьями. Чонгук посчитал бы так же, услышь подобное из уст знакомого. Можно ведь просто сказать «нет», а не придумывать байку про призрака. Если это был призрак. Интернет не даёт ничего сносного, если прошерстить его по запросам об особняке. Никто не знает, кому он принадлежал или сколько ему примерно лет — период колышется от века и больше. Дом даже не кажется настолько старым; могло ли здание вообще простоять на своём месте в полуразрушенном виде более двухсот лет? Этому нет никакого объяснения. У людей есть информация про Пантеон и Колизей, сооружения, построенные до нашей эры, но нет ничерта про какой-то дом девятнадцатого века на окраине Сеула? Да, что ж, может быть, оно и не было настолько уж интересным людям в то время. Никаких упоминаний в исторических учебниках или старых картах тех лет. Чонгук правда находится на волоске от того, чтобы подумать о развивающейся шизофрении. Вдруг в его семье у кого-нибудь есть предрасположенность к ней? Спустя ровно три недели Минки припирает его к стене и не позволяет избежать вопросов. Это выглядит немного смешно и жалко. Глоток пива застревает в горле, на заднем фоне включён фильм, найденный на Netflix, пока Тэхён отошёл в туалет. Очередной вечер с заядлой компанией в выходные, обсуждение новостей на дорогах и о том, кто следующий устраивает заезд. Чонгук любит развлечения, хоть и ненавидит стычки после них. Тяжело признаться, что такой авторитет ему когда-либо хотелось создать в кругах мотогонщиков. Он пришёл не за деньгами и популярностью, а за искренним желанием получать удовольствие от хобби, от любви к скорости и мотоциклам. За частые победы приходится платить — завистливые умы не обладают пониманием, что не всё решается кулаками. Тем более, когда они всё могут решить куда более логичным путём. — Так что там насчёт места, где перекантоваться? — вбрасывает первым Минки, отвлекаясь от своего телефона и прожёвывая солёный арахис. — Так ничего и не ответил, — напоминает он следом, из-за чего Чонгук морщится. Хочется избежать разговора, только в этот раз уйти из собственной квартиры не удастся. Минки смотрит на его профиль, делает неспешный глоток и ждёт. Чонгук пытается звучать как можно более соучастным к поднявшейся теме. — Не знаю, — тянет он, пожимая плечами. — Как… как вы съездили туда в первый раз? Какие-нибудь мнения? — возможно, что он не настолько гладкий, как хотелось бы, но ему необходимо разузнать чуть больше. Видели ли его друзья что-нибудь? Слышали? Вероятность очень маленькая, если Тэхён всё ещё не разболтал о внезапном призраке в заброшенном особняке: ему бы просто не удалось сдержать такую информацию. — Да в целом мы уже всё рассказали, — делится Минки и тянется за пачкой чипсов. Делает глоток пива. — Не супер чистое местечко, но достаточно далеко, чтобы никто не подумал гнаться за нами. Днём дом выглядит куда обворожительнее, чем ночью, скажу тебе честно. Особенно эти крыши в готическом стиле, у-у-у, — тянет он пониженным тоном, вытягивая руки и шевеля пальцами в сторону Чонгука. Чонгук усмехается от глупости и мотает головой. Алкоголь горчит на языке. Значит, ничего интересного. Тэхён входит в комнату вальяжной походкой секундами позже и плюхается на кресло, налегая на свой недопитый яблочный сок. Непонятно, в какой момент он стал чувствовать себя здесь как у себя дома, просто в какой-то момент пришлось смириться. У него даже есть своя чёртова зубная щётка. — А ты что скажешь насчёт особняка? — Чонгук косится на друга, который от упоминания заброшенного дома даже выпрямляется и с энтузиазмом встречает вопрос. — Это самое подходящее, что мы находили, разве нет? Конечно, можем поискать что-то ещё, но Минки устраивает забег через неделю, и в этот раз лучше иметь чёткое понимание, куда нам сорваться в случае чего. Мы не можем продолжать петлять по переулкам, — и в его словах есть доля смысла. — Как много вы обследовали? — интересуется Чонгук, получая в ответ от Минки короткое «не так много», а Тэхён решает дать больше конкретики. — Первый этаж обошли полностью, включая гостиную в самом конце, — да, всё-таки та комната в конце холла была гостиной. Чонгук вспоминает её расплывчато. — На второй поднялись, но всё было закрыто, так что ломиться не стали, незачем лишний раз шуметь. Хватит и первого, разве нет? О, ты видел то старое пианино под нишей лестницы? — Чонгук еле заметно вздрагивает при упоминании музыкального инструмента. Это всё, что лезет ему в голову уже около трёх недель. — Только вряд ли оно пригодно для игры после двух сотен лет, — добавляет Тэхён чуть более расстроенно. Чонгук отпивает из бутылки и облизывает губы, пока переосмысляет услышанное. Подождите, что? — Всё было закрыто на втором этаже? — переспрашивает он, поглядывая на друзей. Те кивают почти в унисон с недоумением на лице. — Там всего три комнаты, и все были закрыты? — Минки не понимает такой настойчивости по поводу данной детали, но снова кивает. — Двери точно держатся на соплях, это понятно, но мы не стали пытаться пробраться в комнаты. Это не какой-то невероятно интересный дом, чтобы исследовать каждый его угол, а лестница на чердак наверняка уже давно сгнила, так что и пытаться не стоит, — объясняет он, не замечая, как в голове Чонгука прокручиваются шестерёнки. Минки утверждает, что всё было закрыто наглухо, но Чонгук помнит, что дверь в ту злосчастную музыкальную комнату была приоткрыта. Если бы не это, у него не возникло бы и мысли пойти туда — как и у парней. Почему именно в его приход та была открыта? Кто её открыл? Разве галлюцинация не упоминала что-то о последних посетителях аж три года назад? А что тогда про Минки и Тэхёна? Они были там совсем недавно. Или, может быть, речь шла именно о музыкальной комнате. Чонгук хочет закрыть лицо руками и громко выругаться от скопившейся информации в голове. Он просто ещё один сумасшедший, сомнений не остаётся. — Что насчёт двухсотлетнего пианино? — цепляется за последнюю мысль, обращаясь непосредственно к Тэхёну. — Откуда ты знаешь? — он не нашёл ничего об этом доме, так откуда такие точные цифры взялись? — Портреты,— отвечает Тэ. — В холле висел один, помнишь? Он подписан чьим-то именем, вполне себе корейским, и датирован одна тысяча восемьсот семьдесят пятым годом. Наверное, глава семьи или что-то такое, — он пожал плечами, не особо заинтересованный. Остаётся только кивнуть и отвернуться к экрану телевизора. Если увиденное было правдой, то ни о каком «перекантоваться» в этом особняке и мысли нет. Им незачем возвращаться туда, всегда можно найти что-то другое, безопасное; почему именно заброшка? Чонгук хмурится своим мыслям, делая глоток пива, и напрягается. Его любопытство — часть человеческой натуры, как и продиктованный страх перед неизвестным и паранормальным. Паранормальное равняется небезопасному, и никто сейчас не может упрекнуть его в любви к мотогонкам с таким же аргументом. Мотоциклы — не призраки. Призраков не существует. — Так что, Джей? — никто из парней так и не получили внятного ответа насчёт особняка. — Ты «за» или «против»? — давит Минки, приподняв обе брови в ожидании. Чонгук играет желваками и смотрит на своих друзей с пониманием, что не может отвертеться. — Стоит съездить туда не ночью, — всё, что придумывает его мозг как отговорку, чтобы отложить решение. — Нечего было соваться туда под двенадцать часов, так что дайте мне ещё несколько дней. Возможно, что мои сомнения пропадут, — возможно, что это всё-таки была галлюцинация. Минки и Тэхён не озвучивают вслух «сомнения насчёт чего?», хотя это видно по их лицам, и им не остаётся ничего, кроме как пожать плечами. Делай, что хочешь, говорят они. Чонгук знает, что не найдёт в том доме ничего, что ускользнуло бы от него в первый раз, но… та чёртова комната. Она не даст ему спокойно спать по ночам, пока он не удостоверится в своей вменяемости. — Только давай побыстрее, — напоминает Минки. — Надо будет найти что-то ещё, если твои «сомнения» не пропадут, Джей,— передразнивает он, на что Чонгук закатывает глаза и игнорирует смех Тэхёна. — У нас всего неделя.

🎹

Среды — дно из самых ненавистных дней недели по мнению многих. Это далеко от «золотой середины», до выходных — ещё два дня после двух уже кое-как пройденных, и Чонгук придерживается мнения большинства. Смена на работе закончилась раньше, впереди до наступления темноты ещё около двух часов, и это идеальное время, чтобы посетить особняк снова. С дрожащими руками, путающимися мыслями и уговорами, что проблема не в нём. В усталости, может быть, в ночном времени суток, странной атмосфере заброшенного дома и слишком богатом воображении. Мама всегда говорила ему об этом в детстве. Пейзаж вокруг не поменялся с прошлого раза, как и вид особняка: стал менее пугающим, разве что. В этом Чонгук был прав. Из чистого любопытства ему хотелось бы узнать, у кого вообще хватило денег и фантазии, чтобы воплотить такое архитектурное решение в девятнадцатом веке Чосона. Влиятельный человек, не иначе, о котором, возможно, и упомянул Тэхён на выходных. Что-то про портрет в холле, цепляющий внимание Чонгука всё время его размышлений. Кем был этот человек? Его семья, дети, наследство? Почему о нём ничего неизвестно даже всемирной сети Интернета? Разрушенный особняк не стал выглядеть менее разрушенным даже под лучами закатного солнца. Зелёный плющ и трава по грудь скрасили внешний двор, расстилающийся на территории дома за забором, но на этом всё и заканчивается. Разбитые окна, рамы в готическом стиле и странные металлические фиалы на каждой из крыш. Чонгук не архитектор, его не особо интересуют такие детали. Он оставляет мотоцикл поближе ко входу, на всякий случай, и идёт к дому по известной с прошлого раза дорожке. Всё ещё никакого желания узнавать, что находится слева и справа — в какую именно часть особняка ведут те двери, и холл встречает его менее ужасающим видом. Да, при свете дня всё кажется не таким устрашающим, в конце концов всё это — просто бардак и мусор от разваливающегося здания. Чонгук останавливается перед тем, что его интересует в первую очередь: картины. Он осматривает ту, которой всё ещё удаётся висеть на гниющей деревянной стене и не находит ничего, что привлекло бы внимание. Это какой-то пейзаж загородного дома — краска уже выцвела и не передаёт всю ту полноту и насыщенность, как раньше. Голубое небо, маленький дом на заднем плане, на переднем — раскинувшийся зелёный луг. Никаких деталей, акцентирующих внимание, как и надписей в углу, объясняющих, что это за картина и какого она года. Обернувшись и глянув вниз, он находит вторую картину, чья деревянная рама была раздроблена им самим, и замечает то, о чём и говорил Тэхён: неизвестный мужчина, изображённый на полотне. В углу каллиграфически, почти неразборчиво написано «1875», а ниже, на табличке из дерева, выгравировано «Мин Воншик» на хангыле. Чонгук убирает лишний мусор с портрета, чтобы разглядеть его получше, и выпрямляется. Он может сказать, что Тэхён был наверняка прав про этого неизвестного человека: глава семьи или что-то такое. Вон-шик. Да, однозначно. На вид ему не больше пятидесяти, он одет в корейский традиционный ханбок того времени, на голове — чёрный кат, украшенный катккын, но глаза выдают усталость. Вся его поза и одежда кричат о влиянии, богатстве и гордости: приподнятый подбородок, грубые черты лица и поджатые губы. Ни единой детали в образе, намекающей на любовь к Европе, как весь этот особняк. Что вынудило этого человека на такое решение в архитектуре своего дома? Чонгук ощущает мандраж в теле, когда снова встречается один на один с пианино под лестницей, ведущей на второй этаж. Он замирает в ожидании чего-то, просто пялится на коричневый инструмент и думает лишь о том, что рояль выглядит куда более внушительным и роскошным, изысканным. Пианино, с другой стороны, что-то о скромности и трепете, который испытываешь, возвращаясь в родительский дом. Любили ли это фортепиано так же, как и тот рояль? Второй этаж за несколько недель тоже не изменился. По обе стороны закрытые наглухо двери в неизвестные комнаты, но, конечно же. Дверь в конце коридора открыта. Чонгук допускает мысль, что Тэхён и Минки могли каким-то образом пропустить её, просто не заметить. Дверь всегда была открыта, ещё в тот раз, и друзья, утверждающие другое — могут просто ошибаться. Он не помнит, закрывал ли её, когда убегал. Честно говоря, память много стёрла с той ночи, да и имеет ли вообще смысл помнить, если собственный мозг — воображение — так сильно его подвёл? Чёртов призрак, конечно. Чонгук усмехается от абсурдности. Он скрипит дверью в музыкальную комнату и оставляет её полностью открытой — на всякий случай. Без фанатизма, правда, в мерах безопасности. Не от призрака точно. Комната кажется приветливее, чем в прошлый раз, особенно будучи освещённой лучами через окно. Из-за заката всё тонет в оттенках оранжевого и тёплого жёлтого, включая чёрный рояль, никак не изменившийся. Чонгук остаётся стоять на месте, у входа, с прикованным взглядом к инструменту и банкетке, абсолютно пустой и пыльной. На ней никто не сидел уже несколько лет. — Какая глупость, — выпаливает со всплеском злости Чонгук, шагая к роялю. Что он ожидал здесь увидеть? Призрака? По комнате разносится громкий звук—какофония, не имеющая никакого смысла; пыль остаётся на чистых пальцах. — Твоё упрямство — вот, что кажется по-настоящему глупым, — говорят за спиной, и первая реакция Чонгука, конечно же, с криком отскочить от инструмента и в ужасе обернуться. Мандраж, испытываемый им перед комнатой, возвращается в одно мгновение, как и поглощающий страх, зарождающийся в груди и переходящий на горло, сковывая голосовые связки. О, чёрт возьми, у него снова галлюцинации? Воображение знает своё дело — кажется, мужчина перед ним абсолютно не изменился с той ночи, даже причёска с такой же укладкой. Чонгук делает шаг назад и косит взгляд вправо, к открытому выходу, который теперь загораживает силуэт незнакомца. Тот стоит в расслабленной позе, а потом так же небрежно поднимает руку, делает незамысловатое движение кистью, и дверь с громким хлопком закрывается. Снова. Чонгук в панике думает, что теперь её не откроют так легко, как в предыдущий раз. — Ты опять трогаешь чужое, — говорит оно, всей своей позой, выражением лица и голосом намекая на своё недовольство, но ничего, что было бы похоже на злость. Чонгук теряется, не знает, что сказать, стоит ли вообще разговаривать с… ним — призраком или галлюцинацией. — Из… — голосовые связки подводят, приходится неловко откашляться. — Извините? — это даже не звучит искренне, как должно. Вообще непонятно, какую эмоцию он должен испытывать, кроме страха и паники. Незнакомец цокает — цокает, чёрт побери, так по-человечески и раздражённо, что Чонгуку хочется истерически засмеяться. Призрак только что цокнул на него языком. Немыслимо. Он ничего не отвечает на извинения, безучастно ступает к подоконнику и садится на него, возвращая всё внимание обратно на замершего в его комнате нарушителя спокойствия. Чонгук тоже считает, что явно здесь лишний. Призрак смотрит на него пристальным взглядом, без единой эмоции на лице, как будто оно застыло, как у каменной статуи, да и в целом выглядит таковой. Возможно, что он и кажется человеком — одна голова, две руки, две ноги, но каждое движение и мимика твердят, что это обман. Одежда явно не из этого века, даже не той эпохи, к которой, очевидно, относится этот особняк — никакого ханбока или ката. Призрак — галлюцинация, Чонгук не уверен — сидит на подоконнике, нога на ногу, обе ладони расположены на коленке, и весь его вид чистая картина искусства, не находись они в таком странном затруднительном положении, где Чонгук сомневается в своей вменяемости. Скорее всего пианист в представлении многих так и выглядит: белая рубашка, чёрная жилетка, брюки, ботинки и украшение в виде банта с длинными хвостиками. Человек с идеальной укладкой, выпрямленной спиной и порхающими по клавишам пальцами, сосредоточенным на нотных листах — на сцене какого-нибудь концерта он бы смотрелся на своём месте. Даже несмотря на выглядящего с иголочки призрака некоторые детали его выдавали; слишком бледная кожа, выраженные мешки под глазами, осунувшееся равнодушное лицо, как будто он просто не знал или забыл, как выражать эмоции через мимику. Он говорит тише, чем многие в окружении Чонгука, плавнее, с шепелявостью, но ровно и отрешённо. Как будто не так важно, кому адресованы слова — будь на месте Чонгука кто-то другой, то ничего бы не поменялось. В выдуманном людьми будущем роботы имели бы больше чувств, чем сидящий на подоконнике мужчина. Он кажется слишком мёртвым, чтобы даже пытаться быть похожим на живого человека. Чонгук вздрагивает от проносимых в голове сравнений и мыслей. Одна из деталей выделялась на фоне теории о призраках, хоть Чонгук никогда и не вдавался в подробности, как на них работает физика. — Почему ты не прозрачный? — выпаливает он без раздумий, не понимает, насколько это глупо звучит в тишине комнаты в компании неизвестного существа, которого вообще не должно здесь быть. Тот, кажется, тоже осознаёт, насколько вопрос звучит комично. — Я должен? — отвечает призрак, сбитый с толку. Он осматривает себя, как будто усомнился, должен ли он пропускать через себя лучи солнца, направленные ему в спину из окна. Чонгук наблюдает с затаившимся дыханием и пожимает плечами, когда на него снова смотрят с подоконника. — Не то чтобы мне часто приходится иметь дело с призраками или… галлюцинациями, — последнее добавляет с осторожностью, сглатывая. — Я не галлюцинация, — отвечает чуть запоздало призрак и хмурится. Иногда он пользуется своей мимикой, но, видимо, максимально ограничено; больше похоже на то, что пианист не понимает, что испытывает, поэтому любая эмоция — это сдвинутые к переносице брови и чуть опущенные уголки губ. — Вряд ли у тебя горячка, — добавляет с уверенностью. Чонгук хочет рассмеяться. Горячка, чёрт возьми, кто вообще сейчас использует это слово в контексте простуды? Ему точно сотня лет, не иначе. И они всерьёз обсуждают такие мелочи, когда на повестке дня всё куда более серьёзно? Во-первых, призраки существуют, во-вторых, Чонгук каким-то образом забрёл в особняк к одному из них второй раз подряд, целенаправленно, и в-третьих, он умрёт молодым. — Прошу прощения, э-э, господин призрак, — с мыслями о смерти Чонгук кланяется на девяносто градусов, поспешно извиняется в надежде на чудо и снисхождение, и маленькими шагами направляется в сторону выхода. Он чувствует прожигающий взгляд всем телом, но не позволяет ему застыть на месте в страхе. — Я больше не побеспокою вас? — он чертыхается про себя. — Я точно больше вас не побеспокою, так что, эм, ещё раз извините, мне пора, наверное, … Чонгук дёргает ручку двери. Она не подаётся. Да бл… — Всё-таки умру, — бубнит себе под нос, ещё раз испытывая судьбу. Он никогда не был везучим в игры со смертью. — Нынешнее поколение перестало понимать с первого раза, или я что-то упускаю? — спрашивает призрак, смотря со вспыхнувшим интересом. Возможно, что мозг Чонгука просто автоматически наделяет его чем-то человеческим, просто отказываясь принимать действительность. — Я просил не трогать чужое, я отпустил тебя, но ты снова здесь. Снова притронулся к моему роялю и думаешь, что тебе повезёт? — он слезает с подоконника и не спеша направляется к инструменту, садясь на банкетку. Он выглядит уместно. Мысль, посещаемая голову так не вовремя, но Чонгук позволяет ей просто быть. Наверное, вид этой комнаты, с призраком за пыльным старым роялем и в освещении закатного солнца сошло бы за настоящее искусство. Чонгук не художник, далёк от искусства в принципе, но эстет внутри настойчиво стучит по грудной клетке. Чонгук смотрит на бледное лицо незнакомца, на мягкие с виду блондинистые волосы и на кошачий разрез глаз с почти чёрной радужкой; взгляд, направленный только в его сторону, пробирает холодом до самых костей. Разве не так описывают образ призрака в классической литературе какой-нибудь Англии? Неужели Диккенс или Коллинз встречали в своё время призраков? Чонгук перестаёт сомневаться, что мужчина перед ним — не плод его воображения. — Вы должны хотя бы понять, — говорит он тихо, шатко; ещё слово — и он закроет свой рот в страхе быть убитым одним лишь движением чужого запястья. — Призраков не существует, — сглатывает на приподнятую в скептицизме бровь. — Ну, так принято сейчас думать, и вы… я, — исправляется с кашей из мыслей в собственной голове, — увидевший вас — это что-то из жанра фэнтези, — с губ слетает истерический смешок. — И поэтому ты решил вернуться, — констатирует факт призрак. Чонгук смотрит на него исподлобья и со сжатой челюстью, но неуверенно кивает. Он и сам начинает сомневаться в главной причине своего возвращения. Разве не это всегда двигало людьми? Любопытство. То самое, которое погубило нескончаемое количество людей, и продолжает до сих пор: неизведанные места в каждом уголку мира, открытия в различных областях науки, эксперименты сотни лет назад, на протяжении всей истории человечества. Чонгук уже не сомневается, что тоже поплатится за своё любопытство, хотя успокаивает и тот факт, что он смог удостовериться, что не сумасшедший. Это не стоило его чёртовой жизни, но вот где он сейчас. Тэхён и Минки его бы поздравили. — Что тебе понадобилось в моём доме? — интересуется мужчина, глядя на сбитого с толку Чонгука, и уточняет. — Я знаю, что здесь нечего красть. Поверь, все драгоценности люди вынесли отсюда столетия назад, — он издаёт нечто, что похоже на насмешку. Непонятно, что именно вызвало такую реакцию, но Чонгук готов предположить. Учитывая весь вид особняка и время, в которое он существовал, семье Мин Воншика завидовали многие. Жадность и зависть этих людей, толкнувших на разорение чужого имущества после смерти главы Мин, не оставили от этого места абсолютно ничего, кроме разрухи. Чонгук бросает заинтересованный взгляд на рояль, предполагая, что европейский инструмент тогда наверняка стоил состояние, но оно всё ещё здесь, никем не тронутое. Как и пианино на первом этаже. Единственная вещь, к которой призрак запрещает прикасаться. — Это не… — пытается объясниться Чонгук,— мне ничего не нужно, кроме как возможности остаться в этом доме на некоторое время, — как вообще сказать о мотогонках человеку, жившему два столетия назад, впервые слышащему о мотоциклах и всем тем, что с ними связано? — В некоторые из дней мне и моим друзьям надо… спрятаться часа на три-четыре, — приходится осторожно подбирать слова, наблюдая за реакцией призрака. Не то чтобы там целая палитра эмоций, кроме беспристрастия и снисходительности. — Друзьям? — переспрашивает призрак. — Это те двое, которые приходили сюда до тебя? — Чонгук чуть удивлённо кивает, не ожидая, что тот знает о ночных посетителях. Хотя, глупо предполагать, что он не. Это его дом. — Вы что-то вроде преступников? — задаёт встречный вопрос мужчина. — Зачем вам прятаться? От кого? По призраку можно сказать, что его, на самом деле, мало интересуют такие вещи. Возможно, спрашивает просто из вежливости, удостоверяясь, что не позволяет преступнику скрываться от властей в собственном особняке. Хорошо, Чонгук, может, и нарушает некоторые законы Кореи и игнорирует правила дорожного движения, но он никого не убивал, не насиловал и не обкрадывал. Он послушный гражданин своей страны, мотогонки лишь маленькое «но» в его биографии. И ты не объяснишь двухсотлетнему мёртвому мужчине о вещах двадцать первого века. Точнее, у Чонгука не хватит для этого смекалки — насколько всё надо упростить, чтобы призрак понял? Чонгук неуверенно пожимает плечами на заданные вопросы и тушуется. Он даже не понимает, как должен себя чувствовать в такой ситуации. — Мы не убийцы, в этом могу заверить, — мужчина на подоконнике остаётся не впечатлённым. — Мы никому не вредим, хорошо? — пытается ещё раз Чонгук. — И мои друзья до сих пор не знают, что здесь кто-то есть, поэтому они попросили меня сюда съездить и осмотреться. Послушайте, я извиняюсь ещё раз, — он выставляет руки вперёд, с направленными на хозяина дома ладонями. Что это, попытка остудить чужой пыл? Но призрак не выглядит злым или готовым напасть. — Я не знал про вас, я всё ещё думаю, что сошёл с ума, и я просто хочу уйти отсюда живым. Чонгук ловит немигающий взгляд почти чёрных глаз, их обладатель, замерев, сидит на банкетке у величественного, пыльного рояля и просто продолжает смотреть. Он не спешит как-то реагировать на услышанное, и от призрака, выглядящего как настоящий человек, но по своему поведению точно им не являясь, идут неприятные мурашки по коже. Он больше похож на реалистичную восковую фигуру из музея мадам Тюссо, чем на кого-то ещё. В мультфильмах они выглядят полупрозрачными, иногда даже без ног, как джинны, умеют ходить сквозь стены и пропадать по своему желанию. Чонгук никогда не думал, что будет готов направо и налево кричать, насколько нереалистичные представления о призраках в нынешнее время. И он не готов отвечать потом на сотни вопросов, а откуда ему это известно. Просто его чёртова везучесть и любопытство, за которое хочется дать себе по голове. — Ты всё ещё не сбежал отсюда с криками, — неожиданно прерывает мёртвую тишину призрак, оглядывая Чонгука с ног до головы. Он ёжится под таким пристальным вниманием. Чонгук нервно улыбается на одну сторону и издаёт смешок, расставляя руки в стороны в жесте «а что поделать». — Полагаю, мой мозг просто не осознал действительность вещей, — он не сумасшедший, он не сумасшедший, он не… Призрак молча отворачивается к роялю, смотрит на клавиши и, кажется, даже не дышит. Чонгук рассматривает профиль незнакомца, подмечая для себя его красоту, но напоминая, что перед ним в буквальном смысле мёртвый человек. В каком фильме ужасов он сейчас принимает участие? Инструмент остаётся нетронутым, непонятно, чего они оба ждут, молча находясь в этой комнате, и Чонгук не думает, что диалог продолжится. Пассивность мужчины за фортепиано намекает, что стоит уходить. Чонгук удостоверился и узнал всё, что хотел, нет смысла беспокоить неприкаянного человека и дальше. Кажется, он лишь потревожил его сон своим появлением и любопытством. — Уже темнеет, — неожиданно говорит призрак и поворачивается к стоящему справа Чонгуку. Отсутствие всякой эмоции на лице, тон ровный и холодный. — Тебе пора уходить. Щёлкает замок двери. Чонгук сглатывает и кивает, хотя от него уже отвернулись. Он шагает назад, не сводит взгляд с мужчины и хватается за ручку, удивлённый своей повторной везучести. Ему удалось выбраться из этого адского особняка второй раз в жизни, и третьего не будет точно. Больше здесь нечего делать. Кроме как: узнать, кто этот пианист, почему он здесь, как давно ему приходится существовать в этой комнате одному, его историю, что такого особенного и важного в пыльном рояле, почему Чонгук вообще видит его, почему жив и так легко отделался, потревожив чужой покой. Как его зовут? — Я разрешаю приходить тебе сюда, но не твоим друзьям, — слышит Чонгук через мгновение, повернувшись к комнате спиной и сделав шаг за её пределы. — Я могу унять твоё любопытство, мальчик. Дверь в комнату захлопывается самостоятельно, сотрясая весь второй этаж особняка и хрупкое, напуганное сердце Чонгука.

🎹

Вся следующая неделя выходит затянутой. Работа, подготовка к заезду, ознакомление с маршрутом и обходными путями, ноющие Тэхён с Минки по поводу особняка, и мама, решившая позвонить и узнать, как поживает её любимый сын. Из всего этого списка настроение ему подняло только последнее. Большую часть дней после смен приходится залипать над мотоциклом и приводить его в порядок, та рутина, к которой Чонгук привык и даже научился получать удовольствие. Многое происходит уже на автомате, ему не надо задумываться о смене тормозной жидкости или гоночного масла, установке ветровика, клипонов и рычагов тормоза и сцепления на более подходящие для мотогонок. Чонгук занимается этим уже несколько лет, выработал общий алгоритм для удобства, так, что даже отвлекись он на бубнёж Минки под руку, не забудет то, на чём остановился. Хотя польза от друга всё-таки есть — нужно не забыть заказать новую фару-адаптивку после заезда. Избегание главной проблемы его не слишком насыщенной жизни лишь попытка сделать вид, что всё как раньше. Он работает, копается в своей Харли, встречается с друзьями, иногда участвует в гонках и получает после них небольшой подарок в виде напыщенных мудаков с кулаками, а в свободное время любит ходить в спортзал и вкусно покушать. Его жизнь не сотряслась неожиданным известием, что призраки реальны, и он видел одного из них. Даже говорил с ним, шастал по этажам его дома и допускал мысль, что мертвец может быть вполне себе привлекательным в лучах закатного солнца. Ха, он звучит либо как поэт, либо как сумасшедший. После прошлого раза Чонгуку удалось найти крупинки информации в Интернете, который ранее ничем не помогли. Правда, в тот раз у него не было даже имени для вводной строки поиска. Теперь по запросу «Мин Воншик Корея 19-й век» выдавало ссылки, первые из которых несли в себе хоть какую-то пользу. Недостаточно для любопытного Чонгука, но и спросить у призрака о главе семьи Мин тоже не представлялось возможности. Итак, вот что было известно точно: во-первых, смерть Мин Воншика датировалась одна тысяча восемьсот семьдесят шестого года, но дата рождения неизвестна; во-вторых, он правда интересовался Европой после того, как Корея позволила себе контактировать не только с близлежащими странами — Японией и Китаем, но и Англией, Францией, Россией и другими западными державами, в-третьих, род Мин, к которому относился Воншик, был каким-то образом отдалённо связан с Королевой Мин, женой 26-го вана династии Ли — Чонгуку пришлось немного загуглить, кто она такая и какую лепту привнесла в историю Кореи, потому что никогда не был её любителем — и это делало его почти королевской особой. Ни о каком праве на правление, кстати, речи и не шло. Кажется, это вообще не то, чем интересовался Мин Воншик при жизни. У Воншика была жена из рода янбанов,но про неё тоже ничего не написано — ни имени или даты смерти. Про биографию всего два предложения, упоминание того самого особняка, который в те времена выделялся своим «европейским готическим стилем», и что семья Мин вела довольно уединённый образ жизни, не имея проблем с деньгами или наследством. Как умер Мин Воншик? Были ли у него и его супруги дети? И кто, чёрт возьми, этот мужчина на втором этаже за роялем? Интернет не даёт ответов на эти вопросы. Чонгук закрыл все вкладки браузера и с недовольством сосредоточился на своей Харли, а не глупом призраке особняка на отшибе Сеула. Ему непонятно, что тот имел в виду, говоря о любопытстве, которым Чонгук был наполнен с самой первой встречи, но не хотел признаваться в этом паранормальному явлению за инструментом, и не знал, чем так выделился, что разрешение приходить в дом распространялось только на него. Да и вообще, с чего этот призрак взял, что Чонгук туда вернётся? Жизнь ему дороже, чем любопытство. Сказать о «своём» решении Тэхёну и Минки пришлось сразу, в конце концов, последний был прав, когда говорил, что у них мало времени, если захочется найти замену места. Ожидались сотни вопросов и недовольств, ведь всё так идеально складывалось, и Чонгук вдруг без разъяснения причин сказал, что особняк не подходит? Парни, к общему удивлению, просто кивнули и пробубнили себе под нос что-то про несправедливость, однако не возмущались и сказали, что попробуют найти что-то ещё. Чонгук сказал, что в этот раз им не потребуется от него какое-либо одобрение. В целом неделя прошла так, как он и рассчитывал, включая и подготовку к заезду, и сам заезд, и то, в какой заднице они оказались после неё. В этот раз было много знакомых лиц, которые приехали для чистого развлечения или интереса, кто всё-таки знаком со словом «профессионализм» в мотогонках, и Чонгук знал, что на него поставили многие. Его не особо волновали новички, вставшие по обе стороны на старте, как и двое парней, присутствующие на многих заездах до этого. Он любит быть в курсе, но издалека, не контактируя ни с кем напрямую, да и Тэхён в роли социальной бабочки выполняет свою работу идеально. Единственной проблемой, как оказалось позже, стал один из новеньких на своём «Kawasaki» хрен пойми какой модели, потому что времени вглядываться не было. Составить конкуренцию он смог, даже пару раз подрезать на поворотах, что бесило Чонгука каждый раз, когда так кто-то делал, но опыт показал, что это не самое худшее на маршруте. Его выигрыш в этот раз — чистая удача благодаря образовавшейся пробке, и когда шум в ушах стих, а толпа на финише взвыла в поздравлениях, их настигло то, к чему все готовились изначально. Чонгук считает, что погоня от копов — заезд куда покруче того, за который ему платят круглую сумму. — Они в этот раз намного раньше, — кричит Тэхён, седлая свой мотоцикл и подъезжая к другу. Чонгук устало вздыхает и опускает визор под рёв своей Харли. — Каков план? — спрашивает следом и оглядывается в поисках Минки, наверняка срулившего уже несколько минут назад в знакомом направлении. Чонгук не знает, где находится заброшенная парковка, которую парни нашли два дня назад, и сказали, что это сгодится на время, и был единственный вариант попросить Тэхёна стартовать первым и потянуться за ним, но лучше было бы разделиться на время. — Догоняй, Минки, — говорит он, глядя на друга слева от себя. — Я поеду на юг, перехвачу, может, хотя бы одну машину. Позвоню, когда оторвусь, окей? — и Тэхён не спрашивает, почему Чонгук решил не ехать с ним на парковку или зачем ему вдруг понадобилось на юг, если там нет никакого безопасного места, кроме особняка. Ему нравится такой Тэхён — не задающий лишних вопросов, понимающий и принимающий. Тот кивает в шлеме и трогается с места в ближайший переулок, и Чонгук провожает его взглядом, прежде чем самому сорваться с места, готовый к петлям на сеульских улицах с грузом на хвосте. Копы в этот раз какие-то вялые, по его скромному мнению, как будто просто делают вид, что гонятся за ним из чистого уважения к своей работе, не более. Первые минут двадцать приходится избегать главных улиц и пытаться вспомнить каждый возможный закоулок и срез, куда на машине достаточно проблематично заехать, а после Чонгук выезжает из центра Сеула ближе к окраине, чётко на юг. Хвост теряется, Харли ласково рычит и съезжает на просёлочную дорогу в сторону знакомого особняка. Фара освещает путь впереди, и в голове проносится мысль о желании не оказаться в какой-нибудь канаве. Чонгук надеется, что глупый аргумент поможет оправдать себя: больше нет мест, куда можно было бы уехать по-быстрому и затаиться. С другой стороны, противный голос говорит, что встретиться с Тэхёном и Минки было бы логичнее, они ведь тоже не собираются играть в «кошки-мышки» с копами всю ночь напролёт. Что мешало договориться встретиться позже? Чонгук сжимает руль крепче, подскакивая на кочке. У него вся жизнь выглядит теперь сюрреалистично, как будто кто-то вот-вот скажет ему прекратить злоупотреблять галлюциногенными таблетками; он даже никогда не принимал ничего, кроме нейролептиков от тревожности. Призраки? Особняк? История, уходящая далеко за сотню лет назад? Возможно, ему стоит стать писателем ужастиков и мистики;сколько они нынче зарабатывают? Шум мотоцикла и ветер, бьющий по обнажённым рукам и шее, помогают проветрить голову от лишнего, когда несколько километров остаются позади, а спрятанный в темноте дом — в паре метрах. Чонгук довольно неаккуратно поворачивает на его территорию и проклинает сорняки, в которые тяжело заехать на Харли и оставить её в их тени в случае чего. Он заглушает мотоцикл и снимает шлем, оглядываясь назад на строение. Всё ещё пугающий, почти до мурашек. Дом в своей мёртвой тишине ужасает сильнее всего. Он ничем не отличается от сотни других заброшенных веками особняков, и Чонгук придерживался бы этой мысли и дальше, не знай он про хозяина сие обители. Мёртвый, неназванный, захватывающий дыхание своей невозможностью существования в этом обличии бледного пианиста, с холодным взглядом и безэмоциональностью, которая приравнивается к бесчувственности. Чонгук толкает дверь музыкальной комнаты с надеждой, что его любопытство будет утолено и никогда больше не потребует возвращаться сюда снова. Лёгкие вбирают в себя тяжёлый воздух, напитанный пылью, влажностью и прогнившим деревом. Кашель разрушает повисшую тишину, Чонгук закрывает рот ладонью, и в следующую секунду взгляд обращается влево, к роялю. В комнате слышен тихий щелчок пальцами. Старый канделябр с полуиспользованными свечами моментально вспыхивает, освещая вокруг себя небольшую область и поверхность чёрного рояля под собой. Ещё мгновение, и затхлая, старая комната обретает краски живости, возвращается в то обжитое состояние, которое могло бы иметь, не будь она заброшенной столетиями. Мусор, вместе с разбитым стеклом, прогнившим полом и облезлыми обоями на стенах, пылью и дырявым потолком исчезают магическим образом; таким, что Чонгук делает шаг назад из комнаты с широко раскрытыми глазами и открытым ртом от удивления. — Как это… что… — хочет спросить он, осматривая комнату, которую не узнаёт, и в поле зрения только сейчас попадает виновник всего происходящего. Призрак не выглядит ни капли потревоженным произошедшим, он стоит, облокотившись на рояль, и оглядывает гостя с ног до головы чуть скучающим взглядом. Всё та же одежда, всё те же мешки под глазами и чёрные, бездонные глаза, всё те же блондинистые волосы в беспорядке. От него веет холодом и смертью. — Не думаю, что даже спустя столько времени мне будет понятно, как это всё устроено после смерти, — объясняет он ошарашенному Чонгуку и садится на банкетку, лицом к нему. Нога на ногу, прямая спина, немигающий взгляд; ни капли удивления чужому возвращению. — Это единственная комната, над которой я имею такую власть. Чонгук моргает, смотря на мужчину, и заторможено кивает. Он не знает, что должен спросить или уточнить, как вообще реагировать на произошедшее, так что он просто… кивает. Оглядывается на маленький диванчик, находящийся у стенки напротив рояля, выглядящий уже не так плохо, как до этого, без слоя пыли, влаги и живущей там династии клопов и тараканов. — Ты можешь присесть, — как будто читает мысли призрак, указывает рукой на мебель и прослеживает за Чонгуком, сканируя, кажется, каждый его вздох, пока тот неловко устраивается на диване. Это странно. Это должно быть таким странным? Что он вообще делает? — Так ты вернулся, — тихо озвучивает очевидный факт пианист, обращая внимание вперёд, в окно, за которым уже давно таится прохладная ночь. Чонгук ёрзает на месте и тянет короткое «э-э-э», которое нельзя расценить за ответ. Возможно, не стоило сюда возвращаться. — В связи с некоторыми обстоятельствами, больше ничего в голову не пришло, — отвечает неуверенно Чонгук, поглядывая на призрака. Тот молчит целую минуту, как будто вообще не слышал сказанного, просто смотрит перед собой и никак не реагирует. Похож на застывшую статую, старинную и неприкосновенную, но манящую и завораживающую. Чонгук не знает, почему продолжает испытывать тот трепет, который обычно вызывает в нём искусство. Призраки — не искусство, и перед ним кто-то, далёкий от этого понятия. — Я уже говорил, что мне нужно место, где можно было бы переждать несколько часов, — продолжает Чонгук, облизывая от нервозности губы. Никакой реакции. — Я скоро уеду, сразу же, как будет возможность, и в городе поутихнет, — боже, зачем он оправдывается перед мертвецом, какое тому дело до его, вполне себе живчика, дел? Призрак моргает, как-то заторможено, как будто выходит из долгой прострации, и обращает на Чонгука внимание. Становится некомфортно от такой холодности во взгляде и выражении лица. — Ты из города, — повторяет сказанное мужчина без особого энтузиазма. Чонгук не знает, как реагировать, просто продолжает смотреть на него и ждать. — Как в нынешнее время называют столицу? — спрашивает он, возвращая внимание в ночную темноту за окном. Чонгук ёрзает на диване, ожидает любого вопроса, связанного с нынешним расположением дел в мире и в Корее, но призрак интересуется обыденными вещами. Конечно, ему неоткуда знать такие подробности, особняк находится далеко от города, без возможности принять любых посетителей. Чонгук и его друзья — исключение, которое многие приравняли бы к обычным хулиганам. — Сеул, — отвечает он. — После войны Корея разделилась на Северную и Южную, — непонятно, какие эмоции вызывает у призрака услышанное, но по нему заметно, что его внимание вернулось к Чонгуку и тому, что он говорит. — Теперь наша страна называется Республика Корея, а столица — Сеул. Хоть где-то минимум знаний истории Южной Кореи ему пригодился, думается позже. Мужчина кивает, принимая к сведению. Он не комментирует факт войны, раздробления страны, в которой когда-то жил, или названия столицы, которая теперь ему чужда. Чонгук думает, испытывает ли призрак чувство странности — существовать в мире, который ты не знаешь, как будто теперь ты не более, чем чужак на собственной родине. — И какой сейчас?.. — начинает пианист, кося взгляд. — Две тысячи двадцать третий год, — отвечает на неозвученный вопрос Чонгук. Призрак не меняется в выражении лица или в позе. Он выглядит задумчивым. Занимался ли он отсчитываем лет со дня своей смерти самостоятельно? Кажется, что не особо его и волновал этот факт. — Это странно? — всё-таки вырывается из его рта с плохо спрятанным любопытством. Это, чёрт возьми, призрак двухсотлетней давности. Личность, жившая в те года, по тем устоям и в той Корее, о которой сейчас можно прочитать только в учебниках. Чонгук может спросить, вероятнее всего, что угодно и получить чёткий ответ о том времени Чосона. Этот призрак —ходячая энциклопедия, до которой все учёные и историки хотели бы добраться своими загребущими руками и мозгами. Кто может его винить в том, что он испытывает человеческий интерес? — Слышать всё это, — конкретизирует он под чужим взглядом. — Это не тот мир, который ты знал. Я могу сказать тебе про Интернет, популярные тренды в Тиктоке, Твиттер или любую к-поп группу мировой популярности, и ты подумаешь, что я выдумал все эти слова! — восклицает Чонгук с каким-то странным восторгом. — Чёрт возьми, ты ни разу не слушал Тейлор Свифт, как тебе вообще живётся с этим знанием? Его награждают полным, абсолютным скепсисом и поднятой бровью. Ситуация до ужаса комична. — Я знаю в идеале четыре языка и уверен, что ни в одном из них не существует всего, что ты только что произнёс, — и пианист смотрит так, будто даже не допускает мысли, что из них двоих Чонгук — тот, кто имеет больше шансов выиграть назревающий спор. Чонгук вымученно стонет. Конечно, чего ещё он мог ожидать от призрака времён Чосон? Единственное, за что он решает зацепиться, это: — Ты мёртв, какого чёрта ты помнишь четыре языка в идеале? — выходит удивлённо и возмущённо одновременно, и как вообще работает память у призраков? — Откуда тебе вообще знать столько? — Чонгук не может поверить, что задаётся таким вопросом, и отчасти завидует, потому что не может похвастаться хорошим знанием даже английского языка: в мире, где его сейчас знают почти все. Призрак моргает в ответ и отворачивается к роялю. Чонгук с непониманием подобного игнорирования смотрит на широкую спину перед собой, немного сгорбившуюся, и чувствует себя неловко. Возможно, есть какой-то свод правил поведения с призраком? Вопросы, которые лучше не задавать? Не то,чтобы до этого пианист выглядел разговорчивым или заинтересованным в непрошенном госте. Чонгук поджимает губы и подтягивается на диване, ругаясь про себя, что время идёт так медленно. Надо уйти отсюда поскорее. Вдруг он будет слишком раздражающим, и его убьют? По комнате разносится звук рояля. Мелодия звучит неуверенно. Она отрывистая, то набирает обороты, то резко стихает, живёт своей жизнью и в целом похожа на что-то, что сыграл бы сам Чонгук без знания игры в свои пять лет. Он хочет спросить, что это вообще такое и настолько ли он глуп в музыке, чтобы не понимать шедевры двухсотлетней давности, как призрак сдвигается на месте, выпрямляет спину и кладёт обе руки на клавиши… И он играет. Чонгук за всю свою недолгую жизнь не часто бывал в местах, где ему удавалось насладиться классической музыкой в исполнении какого-либо инструмента. Он даже признается, что она не входит и в десяток любимых жанров, которые ему захочется послушать в дороге, только если главная цель — не заснуть в наушниках. Несмотря на это, ему присуще восхищение людьми, которые умеют играть на фортепиано, скрипке или саксофоне; симфонии тоже кажутся впечатляющими, некоторые видео попадались ему на YouTube. Игру на рояле, так близко и только для него одного,слышать приходилось впервые. Композиция от самого начала и до конца сохраняла спокойствие и безмятежность, без резких взлётов, разносившихся по комнате в эмоциональном пике и отражающихся в движениях рук пианиста, и больше походила на колыбель. Чонгук не может даже предположить, кто композитор и насколько эта мелодия считается «классикой», но уверен, что призрак перед роялем может с лёгкостью ответить на все интересующие его вопросы. Как он и сказал, перед ним энциклопедия прошлых веков. Или можно было бы просто зайти в Интернет. Пианист не играет для Чонгука, и это становится понятно почти сразу. Возможно, смертному человеку вообще стоит быть польщённым, что ему разрешили присутствовать во время исполнения, потому что именно так он себя и чувствует — мебелью в музыкальной комнате особняка Мин. Чонгук боится двинуться или слишком громко вздохнуть, чтобы не отвлечь призрака, но, кажется, тот вряд ли заметил что-то позади себя: он слишком увлечён, и это видно даже со спины. Чонгук может только смотреть на затылок мужчины и замечать плавные движения локтей, смещающихся влево — композиция начинает звучать чуть ниже, чем в самом начале. В тускло освещённой канделябром комнате, преображённой каким-то магическим образом по щелчку пальцев, в заброшенном сто пятьдесят лет назад доме, слух ласкают звуки рояля под пальцами призрака, имя которого ещё ни разу не было произнесено вслух. Это кажется чем-то сюрреалистичным, как приятный сон после тяжёлого дня, только Чонгук уверен, что не спит; ему тепло и спокойно на этом маленьком диванчике и под мелодию, которую в уме уже окрестил колыбелью. Комната погружается в тишину с последней нотой, фигура за роялем не двигается, и взгляд Чонгука направлен на ночное небо за окном. Он потирает подушечки пальцев друг об друга, рука покоится на подлокотнике, внимание цепляется за поворот чужой головы, и теперь он знает, что находится под вниманием тёмных, почти чёрных глаз. Чонгук не знает, что спросить. Всё кажется странным и хрупким. — Иоганн Себастьян Бах, Прелюдия в Си мажоре, — говорит призрак. Какое нелепое название, думается сразу же. — Красиво, — и этого кажется недостаточным, но Чонгук уже покидает комнату секундами позже.

🎹

В какой-то момент Чонгук перестаёт отрицать реальность происходящего. Всё превращается в рутину: работа, учёба, гараж, иногда встречи с друзьями. Минки заикается про очередной заезд, как будто предыдущий не пошёл коту под хвост в последний момент, Тэхён бормочет что-то про экзамены и замену тормозных колодок у своего мотоцикла, на что ещё нужно наскрести денег, а Чонгук продолжает возвращаться в заброшенный особняк каждые три-четыре дня. Желание по-детски глупое, аргументированное только любопытством, которое с каждым разом вспыхивает с новой силой. Он перестаёт скрывать это и от себя, и от призрака, спросившего об этом однажды вслух. Короткое пожатие плеч его не удовлетворило, поэтому пришлось пытаться объяснить словами, что не всегда является сильной стороной Чонгука. Пианиста, кажется, ответ совсем не трогает. Возможно, умом понимает, что в его время, случись такое, то поступил бы абсолютно так же. Кто не хочет позависать в компании призрака в развалюхе в километрах от города? Никто, на самом деле. Чонгук — сумасшедший, ему многое сходит с рук. В свободное время приходится зачитываться сомнительными источниками информации в Интернете про призраков, какими-то статьями, историями, блогами и газетами хрен пойми какой давности. Спиритические сеансы, жертвоприношения, загробная жизнь и неспособность пройти «завесу», сомнительные рассказы про охотников за привидениями и прочая лабуда, которой Чонгук не верит. Во-первых, призраки не просвечивают, во-вторых, они не летают над полом и у них присутствуют ноги, как у людей, и не все из них хотят убить. По крайней мере, в последнее хочется искренне верить. Самое реалистичное упоминание кем-то призраков датируется двадцатью годами ранее, в какой-то газете в колонке про расследования убийств, где упоминаются «странные вещи, происходящее в доме мёртвой семьи Пак». Да, в целом, это не даёт Чонгуку ничего, но там нет никаких «летающих полупрозрачных фантомов людей». Описание примерно того же, с чем столкнулся он сам — человек, похожий на живого, но с мертвецки бледной кожей и холодным взглядом в никуда, появляющийся и исчезающий по собственному желанию. Чонгук думает, что очевидцев в то время точно должны были упечь в психдиспансер. На четвёртой их встрече, когда, после загруженного дня из-за зачётов в университете, Чонгук решает под вечер направиться в особняк, призрак, наконец-то, приобретает очертания личности с именем и датой рождения. Были предположения, что тема прошлого — того прошлого, в котором сердце ещё билось, — окажется довольно болезненной. У Чонгука всё ещё нет какого-то справочника по правильному обращению с мёртвыми для чайников, где чётко было бы указано, какие вопросы можно задавать, а какие лучше не стоит. Всё познаётся через ошибки и попытки как-то разговорить молчаливую фигуру за роялем, что обращала своё внимание на гостя достаточно изредка. В тот вечер тишина комнаты почти не посещала их: бледные руки постоянно что-то играли, снова и снова, пока Чонгук предпочитал молча слушать и наслаждаться музыкой, которая раньше не особо трогала его. Как оказалось, произведения известных композиторов могли быть вполне себе сносными. Или, возможно, организация его души была недостаточно «тонкой» для таких шедевров мировой музыки. Чонгук листал новостную ленту в телефоне, когда игра внезапно прекратилась, и он поднял взгляд на призрака, уставившегося на свои руки. Эту особенность он заметил ещё в первую встречу, и со временем мало что менялось. Чонгук обычно боялся позвать его или как-то отвлечь от разглядывания стены перед собой, рояля или чего-то, что могли видеть только мёртвые: иногда взгляд был пустым и не направленным на что-либо вообще. Такие «зависания» происходили не на постоянной основе, но в некоторые часы, особенно после полуночи — довольно часто. Чонгук просто пережидал их или занимался тем же самым, разглядывая улицу за окном. Хотелось спросить, в чём дело и зачем призрак так делает, но они ещё не были настолько близки. Спросить имя — дело вежливости, и когда экран телефона погас от неиспользования в течение нескольких минут, храбрость всё-таки нашлась сама собой. Чонгук не стал подбирать слова, с губ довольно неожиданно сорвался единственный вопрос, реакцию на который последовала не сразу. Призрак продолжил играть мелодию ещё минуты две, прежде чем руки застыли. Он вздохнул: вполне себе по-человечески, как живой. — Юнги, — ответил призрак, поворачиваясь вправо, к окну, на подоконнике которого сидел Чонгук, и часть лица утонула в тени неосвещённой комнаты. — Мин Юнги, 48-го года рождения, — а потом, не дождавшись реакции на сказанное, тихо вернулся к роялю. Чонгуку не нужно было говорить, что под 48-ым годом рождения имелся в виду девятнадцатый век, и фамилия Мин тоже не удивила, хоть и вызвала вопросы. У Мин Воншика не было детей, официально так точно:ни в одном из источников, доступных в Интернете, они не упоминались, и вряд ли Юнги был его братом, дядей или кем-то ещё. Почему ничего не было известно про Мин Юнги? Почему он слишком… «не корейский»? Этого человека точно воспитывали вне культурных ценностей Кореи позапрошлого века, и какое тогда образование дал покойный глава Мин своему нигде не упомянутому сыну? — Я Чонгук, — ответил тогда парень, неуверенный, что через музыку его было слышно, но призрак неожиданно кивнул. Чонгук обнял свои колени, уместив на них подбородок, и прикрыл глаза. Позже оказалось, Юнги играл «Либестраум номер три» Ференца Листа.

🎹

Тэхён начал задавать вопросы. Вскользь, раз в два-три дня, посреди диалога и вдогонку к «чем сегодня займёшься?», и Чонгуку пришлось делать незаинтересованный вид, жать плечами и поджимать губы. На самом деле, дел достаточно: он мог бы съездить навестить родителей, сходить развеяться в клуб с компанией знакомых, которые часто вылавливали его среди толпы студентов и приглашали присоединиться. У него какой-то проект висит уже приличное количество времени, как и небольшое эссе, но жаль не на тему «Как ты провёл своё лето» — ему было бы о чём рассказать. Не мог же он напрямую сказать, что посещает неизвестного призрака в заброшенном особняке, и что как раз таки этот призрак является главной причиной, по которой Чонгук отказался от затеи ночевать там после заездов? Ну, или мог, но лучше не стоило. В этот раз, ступая по не внушающему доверию деревянному полу к лестнице на второй этаж, Чонгук бросает взгляд на валяющийся пыльный портрет Мин Воншика и того, что осталось от гостиной комнаты в конце коридора — лишь очертания упавшей люстры, как и прежде. Возможно, ему стоит походить по дому себе в угоду, и Юнги не будет против. Не то чтобы того вообще волновало, что происходит с когда-то принадлежавшим его семье особняком. Чонгук слышит рояль ещё издалека, но движется к комнате уверенными шагами и не боится, что нарушит уединение призрака и как-то прервёт его игру. Он закрывает за собой дверь и движется к подоконнику, уже излюбленному месту только по той причине, что отсюда легче разглядеть Юнги, нежели со спины. Хотя на диване меньше болит спина после нескольких часов нахождения почти в одной позе. Юнги не подаёт признаков, что услышал приход Чонгука, но наверняка заметил краем глаза. Он никогда не говорил об этом вслух, но есть догадки, что ему в принципе не нужно смотреть или прислушиваться к происходящему, он просто знает, что происходит в стенах этой комнаты и дома в целом. Чонгук читал, что обычно призраки остаются там, где умерли, или связаны с какой-то вещью, удерживающей их в конкретном месте. Как Юнги погиб? Его убили в этой комнате? Почему он имеет такую власть только здесь, пригвождён к роялю и просто не может перестать играть: так, будто снова умрёт, если прекратит. Композиция в этот раз более динамичная и агрессивная в некоторых моментах, Юнги не выражает ни капли эмоций лицом, но его руки передают настроение мелодии: пальцы резко и с силой вжимают клавиши, чтобы в следующее мгновение еле касаться их, как будто бы боясь навредить. Чонгук может предположить, что дело не только в возможном таланте, но и в практике и усердии, которое Юнги вкладывал в свою игру при жизни. И даже после неё. Юнги удерживает аккорд одной рукой, а другой перебирает клавиши — слева направо, пока произведение не заканчивается одинокой, долгой нотой.Чонгук предпочитает только смотреть, толком не понимая, что там за ноты, как они называются и может ли человек физически перемещать руки и пальцы с такой скоростью. Он абсолютно ничего не смыслит в фортепиано, к сожалению. — Иоганн Пахельбель, «Канон ре мажор», — произносит Юнги, кладя ладони себе на колени, и поворачивается к промычавшему Чонгуку. — Ты предпочитаешь приезжать сюда ближе к ночи, — неожиданно продолжает он диалог, хотя обычно они оба привыкли, что между ними только тишина и игра инструмента. Юнги, как приметил давно Чонгук за пару их встреч, не любитель говорить. Возможно, что у него и есть сотни вопросов к призраку, задать которые не терпится, но что-то каждый раз останавливает; не хочется отвлекать пианиста от его дел, да и Чонгук сюда продолжает приезжать из чистого эгоизма. До этого момента ему удавалось приезжать, тихо отсиживаться пару часов, а потом также тихо выходить из комнаты, не прощаясь. Ему никогда ничего не говорили на этот счёт. Юнги либо было наплевать, либо он был не против и шёл на поводу у гостя. — И ты всегда так странно выглядишь, — тянет призрак тоном, как будто не уверен, стоил ли комментировать такие вещи вообще. Его взгляд скользит по чужой одежде и встречается с нахмуренным, — Прошу прощения, это было невежливо, я полагаю, — и продолжает пялиться без единого сожаления на лице. Чонгук думает, что Юнги плох в искренности своих слов. Он оглядывает себя с ног до головы, не замечая ничего, что могло показаться странным: чёрная блузка с коротким рукавом, штаны, несколько толстых ремней вокруг торса и на поясе и массивные берцы. Это главная причина, по которой все дразнят его глупыми прозвищами типа Bad Boy, хотя он ненавидит насилие и чаще всего «набивают рожу» именно ему, а не наоборот. Да, он ходил на бокс, но только ради поддержания физической формы, а не для подпольных боёв или выяснения отношений в переулке. Раны с прошлого раза, к счастью, уже почти зажили. — Я сомневаюсь, что в твоё время было хоть что-то отдалённо похожее на мой стиль, — говорит Чонгук, пожимая плечами. Его такие вещи не особо волнуют. — Образ стереотипного мотоциклиста преследует меня уже давно, не вижу смысла что-то менять. Юнги поднимает вопросительно бровь, и Чонгук тихо стонет: конечно, откуда призраку знать про мотоциклистов, чёрт возьми. — Ты прав, — отвечает пианист, склоняя голову к правому плечу. Он выглядит заинтересованным Чонгуком сильнее, чем минуту назад, и останавливается сначала на рукаве татуировок, а потом — мимолётно на пирсинге. Чонгук спешит прикусить колечко в губе из-за нервозности. — Раньше в Чосоне никогда бы не позволили носить так много рисунков на своём теле. В Европе, впрочем, тоже, — и отворачивается обратно к роялю, потянувшись к листам нот. Чонгук воодушевляется от услышанного и почти выкрикивает, испугавшись, что упустит такой великолепный шанс поговорить о чём-то, что не является инициалами композиторов и их странными названиями произведений. Что вообще значит «ре мажор» и чем отличается от «си мажор»? — Откуда тебе знать про моду в Европе? — откуда корейскому призраку времён Чосон вообще что-либо знать про запад? По смутным знаниям истории было ясно, что Корея была закрыта так же, как и Япония, не беря ни капли европейского влияния на свою культуру. Это сейчас каждый первый знает английский и мечтает уехать из Южной Кореи за лучшей жизнью. Или хотя бы иметь возможность купить квартиру. Юнги кладёт листы обратно, отвлекаясь на прозвучавший вопрос, и возвращает внимание к Чонгуку, сгорающему от любопытства. Он хмурится. — Я жил там большую часть своего юношества, — удивляет призрак своим ответом, звуча так, будто все в Чосоне имели возможность уехать жить в чёртову Европу в девятнадцатом веке? — Конечно, я знаю про моду, потому что самому приходилось её придерживаться, — и он лёгким движением руки показывает на себя: его образ пианиста, Чонгук не ошибался, веет европейской модой. — Хотя, полагаю, у тебя возникает ещё больше вопросов, — добавляет следом ещё тише, опуская голову вниз. Да, чёрт возьми? — Да, чёрт возьми, — вслух восклицает Чонгук и выпрямляется в спине, свешивает ноги с подоконника и устраивается поудобнее. Наконец-то они дошли до чего-то интересного! — Что ты имеешь в виду под жил большую часть юношества? Кто тебя отпустил? Разве Чосон не был закрыт от других стран в те годы? Твоё имя даже нигде не упоминается, тем более с фамилией Мин… — Ты искал меня? — резко прерывает Юнги, глядя на стушевавшегося Чонгука. Упс. Чонгук сглатывает и пожимает плечами как можно более безучастно, как будто не его вина в том, что он полез в чужую жизнь без спроса. Что ему оставалось делать, он буквально встретил призрака в особняке, который позже оказался королевских кровей. Мин Юнги не мог не вызвать интерес своим происхождением. — Да… — тянет Чонгук, но тут же спешит поднять руки вверх, размахивая ими в попытках стереть чужой гнев, если таков присутствует. Он сомневается, правда. — Не пойми неправильно. Я просто не хотел наведываться в дом к незнакомому человеку без имени или прошлого, и мне в любом случае ничего не удалось найти, — секунда, в течение которой он обдумывает. — Кстати, насчёт этого, — начинает неуверенно. Юнги смотрит на Чонгука неморгающим взглядом, абсолютно безжизненным и выглядящим нетронутым ни единым фактом, что сейчас на него обрушился. Он не злится, насколько можно понять по выражению лица или позе, не собирается в чём-то обвинять или ругать, в целом его мало интересует то, из-за чего Чонгук сейчас запаниковал и потерялся в оправданиях. Призраку столетней давности они не нужны и подавно. Вопрос, начавший слетать с губ, повисает в тишине комнаты. Чонгук смотрит на Юнги, Юнги смотрит на Чонгука. Они молчат. Чего-то ждут. — Мой отец придерживался строго правила: никто не смеет лезть в нашу семью, — тихо вздыхает призрак, вернувшись к разглядыванию клавиш рояля. — Он отправил меня учиться в Европу после моего пятнадцатилетия, и ты будешь удивлён, насколько деньги решали всё, — нет, Чонгук, по правде говоря, совсем не удивлён. — Поэтому закрытость нашего государства не была преградой, если тебя волнует этот вопрос. Я получил два образования, выучил три языка, а потом вернулся домой. — Мин Воншик не мог скрывать своего сына всю жизнь, — тянет Чонгук, на что получает мотание головой. Юнги резко замолчал и застыл, как статуя, гипнотизируя инструмент под руками. — Или мог? — тихо добавляет он. — Насколько найденная информация правдива, твой отец каким-то образом был связан с Королевой Мин? Юнги поворачивается к Чонгуку и продолжает молча смотреть, пока второму не становится неуютно. Призрак больше похож на фарфоровую куклу, притрагиваться к которой означает только запачкать её. Он бы позволил ей упасть и разбиться по неосторожности: такой же, с какой он задаёт сейчас вопросы и думает, что ему ответят с открытостью. Вместо этого фарфоровую куклу прячут под толстым стеклом шкафа. — Кем бы он ни был, — холодно, медленно, тягуче произносит Юнги, прожигая взглядом гостя на подоконнике. — Он мёртв, не так ли? Канделябр гаснет, и всё погружается в темноту, разбавленную только луной за окном, а комната снова становится заброшенной, сырой и гнилой. Рояль покрыт пылью, на полу разбросаны нотные листы и книги, а маленький диванчик пускает по коже мурашки только от одного своего вида. Банкетка пуста, и Чонгук с тихим вздохом сожаления спрыгивает с подоконника и выходит из комнаты.

🎹

Возвращаться на следующий день не имело смысла, это стало понятно сразу же, как нога ступила в музыкальную комнату и вместо знакомой игры инструмента, теплоты, зажжённых магическим образом свеч и чистоты приветствовал холод и тишина. Чонгук не знает, как работает эта штука с появлением и исчезновением по прихоти призрака, находится ли он тут, но не виден живым людям, или действительно куда-то уходит. В иной мир? За завесу? Стоит прекратить смотреть фильмы ужасов с парнями по выходным. Он осматривает пространство и вздыхает полной грудью, тут же кашляя от пыли и сырости. Единственное окно разбито, даже если во время присутствия Юнги выглядит в идеальном состоянии, и подоконник полностью прогнил; садиться на него нет никакого желания, он явно тут же прогнётся под весом и обвалится. Чонгук поднимает с пола нотные листы, абсолютно не разбираясь, что там написано, сверху мелким шрифтом указан композитор и название, явно не на хангыле. Бумага порвана, помята и испачкана, отдаёт больше не жёлтым оттенком, а почти коричневым, и в руках ощущается тонкой калькой. Он кладёт её поверх пыльных клавиш рояля и двигается к шкафу из тёмного дерева в углу комнаты. На полках размещены книги и толстые тетради, возможно, с ещё большим количеством произведений. Всё грязное и старое, и Чонгук удивлён, что печатные издания остались, а не были украдены подчистую. Разве в то время книги не были невероятной роскошью? Он берёт в руки небольшой томик, проводит по нему ладонью, пытаясь рассмотреть, что попалось ему на глаза, и по первым буквам понимает, что это тоже не хангыль. Немецкий. В разнообразной и скромной коллекции Юнги все произведения оказываются на французском, немецком или английском. Книги отсыревшие, корешок ломается, стоит Чонгуку открыть её, а бумага бугрится. Подушечки пальцев становятся серыми от грязи после пятой книги, на обложке которой написано «Johann Wolfgang Goethe», а ниже «Faust. Eine Tragödie». Она аккуратно ставится на место с мыслью, что европейская литература в том веке была переполнена трагедией и философией. Это так подходит к образу мёртвого пианиста-призрака, что становится смешно. Это же буквально могло стать хорошим сюжетом для ещё одной книги в жанрах мистика и драма. Чонгук со вздохом осматривает всё ещё пустующую комнату и хватает с полки блокнот, больше похожий на записную книжку. Он присаживается на подлокотник дивана позади с тихим звуком отвращения и открывает чтиво где-то на середине, не ожидая ничего интересного. Вместо печатных букв его встречает красивый, изящный почерк на английском, который переплетается с абзацами на хангыле. «Погода сегодня кажется лучше, чем вчера, хоть эта жара ощущается личным адом. Я правда пытался закончить то, что начал две недели назад, но руки не слушаются, а в голове не возникает ни единой подходящей идеи. Отец продолжает ругаться и стучать в закрытую дверь моей комнаты, но здесь мне по-настоящему спокойно и комфортно. Мне не хотелось бы добавлять матушке ещё больше причин для волнения. Я должен спуститься, однако почему грудь так сильно продолжает болеть только от мысли об этом? Намджун снова будет говорить, что я глупый. 24 июля, 1876» Чонгук хмурится, перелистывает блокнот и ищет на форзаце чьи-нибудь инициалы, но пожелтевшая бумага чистая. Он зачитывает более раннюю запись на хангыле, отыскав её среди английского текста. «Возможно, из этого что-нибудь получится. Далёкое от идеального, конечно, но я всегда могу переписать её на си. Вторая часть всё ещё звучит ужасно, и Намджун говорит, что мне просто нужен свежий воздух. Он настаивает лишь потому, что надеется на мою помощь в его поэзии. Единственные элегии, которые я читал, принадлежат Гёте, и мне уж точно не угнаться за философскими размышлениями своего друга. Что ему от меня надо? 19 сентября, 1868» Некоторые буквы потускнели, и в целом письмо выглядит немного иначе, чем Чонгук знает, но это и неудивительно. За сто с лишним лет язык претерпел большие изменения, и курсив говорит о том, что это, всё-таки, и есть личный дневник или записная книжка, принадлежавшая когда-то Юнги. Всё ещё. И у Чонгука нет разрешения читать его. Он закрывает блокнот и поднимает голову; сердце пропускает удар, а на губах застывает крик, когда на банкетке, чуть справа, сидит притихший Юнги и гипнотизирует взглядом находку в руках Чонгука. Чонгук хочет возмутиться и закричать, какого хрена надо было так пугать и тихо появляться, потому что ему, вообще-то, ещё рановато умирать, кто бы там что не говорил после выигрышного заезда. Он вскакивает на ноги и на секунду кладёт ладонь на грудь, чтобы отдышаться от испуга, в буквальном смысле переживая маленькую смерть. Вдох. Выдох. — Я не… — оправдание застывает на губах. Он смотрит на блокнот в своей руке. — Извини. Я не знал, что это… личное. Юнги поднимает на него взгляд, такой же не заинтересованный, как и всегда, но в этот раз уголки губ слегка приподняты в улыбке. Она выходит какой-то грустной, вымученной. Становится немного не по себе. — Не думал, что оно сохранилось после стольких лет, — говорит пианист, моргая и отводя взгляд куда-то в сторону. Тихий щелчок в комнате, и она преображается в то, что Чонгук привык видеть большую часть времени: тёплое освещение из-за свечей, отсутствие прогнивших досок и грязь. Такой ли Юнги она запомнилась в последние дни своей жизни, или это вообще никак не связано с ним? — Не должен был читать, — повторяет Чонгук, откладывая блокнот обратно на полку шкафа, где он и находился все эти годы, видимо. Мебель выглядит на удивление идеальной, даже отвалившаяся полка встала на место, но книги никак не поменялись: им так же по сто с лишним лет, с грязными обложками и жёлтой бумагой. Почему «магия» Юнги не распространяется на них? Юнги прослеживает за фигурой гостя и даёт понять своим каменным лицом, что его, видимо, на самом деле совсем не волнует, что Чонгук прочитал или нет, обыскивая чужую комнату. Беспокоит ли мёртвых то, что осталось от них? Является ли этот личный дневник чем-то особенным для человека, не существующего в материальном мире столетия? Возможно, что и нет, но Чонгук был воспитан лучше. — Я начал вести его ещё в университете, в Европе, — неожиданно делится Юнги, отворачиваясь от шкафа. Чонгук присаживается обратно на подлокотник дивана, в этот раз не боясь, что кто-нибудь укусит его за задницу. Клопы должны были уже передохнуть давным-давно. — Сначала считал это глупой затеей, забывал про него на недели, а потом записывал какую-то чушь. — Почему продолжил? — тихо интересуется Чонгук, боясь, что один неверный вопрос, вдох или выдох, и Юнги снова закроется, как вчера. Ходит по краю обрыва, не зная, что будет правильным, а что — нет, но всё равно надеется на удачу, и надежда даёт о себе знать, когда Юнги идёт навстречу и действительно разговаривает. Пианист пожимает плечами и морщится. Чонгук думает, что он выглядит мило. — Вот здесь, — Юнги медленно поднимает правую руку и стучит указательным пальцем по своему виску. — Было очень много всего, — слышится шепелявость в сказанном, которая до этого не особо привлекала внимание. Речь призрака в целом медленная, растянутая, иногда сложно понять, что он говорит из-за разницы в фонетике языка в сто пятьдесят лет. Чонгук сомневается, что понимает, как его мозг всё равно обрабатывает услышанное. Можно лишь догадываться, что имеет в виду Юнги. Волновали ли его тревожные мысли, как иногда самого Чонгука, или он имеет в виду более творческий процесс — когда вдохновение настолько заполняет каждую клетку мозга, что необходимость куда-то это записать кажется вопросом жизни и смерти. Использовался ли блокнот для всего подряд, когда не было возможности высказаться кому-либо ещё? — Ты упоминал свои работы, — неуверенно говорит Чонгук. Юнги наклоняет голову вбок, выглядя при этом недоумевающе, но по-милому. Как кот. — Что ты можешь переписать и надеешься, что из этого что-то выйдет, — конкретизирует он. — И там… — стоит ли упоминать, по-видимому, такую больную тему семьи, которой она, кажется, и является для призрака? — Что-то про отца, матушку. И Намджуна. При упоминании чужого имени взгляд Юнги чуть проясняется. Он смотрит прямо в глаза Чонгука, не привыкшего к такому целенаправленному вниманию в свою сторону, и тут же жалеет о сказанном. Откуда ему знать, каких ещё тараканов умершего человека он тронул? Вдруг Намджун — плохое воспоминание? Внезапно Юнги улыбается: не только уголками губ, как до этого, но широко и искренне. Чонгук впервые видит такую яркую эмоцию призрака, и ему самому хочется улыбнуться в ответ. Пианист начинает посмеиваться, почти без звука, но с трясущимися плечами и мотанием головой. Что-то в груди отдаёт теплом и нежностью, удивлением в самом положительном смысле, которое только можно представить. Чонгук думает, что ему стоит поблагодарить этого неизвестного мужчину, вызывающего улыбку на чужом лице. — Намджун-а… — произносит Юнги тягуче и с такой нежностью, что у Чонгука поджимаются пальцы от любопытства и переполняющих эмоций. Это странно? Он рад за призрака, которого знает около месяца? Просто потому, что тот улыбается и смеётся? — Он, эм. Был моим другом, очень близким, — тихо говорит призрак, опуская голову. Он начинает играться с пальцами, то ли успокаивая себя, то ли смущаясь. — Наверное, я упоминал его в своём дневнике чаще, чем кого-либо ещё, — и пожимает плечами. Чонгук не борется с мягкой улыбкой, которая возникает при словах Юнги. Друг, конечно. Вероятно, Намджун был кем-то особенным для него. — Вы вместе учились? — интересуется он, поглядывая на пианиста. Тот сразу же кивает. — Его семья была янбанами, почти такими же богатыми, как и мы, так что обучение Намджуна в Европе тоже не было каким-то сложным делом, — вспоминается сказанное о деньгах и о всех решённых проблемам с помощью них. — Был наслышан о Кимах, но познакомился с Джун-а только через год, как поступил в университет. Мы почти сразу же нашли общий язык. Чонгук мычит в знак понимания. Он сжимает обивку дивана пальцами и выпрямляется. Ему хочется узнать больше. О каких элегиях Юнги говорил в своих блокнотах? Намджун был поэтом? — Что он писал? — вопрос всё-таки слетает с губ. Юнги поднимает голову и смотрит на него с молчаливым вопросом. — Ты упоминал что-то про элегии, которые он писал? Поэзия — это то, чем он занимался? — уточняет он. — Подожди, ты сказал «Ким»? Ким Намджун, так его звали? — перебивает сам себя Чонгук, не дожидаясь ответа ни на один из своих вопросов, и тянется к телефону. Юнги хмурится, но кивает, что бы это не значило для его спохватившегося за что-то собеседника. Чонгук заходит в браузер и вводит в поисковую строку «Ким Намджун, Чосон». Секунда, и по его запросу появляются ссылки на какие-то статьи. К сожалению, ни одного изображения с мужчиной Интернет не нашёл, даже криво-косо нарисованного портрета. Первая статья, как обычно, является самой объёмной и информационной. Ким Намджун (кор.金南俊; род. 12 сентября, 1850, Чосон — 21 апреля, 1906, Корейская империя, Ханян), более известный под псевдонимом RM (с англ. Real Me)—корейский поэт, литературный критик, редактор и общественный деятель. Служил в Королевском секретариате династии Чосон с 1888 по 1891 года. Известен своей элегией «Mono» (1904) и более чем ста изданными произведениями, включающих в себя повести, рассказы, очерки и стихи. Большую часть своей жизни работал с европейскими издательствами в Англии, Франции и Германии. Почти все его произведения были переведены с корейского на другие языки, что позволило приобрести большую популярность за пределами Чосона и быть изданными вне цензуры родного государства. Поднимал в своих текстах такие важные темы, как: классовое неравенство, проблематику возрастной иерархии в корейском обществе, вопросы феминистического движения, гендерное неравенство и др. Открыто критиковал политическую деятельность Императора Коджона (ранее 26-й король династии Чосон). Про семейную жизнь ничего неизвестно. Умер от тяжёлой болезни в своём поместье, утром 21 апреля 1906 года. По некоторым документам, сохранившихся с того времени, известно, что с ним был близкий друг семьи. Чонгук заканчивает читать последний абзац вслух с неуверенностью, опуская телефон от лица и глянув на молчаливого Юнги. Взгляд призрака был направлен в его сторону, но куда-то за плечо, в стену; нельзя понять, что тот чувствует, услышав историю своего друга даже в таком кратком объёме. В конце статьи есть ссылки на некоторые произведения Намджуна, включая элегию, для ознакомления. Наверное, книгу можно найти на полках магазина или заказать, и Чонгук по какой-то причине ощущает слабое желание приобрести её. Он не фанат философии и копания в невероятно сложных жизненных проблемах, так тем более в стихотворной форме, но думается, что «Mono» могла бы восприниматься им по-другому. Этот человек действительно существовал, и Чонгук может познакомиться с ним ближе, чем кто-либо другой в нынешнее время. Через Юнги. Прикоснуться к кому-то, умершему сотню лет назад, через произведение, которое Намджун писал на глазах у Юнги? Ничего откровеннее, кажется, и быть не могло. — Он всё-таки стал поэтом, — тихо произносит пианист, и Чонгук видит блеск в его глазах. На какой-то краткий миг, вместе с приподнятыми уголками губ в улыбке, счастливой и искренней. Умеют ли призраки плакать? — Это кажется невероятным, — добавляет он тише, почти шёпотом. Чонгук сглатывает и кивает. Он не знает, что ответить, даже представить не может чувства Юнги от услышанного. Наверное, это искренняя радость за друга, которого ты не можешь поздравить лично, осознавать, что хоть чьи-то мечты стали явью. Юнги единственный, для кого имя Ким Намджуна сохранилось не только в изданных текстах. — Это то, чему он хотел посвятить свою жизнь? — интересуется Чонгук неуверенно: готов ли призрак вести разговор дальше? — Быть изданным в Европе, писать? Юнги медленно кивает, хмурясь, как будто пытается что-то вспомнить и найти слова. — Он был умён, — поясняет он, и Чонгук знает, что сейчас будет посвящён в те детали о Намджуне, о которых никакие статьи не могли рассказать. Вряд ли для Юнги подобные откровенности имеют смысл; никто не побежит к историкам с заявлениями «Десять интересных фактов о Ким Намджуне, известном корейском поэте династии Чосон». Никто Чонгуку не поверит. По какой-то причине его воодушевляет мысль, что призрак рассказывает о своей жизни, даже если не о нём конкретно. Насколько Намджун был важен для него? — Его семья занималась финансами при Королевском дворе, математика давалась ему легче, чем кому-либо из нас, — хочется уточнить, кто эти «нас», но позже. — Такая важная работа передавалась от отца к сыну, на этом держался весь статус фамилии, и Джун-а не был исключением. Его отправили учиться в Европу только для этого, — Юнги издаёт тихий смешок, причина которого не до конца ясна, а после поясняет. — Ещё до университета он прекрасно знал, что не будет этим заниматься, и Джун ненавидел математику. Чонгук неожиданно тихо смеётся с того, как Юнги выделяет предпоследнее слово, морща нос, и испытывает слабую симпатию к Намджуну. Это ведь было сложно в то время, не так ли? Отказаться от стабильности, пойти вразрез семье, особенно отцу, и отказаться от такой должности — при чёртовом Королевском дворе, имея статус янбанов? Намджун имел стальные яйца, вот что думается Чонгуку. Его стоит уважать хотя бы за это. — У Джун-а был… — мешкается, — талант, — кажется, это слово не совсем ему нравится, и он мотает головой. — Он всегда много думал, так, как никто и никогда, о вещах, которые никто не смел поднимать в нашем обществе, и во время обучения впервые почувствовал свободу. Чонгук кивает, понимая, о чём идёт речь. Даже в то время Европа была более толерантной и прогрессивной, чем Чосон под конец своего существования. — И он писал, — продолжает Юнги, улыбаясь. — Обо всём, так много, постоянно, на занятиях, в перерывах между ними, в комнате, во время отдыха. Десятки исписанных тетрадей, тысячи страниц, не заботясь ни о чём больше, — в речи проскальзывает что-то нежное, как и в выражении лица. Чонгук смотрит на призрака и понимает, что любые проблески эмоций, которые ему удавалось заметить у Юнги до этого — лишь крохи. Сейчас даже постоянно тихий, монотонный, шепелявый голос стал громче, эмоциональнее, а взгляд осознаннее, чем когда-либо. Юнги на краткий миг выглядит живым. — Никто не умел обращаться со словами так, как Джун-а. Под его пером всё приобретало как будто бы больший вес. Любая тема, которую ему хотелось раскрыть, так много граней понятия любви, принятия, грусти и сожалений, — Юнги вздыхает. — Поэзия вдохновляла его, и никакая математика не могла бы заменить этого. Он буквально дышал тем, что писал. У Чонгука нет причин не верить всему услышанному, хотя вряд ли когда-либо испытывал то же, о чём говорит Юнги; да, он любит мотоциклы и всё, что с ними связано, его профессия напрямую связана с отраслью машиностроения, но это — этот трепет в каждом слове, на грани благоговения и искренней, чистой любви и привязанности к своему делу. Нет, Чонгуку неоткуда знать о таком. Он молча наблюдает за тем, как Юнги отворачивается к роялю и смотрит на клавиши с опущенной головой. Рука медленно поднимается и прикасается к ним, заставляя инструмент издать аккорды. Призрак садится удобнее, выпрямляет спину, располагает другую руку в левой части фортепиано и начинает играть. Композиция казалась другой. Такая же лиричная, начинающаяся медленно, но набирающая обороты. Юнги быстро перебирал пальцами выученную последовательность, известную лишь ему одному, без каких-то либо нот на пюпитре. Чонгук не видел, закрыты ли его глаза, поджимает ли он губы или полностью расслаблен, как бывало в большинстве случаев, стоило ему с подоконника наблюдать за профилем призрака. В голове возникало представление тёплой летней ночи, с полной луной, но накрапывающим дождиком. Тревожность и суета прошедшего дня смывалась спокойствием звёздного неба в ожидании чего-то лучшего: лучшей версии себя, своих поступков, ещё не совершённых, но наступающих на пятки, принятия своих ошибок. Кажется, что именно в такую ночь слёзы не пришлось бы прятать за дождём. Последняя нота, и Юнги застывает на месте, не убирая руку с рояля. Чонгук переводит свой взгляд за окно. Сегодня не полнолуние. Он ожидает знакомый голос, имя композитора, чьё произведение только что прозвучало, и странный набор слов про мажоры. Ничего из этого не следует. Юнги нажимает ноту, затем ещё раз и ещё. Ту самую, которая прозвучала последней в композиции. Два раза, три, четыре, он продолжает это делать, не двигаясь и, кажется, снова уставившись в одну точку. Раз. Раз. Раз. Раз. Раз. Через две минуты это начинает действовать на нервы. Чонгук тихо зовёт: — Юнги? — и призрак прекращает. Чонгук молчит первые секунды, пока не напоминает: — Кто это написал? — Я думаю, что Джун-а оставил изначальное название, — говорит Юнги, не оборачиваясь. — Стих «moonchild», — название сказано почти без акцента. — Тебе стоит его прочитать, оно мне нравится. Он не отвечает на изначальный вопрос Чонгука.

Moonchild, you shine When moon rise, it's your time

🎹

Через какое-то время они оба перестают задавать друг другу очевидные вопросы. Например, почему Чонгук стал чаще приходить, оставаться до самого утра и приезжать не под ночь, а почти сразу же, как закончились пары или рабочая смена. Его постоянное место узаконилось на подоконнике, теперь с учебником или конспектами, которые ему нужно повторять перед зачётами. В руках — тетрадь, на коленях — различные чертежи, слева — Юнги, продолжающий играть, играть и играть, без единого намёка на усталость. Иногда за окном вечер переходит в ночь, с меняющейся фазой луны и звёздами ярче, чем когда-либо были в Сеуле, а потом светает, и Чонгук избавляется от дрёмы, вздрагивая. Его спина болит чаще, чем хотелось бы, и на предложение призрака оставаться на диване лишь качает головой, но улыбается. Ему нравится допускать мысль, что так Юнги проявляет заботу, насколько вообще возможно. Разговоры по душам на несколько недель пропадают. Не совсем понятно, с чем это связано, и Чонгук не решается начать первым, боясь, что сунет нос не в своё дело. Тему Намджуна они поднимали ещё раз, через два дня после случившегося, когда руки всё-таки дошли до упомянутого стихотворения «moonchild»; Чонгук сказал, что никогда не читал ничего подобного, откровенного и с таким мастерством использования слов, и несколько произведений из того же сборника оказались ничуть не хуже. Казалось, что в голове у Намджуна был свой особенный,прекрасный мир, который он всеми силами пытался показать другим через письмо. Экземпляр «Mono» теперь стоит на полке и ждёт своего часа, и Чонгук пообещал, что всё расскажет Юнги после прочтения. В некоторые из ночей Юнги тоже писал. Медленно, кропотливо, сидя за роялем с карандашом в руке и пустыми нотными листами перед собой; постоянно нажимал аккорды, записывал отдельные ноты, играл короткие отрывки, но как будто оставался неудовлетворённым полученным. В такие моменты Чонгук не мог заниматься учёбой, потому что сложно было сосредоточить внимание на конспектах, а не на постоянно сменяющихся звуках в двух шагах от подоконника. Непривычно было видеть всплески эмоций у Юнги, признавшего, что он и правда больше не может переживать их так, как раньше, будучи живым. Как будто они притупились или исчезли вовсе, как и всякое понятие эмпатии, хотя прекрасно понимает, когда и где её уместно проявить. Эта маленькая деталь заинтересовала Чонгука больше, чем он полагал: у всех призраков встречается подобный аффект? — Но это не всегда так, — добавил тогда тихо Юнги, чья рука наигрывала тихую мелодию. — Я не думал об этом, пока ты не спросил. Иногда я ничего не чувствую, хотя знаю, что должен быть удивлён или зол, или расстроен, — признался он. — В другой раз я чувствую настолько сильно, что хочу закричать или заплакать, — и его взгляд, полный холодности и отчуждения, направленный прямо на Чонгука, заставил задаться вопросом, о каких именно «разах» ведётся речь. Тишина между ними стала почти терапевтической. Во время шумного отдыха между парами, в загруженные дни на работе с клиентами или не такими уж и частыми сеульскими заездами хотелось оказаться в музыкальной комнате с роялем. С пианистом за ним, всё с такой же копной блондинистых волос и странном наряде прямиком из какой-нибудь рок-оперы про Моцарта. Да, Чонгук смотрел. Да, Чонгуку понравилось. И нет, это никак не связано с его вспыхнувшим интересом к композиторам классической музыки после знакомства с Юнги. В плохие дни, коих было не так много, не хотелось разговаривать. Юнги, кажется, такие моменты ловил своим восьмым чутьём (или сколько их вообще может быть у призрака?) и первые несколько часов продолжал играть, как и всегда, пока Чонгук сидел в телефоне или смотрел в окно. После каждой композиции звучали незнакомые имена и фамилии с названиями произведений, которые всё ещё были не больше, чем набор букв. Чонгук отвлекался и заходил в браузер, чтобы быстро почитать биографию классика и возвращался к Твиттеру. Иногда Юнги первым начинал разговор. В комнате наступала длинная пауза, как будто призраку нужно было время собраться с мыслями и найти храбрость, отворачивался от рояля и спрашивал, как прошёл день. В такие моменты Чонгук получал разрешение выплеснуть весь негатив через ругань и пожаловаться на глупых людей. Многое из сказанного было понятно лишь ему, учитывая реалии, простирающиеся за окном, в том числе и двадцать первый век. Юнги неоткуда было знать про лагающие программы на компьютере, путаницу в бумагах при поставках товара и сломанную коробку передач на мотоцикле у одного из клиентов. Несмотря на это, тот выслушивал до последнего возмущения Чонгука, пока запал не увядал. В один из таких моментов он спросил, что такое мотоцикл, тихо и слегка смущённо, как будто это было чем-то постыдным — признавать такие пробелы в своей голове. Чонгук не понимал, откуда это берётся и всегда пытался объяснить. Велосипед с моторчиком. Википедия говорит, что патент на него получил немец Готтлиб Даймлер в 1885 году. Юнги к тому времени уже был мёртв. Машиностроение 19-го века сильно отличается от нынешнего, поэтому усложнять жизнь призраку ненужной информацией Чонгук не решался, хотя часто забывался и уходил в дебри. Ему нравились машины, работать с ними и разбираться, даже если практики в университете иногда лишали всех нервов. Даже тогда Юнги предпочитал молчать, наблюдать за воодушевлённым Чонгуком, активно жестикулирующим, и кивать, когда это требовалось. Чонгук замолкал, сбито извинялся и переводил тему, не замечая слабой улыбки на губах пианиста и осмысленный взгляд, лишённый привычной холодности. Тема родителей, одна из немногих, которая интересовала Чонгука вопреки странной реакции Юнги при упоминании отца, тоже приходила и уходила. Иногда это были короткие, но нежные воспоминания о матушке, как от неё всегда пахло сырой землёй и цветами: в доме почти всегда стояли гибискусы из сада. — Она любила читать и петь, когда я играл на пианино, — в другие моменты Юнги делился чем-то более откровенным. Казалось, ему была не чужда грусть ностальгии, потерянное чувство в любви к матери, чьи руки больше никогда не погладят по голове, а снизу не донесётся просьба спуститься к ужину. — Из-за неё я полюбил игру так, как никогда не мог себе представить. Мои первые короткие произведения были услышаны ею в гостиной на первом этаже. Она искренне гордилась мной, — он играет на рояле короткую мелодию, видимо, ту самую, заставившую его маму улыбнуться. — Помню, что отец тоже улыбался. Факт королевской крови или какой-либо принадлежности к ней Юнги не объяснял. Было видно, что ему не нравилось об этом говорить, и через какое-то время Чонгук решил, что это уже и не так важно. У Юнги не было детей, линия Мин закончилась на нём, и вряд ли в Корее сейчас бегают потомки ответвлённой королевской династии. Скорее, он просто не мог принять мысль, что разговаривает с возможным наследником престола времён Чосон. Чонгук тут и там вкидывал некоторые факты и о своей жизни, просто чтобы Юнги не чувствовал себя единственным, готовым поделиться личными вещами. Он рассказал, как познакомился с Тэхёном и Минки, как начал увлекаться мотоциклами и машиностроением, как вообще решил поступить на инженерию и продолжить этим заниматься из искреннего интереса и любви. Юнги понимал лишь в общих деталях, но признался, что даже без особых знаний представляет, насколько это трудно, особенно в нынешний век. Чонгук также упомянул своих родителей, как они поддерживали его с самого начала, хоть и были недовольны всеми этими уличными гонками и подобным странным заработком сына, несмотря на довольно крупные суммы выигрышей. — Я потерял год, пока решался, куда поступить и нужно ли мне вообще связывать свою жизнь с машинами, — признался он, пожимая плечами. Тема образования была Юнги знакома, как и груз сомнений, но она была для него чувствительнее, чем для Чонгука. — Мне двадцать шесть, я всё ещё учусь, но хотя бы не сожалею, что поспешил с выбором. Я устроил свою жизнь так, как хотел, и это правда повод гордиться, так что. Он не ждал ничего в ответ от Юнги, довольный уже тем, что узнал о призраке за всё время их знакомства. Было приятно понимать, что они сближаются в собственном темпе, разговаривают только когда им обоим комфортно, и Чонгук успел полюбить тишину. Пробелы заполняют шумные Тэхён с Минки каждую их встречу, нет причин скучать по постоянным беседам. Юнги казался задумчивым, когда начал говорить сквозь тихую мелодию рояля: — Думаю, что я близок к понятию «счастлив за тебя», — признался он. Чонгук фыркнул от смеха из-за подобной формулировки. — У меня не было таких же понимающих родителей. Ну, моя матушка была, но она мало что могла сказать против решений отца, — последовала длинная пауза, в течение которой оставалось только ёрзать и надеяться, что откровения на этом не закончились. Юнги играл неизвестные аккорды. — Меня отправили в Лондонскую школу фортепианного мастерства, через годы мне также удалось посетить консерваторию в Париже. Опыт, который хотели бы испытать многие, кто когда-либо горел игрой на фортепиано. Чонгук впервые слышал об этих школах, и пока Юнги замолкает на минуту, то поспешил почитать об этом в википедии хотя бы мельком. Основатель школы в Лондоне какой-то Муцио Клементи — композитор, дирижер, педагог. Что-то про его необычное исполнительское и педагогическое искусство, снова и снова повторяющееся слово «виртуозность», которое он требовал от учеников. Чонгук читал про непонятные «пятипальцевые упражнения», трели, легато и прочее. Возможно, его необразованность делает из него крайне глупого человека. Его отвлёк Юнги, заметивший хмурость на уткнувшемся в телефон лице. — Ты опять что-то читаешь в своём «Интернете»? — спросил призрак, и Чонгук поднял глаза, кивнув. Он смог объяснить, что такое телефон и Интернет самым смешным и невозможным способом, и вряд ли Юнги всё ещё понимает, что это такое. По крайней мере, ему очевиден факт, что там можно найти абсолютно всё. — И что там пишут? Чонгук потянул короткое «э-э». — «Многие представители Лондонской школы являлись смелыми новаторами в области пианизма, применившими в своих сочинениях помимо пассажей двойные ноты, октавы, аккордовые построения, репетиции и другие приемы, придающие звучанию блеск и разнообразие», — зачитал он вслух выдержку из статьи. — «И сам Клементи, и его ученики — крупные виртуозы начала 19-го века — Крамер, Фильд, Бергер, Кленгель отличались великолепной пальцевой техникой» Чонгук глянул на Юнги, никак не реагирующего на услышанное, и опустил телефон. — Как это было на самом деле? Не всё, что сейчас пишут — является правдой, — на что Юнги пожал плечами. — В Лондоне и правда уделяли огромное внимание исключительно виртуозному мастерству. Мы играли большое количество этюдов и упражнений, развивали силу, ровность, «независимость» и беглость пальцев, — он сыграл какую-то быструю мелодию, за которой Чонгук не смог уследить и скромно прикрыл рот от удивления. — Избегать движений кисти и давления руки, превращать пальцы в маленькие молоточки, — Юнги не скупился на демонстрацию изученного. — Парижская сильно отличалась от Лондонской? — поинтересовался Чонгук. — Да, вообще-то, — кивнул Юнги, улыбнувшись при воспоминании о прошлом. — Но это зависело от того, к какому-то преподавателю ты попадёшь: если он был сторонником Шопена, то я, в целом, мог забыть всё, чему обучался в Лондоне. Шопен находил искусство в свободе рук и гибких движениях кисти, запястья и предплечья. Я не мог поменять преподавателя, поэтому надолго в Парижской не задержался, но это был прекрасный опыт. Оказалось, что Намджун на тот момент обучался в Оксфорде, они случайно столкнулись, когда группа, в которой учился Юнги, посетила Оксфордский университет в рамках смежных пар по классической литературе. Они были всего в часе езды друг от друга, позже — решились на совместное сожительство в небольшой квартире и вступали в мелкие ссоры, как и любые соседи, из-за совместного быта. Намджун не убирал за собой разбросанные листы, ручки и карандаши, и перестал заботиться об оставленных книгах в каждом углу дома, а Юнги часто не давал спать, репетируя сонаты на пианино. По его рассказам было понятно, что те пережитые годы стали показателем их крепкой дружбы и совместного решения вернуться домой после обучения. — Он не хотел возвращаться, — поделился Юнги, качая головой. — По правде говоря, никто из нас не хотел. Как мы могли? Намджун-а наконец-то начал заниматься тем, что ему нравилось, что делало его счастливым, а я смог примириться со своим будущим. Оно не казалось таким уж и ужасным, — вразрез сказанному на лице прослеживалась эмоция, близкая к грусти. Этого было достаточно, чтобы Чонгук понял, что Юнги продолжал врать самому себе. — Что твой… — Чонгук не знал, как правильно подобрать слова. — Твой отец, он… как с этим вяжется отъезд в Англию? — почему Юнги так зол и обижен на него? Сейчас можно видеть лишь отголоски когда-то сильных чувств, но они оба знают, что они всё ещё беспокоят его, даже после смерти. Юнги так и не ответил, стал невербален на следующие сорок минут, уставившись в окно, и Чонгук тогда со вздохом устроился на диване позади, решив почитать скинутый преподавателем материал для ознакомления. Такие моменты перестали его волновать и пугать, было легче просто принять их за странное хобби у призраков — или у Юнги конкретно — и не мешать. Пережить это менее тревожно, чем стимминг с нажатием одной и той же ноты на протяжении нескольких минут. Кажется, это помогало призраку прийти в себя и никак не вредило, стоило ли заострять на этом внимание? Чонгук так не думал. Позже в тот же день Юнги смог наглядно показать пятипальцевое упражнение и сыграть «Ноктюрн номер 20 до-диез минор» Шопена.

🎹

Чонгук был пойман с поличным, когда не подумал закрыть на ноутбуке вкладки, а Минки попросил одолжить его на пару минут. О своей ошибке пришлось вспомнить после громкого вопроса друга из гостиной, в котором было слышно удивление и попытка подразниться: ничего нового. Тэхён оказался к комнате ближе, поэтому присоединился к компании Минки быстрее, чем Чонгук успел дойти и отобрать у них ноутбук. Он появился за спиной парней и с громким вздохом отставил миску с приготовленным попкорном на столик рядом, чтобы схватить технику с чужих колен, не слушая крики друзей. — Подожди, эй, — поспешил Минки, вскочив с дивана и протянув руку к Чонгуку, который грациозно сделал шаг назад и продолжил закрывать вкладки браузера с надутым выражением лица. — Гук-а, — смеётся он. — Я ничего такого не имел в виду! Просто интересно, когда ты начал слушать Шуберта, а не сравнивать цены двигателей для своей Харли с тридцати разных сайтов, — сзади Тэхён издал звук, похожий на хрюканье, потому что ему было знакома эта ситуация точно так же. Чонгук надулся и нахмурился ещё сильнее, игнорируя Минки. Перед глазами появилась поисковая строка Naver, и он молча отдал ноутбук обратно. — Ты из-за этого пропадаешь уже какой месяц? — интересуется Тэхён с дивана. Он уступает место плюхающемуся Минки, пристраивается рядом, чтобы было удобно заглядывать в экран, и наблюдает за вздыхающим Чонгуком, который присаживается с другой стороны. Миска с попкорном оказывается у него на коленях. Он тут же шлёпает по руке, крадущейся к закуске, под недовольное «эй!». — Да, Чонгук-а, — поддакивает Минки, морщась от боли. — Если бы ты сказал, что записался в музыкальную школу, то никаких лишних вопросов бы не было, — и начинает что-то печатать, отвлекаясь. — Это не так, — тихо отвечает Чонгук. — Никуда я не записывался, это просто было из интереса, — бурчит себе под нос, зная, что Тэхён не сводит с него глаз. Тэхён понимающе мычит на сказанное, хотя по нему видно, что он нихрена не верит этому. Минки подталкивает его плечом, чтобы тот продолжил расспрос. Чонгук был готов к этому, причём намного раньше, хотя эти двое привыкли быть настолько вежливыми, насколько вообще возможно, исключая подколки и передразнивания. Они дали время рассказать всё самому, делали вид, что отсутствие Чонгука их совсем не беспокоит, и они всё прекрасно понимают: у каждого есть своя личная жизнь. Чонгук любит сначала собираться с мыслями, прежде чем поделиться какой-то новостью, просто раньше это не занимало почти три месяца. Чонгук сам не до конца понимал, как он мог тянуть так долго, хотя и сравнивать свои встречи с призраком в особняке с чем-либо другим невозможно. В лучшем случае ему понадобились годы, чтобы найти кроху храбрости рассказать о чём-то подобном. Через минуту Минки бы звонил в психбольницу с просьбой приехать. — Может быть дело в другом… — заговорщицки и с ухмылкой тянет Тэхён, наклоняясь в сторону Чонгука. Он не удерживает равновесие и почти падает на ноутбук, и Минки пихает его локтем. — Ауч, не толкайся! — тут же громко восклицает и пихает в ответ. — Это ты не разваливайся, дурень, а ну уйди, — Тэхёну прилетает вбок, и ему приходится принять сидячее положение, поглаживая место удара. Он недовольно зыркает на Минки. — Так вот, — продолжает тянуть Тэ, поглядывая в сторону Чонгука, который косит на него взгляд и продолжает спокойно закидывать попкорн себе в рот. — Не мог ли этот «интерес» возникнуть не из-за чего-то, а из-за кого-то?.. М? И этот всезнающий взгляд заставляет Чонгука сморщить лицо и тут же мотнуть головой. С губ слетает смешок. — Что? — неверяще восклицает он, фыркая. Абсурд. Только Тэхёну могло прийти такое в голову. — Если бы у меня кто-то появился, я бы давно об этом сказал. Я не умею прятать такие вещи, разве вы не знаете? — и смотрит на парней в ожидании согласия. Минки пожимает плечами, отвечая двояко, а Тэхён откидывается на спинку дивана с громким мычанием — он превращается в маленького озорника. Чонгук знает, что они знают об этой стороне его личности. Он никогда не умел скрывать даже лёгкую симпатию к человеку, а уж тем более романтическую влюблённость. Превращается в маленького навязчивого щенка золотого ретривера, борется со своими чувствами, не очень-то и скрываясь, и обычно даже не нужно никому говорить, чтобы все в окружении знали: Чонгук влюблён. Это просто всегда написано на его лице, прослеживается в его поведении и то, как он говорит о человеке. Тэхён дразнится, что никогда и ни у кого не видел такие глаза-сердечки, как у Чонгука. Чонгук, конечно, всё отрицает. И, ко всему прочему, не хочется даже думать о возможности какой-то там симпатии к Юнги, потому что Чонгук решил узнать чуть больше о музыке. Музыка — это интересно, игра на рояле — это интересно, и Юнги не единственная причина. Движущая сила, но всё же. — Чонгук-а, ты никогда раньше не увлекался классической музыкой, — напоминает Тэхён, налегая на плечо занятого Минки. Чонгук хмурится, спеша оправдаться, но ему не позволяют. — Я имею в виду, это отлично, если ты решил развиваться или научиться играть на пианино, — поспешно добавляет он, ловя взгляд друга. — И на твоих полках появились сборники какого-то Ким Намджуна, — решает упомянуть следом и показывает рукой на шкаф, в котором стоят купленные книги и «Mono». — Я погуглил, кто он такой, и, чувак, ты никогда не интересовался исторической литературой, какими-то очерками про искусство и, что там, элегиями? — Тэхён поднимает брови в неверии, как будто выучил этого слово только вчера. Чонгук играет желваками и цокает. Он отводит взгляд на упомянутый шкаф, замечая там корешок «Mono», и жуёт попкорн. — Все мы иногда находим какие-то новые интересы и хобби, что в этом такого? — бормочет он в оправдание. — Когда ты накупил себе пряжу и начал вязать эти цветастые шарфы, то мы тебе и слова не сказали, — напоминает о гиперфиксации Тэхёна двухлетней давности. На самом деле, это было хорошо. Не то, что могло стоять в списке «10 Вещей Которые Ким Тэхён Сделает Ради Краша», но шарфы были тёплыми и мягкими, и даже мама Чонгука до сих пор пользуется одним. — Да, — быстро соглашается Тэхён, кивая. У него нет причин стыдиться, сейчас он великолепно вяжет и справляется со стрессом в особо тяжёлые дни. — Потому что Ана вела канал про вязание, и мне нужно было впечатлить её и найти общие темы для разговоров. В этом и вопрос: кто тебя сподвиг на изучение классической музыки и литературы? — Или это просто друг? — добавляет Минки, поднимая голову и смотря на Чонгука. — Наверное, этот человек действительно много значит, если ты даже открыл учебник по сольфеджио, — он выделяет последнее слово, как будто именно сольфеджио — граница, и хуже уже некуда. Тэхён рядом издаёт драматичный ахуй и берётся за сердце. — Боже, что дальше? Начнёшь учить древнегреческий?! — восклицает он, делая вид, что падает в обморок. Минки закатывает глаза и вздыхает, и Чонгук прячет улыбку за смешком. — Мы потеряли нашего Чонгук-и навсегда. Чонгук не понимает, что плохого в древнегреческом, но что плохого в сольфеджио — вполне, после часа попыток разобраться. Он сплёвывает шелуху в миску и потирает устало глаза; осознаёт, что имеют в виду парни, но это ведь никак не относится к нему и Юнги как-либо. Ему незачем привлекать внимание призрака, вряд ли в какой-то момент вообще сумеет блеснуть своими знаниями о Моцарте перед человеком, который жил в одном веке с ним и другими великими композиторами, и им есть о чём поговорить почти каждую встречу. Конечно, тот факт, что они не говорят — это о другом; Чонгук уважает желание Юнги помолчать или не упомянуть лишний раз личное. Чонгук хочет знать о другом: почему призрак может часами заполнять пустые нотные листы, сочиняя что-то своё, по какой причине он играет без остановки, как будто в этот момент живёт только музыкой, рождающейся роялем под его пальцами, как нажатие клавиш в определённой последовательности заставляет испытывать сильные чувства и понимать, что композитор хотел передать через свой этюд или ноктюрн. Чонгук хочет узнать, что такого во всём этом — рояле, музыке, сочинительстве, исполнении — что даже в последние мгновения своей жизни Юнги провёл в комнате музицирования особняка. Чонгук испытывает необъяснимую жажду узнать самого Юнги. — Это ведь другое, — пытается ещё раз объясниться, поглядывая на Минки и Тэхёна с поднятыми в вопросе бровями. — Я могу интересоваться человеком без романтических чувств… — на его лице, возможно, мелькает искреннее беспокойство или даже страх; произносит эти слова больше для того, чтобы успокоить себя, а не друзей. Тэхён смещается на диване, увидев то, насколько Чонгук взволнован, и спешит успокоить его: — Конечно, Гук-а, — мягко, понимающе, — ты можешь, и это великолепно. Мы рады, что ты нашёл друга, который помог тебе найти новые интересы, — и пихает Минки вбок, который спешит покивать в согласии. — Да, чувак, не беспокойся об этом сильно. Примерно так же я начал играть в шахматы, так что забей. Чонгук выдавливает из себя улыбку и отворачивается; парни затихают, решив дать ему время для размышлений. Через пару минут Минки закрывает ноутбук и отдаёт обратно, похлопав друга по плечу в знак поддержки. Он уходит на кухню за бутылкой газировки, а Тэхён подсаживается ближе к Чонгуку и никак не комментирует задумчивость на его лице, потеряв ранний запал озорства и передразниваний. Чонгук бездумно перебирает не лопнувшие зёрна попкорна в миске. — Я не могу влюбиться в него, — тихо шепчет он, как секрет, и знает, что Тэхён поймёт, о чём идёт речь. — Я имею в виду, это даже не рассматривается как вариант, — уверенно, но на лице сведённые к переносице брови и опущенные уголки губ. — Это абсурд, — повторяет то, о чём уже думал ранее. — Тогда тебе не нужно задумываться об этом, Чонгук, — отвечает Тэ, сжимая руку друга в своей, выражая необходимое понимание. — Просто общайся с ним, как и раньше. Так вот, Чонгук задумывается. Он думает над этим весь вечер, пока парни не уходят, пообещав списаться, и пока преодолевает весь путь до особняка часом позже, когда на часах уже за одиннадцать вечера. В руках сжимает тонкую папку с распечатанными листами, поднимаясь по старой лестнице на второй этаж, сразу же садится на подоконник и говорит в пустоту чужое имя. Он не вздрагивает при виде вспыхнувшего канделябра, изменившейся вмиг разрушенной временем комнаты и появившейся фигуры на маленьком диванчике у стены. Юнги встречает его со слабым интересом на лице, вряд ли способный на выражение своих эмоций ещё сильней. — Ты сегодня поздно, — комментирует он, глядя на пристроившегося поудобнее гостя, который неоднозначно пожимает плечами. — Что-то случилось? — интересуется следом, не из вежливости, а из любопытства. Некоторое время назад он сказал, что не привык задавать пустые вопросы, если не имеет это в виду. Чонгук считает его прямолинейность в характере довольно милой чертой, и она никогда не превращалась в грубость или оскорбление. Юнги просто говорит то, что думает, и вряд ли у призрака вообще осталось время на притворство и подхалимство. И уж точно не перед Чонгуком. Вопрос остаётся без ответа. Пианист молча наблюдает за тем, как к нему подсаживаются рядом на диване и протягивают папку с сомнительным содержимым. Чонгук не знает, как правильно охарактеризовать его эмоции, но спешит объясниться, когда между ними повисает неловкое молчание. — Я поискал некоторых композиторов, которые популярны в нынешнее время, — на этих словах Юнги выпрямляется и смотрит только на папку. — Я имею в виду, тут есть кое-кто и из двадцатого века, Дебюсси и Рахманинов, и, эм, Морис Равель, я думаю? — он смутно помнит их имена, но искренне пытался найти и немецких, и французский, и русских, даже кто-то из Италии попадался. Это заняло не так много времени, как можно подумать. Ему стоило открыть несколько вкладок, где перечислялись фамилии композиторов двадцатого века, найти пару их произведений, самых популярных, и распечатать ноты. Всего несколько часов работы после университета, и вуаля. Он сможет познакомить Юнги с классической музыкой, которая ушла вперёд после его смерти. — Тут есть те, кто сейчас очень популярен в наше время, — продолжает с большим энтузиазмом рассказывать Чонгук. — Ханс Циммер, например, написал музыку к огромному количеству фильмов, которые стали классикой кинематографа, или Джон Уильямс! О, он написал композицию к «Гарри Поттеру» и «Звёздным Войнам», а еще, — он слегка запинается, его речь быстрая и сбивчивая, рука активно жестикулирует в такт словам. — Мне очень понравился Людовико Эйнауди, я в восторге от фильма «1+1», так что тут тоже есть пару его песен… — хмурится, активно перебирая в голове то, что ещё может упомянуть. — Тут есть музыка Дзё Хисаиси, я не знаю, нравится ли тебе такое, но он написал кучу всего к аниме Хаяо Миядзаки. Ты должен посмотреть «Мой сосед Тоторо», я что-нибудь придумаю и покажу тебе… Чонгук задумывается и тянет тихое «м-м-м», а потом считает, что легче открыть папку и быстро пролистать, чтобы вспомнить, что ещё он пропустил. Он не замечает взгляда Юнги до тех пор, пока через минуту тот не пододвигается ближе, привлекая внимание. Чонгуку вскидывает голову, на губах застыл вопрос, который так и остаётся неозвученным. Призрак перед ним смотрит на раскрытую папку с приоткрытым ртом, сжатыми в кулак руками и слезящимися глазами. Выражение лица, полное удивления, благодарности и обожания, словно Чонгук держит в руках не распечатанные за пару минут на принтере листы, а красный алмаз в несколько карат. Чонгук произносит тихое «о», не зная, как реагировать на подобную реакцию и прикованный к папке взгляд. В его планах не было доводить Юнги до слёз, до этого момента он думал, что это вообще невозможно. — Юнги? — спрашивает с беспокойством в голосе Чонгук. — Почему ты… извини, я сказал что-то не то? — поспешно интересуется следом. — Я подумал, что ты хотел бы… всё нормально, если ты против, я не заставляю играть тебя что-то, это просто, — он облизывает губы, паника накатывает постепенно. — Я подумал, что было бы круто, знай ты что-то… что ты мог пропустить… Юнги ловит взгляд Чонгука, и они оба застывают на несколько секунд, пока призрак не начинает часто-часто моргать. Он медленно подносит руку к лицу и стирает слезу со щеки, обращая внимание на мокрые подушечки пальцев. На его лице читается непонимание через нахмуренные брови. Чонгук думает, что тот удивлён подобной ярко выраженной реакцией не меньше, но ничего не говорит. Юнги облизывает губы, вытирает ладонь об штанину и снова смотрит на притихшего гостя. Чонгук может заметить слегка покрасневшие глаза призрака, что придаёт мертвенно-бледному лицу более оживлённый вид. Он чувствует, как что-то сжимается в груди при взгляде на пианиста, который выглядит потерянным, и сам путается в словах. — Я не хотел, — говорит Юнги, промаргиваясь. Он звучит безэмоционально, голос даже не дрогнул. — Извини за это… я полагаю, — Чонгук заставил его плакать, чёрт возьми? Просто распечатав для него пару листов музыки? — Всё, что ты говорил, это, ах–это восхитительно, — ему приходится постараться, чтобы найти подходящие слова. Чонгук видит, как он борется с самим собой, всё ещё сбитый с толку. — Спасибо, эм, я–я посмотрю всё, что ты собрал, — теперь он выглядит более смущённым, отводит взгляд в сторону и играет с пальцами на своих коленках. — Никогда не думал, что смогу увидеть что-то из этого времени, — тише, словно раскрывает секрет, договаривает Юнги. Чонгук смотрит на его профиль и как-то слегка бездумно кивает. Он отвлечён мягкими контурами лица призрака, только сейчас подмечая округлые черты, нос кнопкой и бледно-розовые поджатые губы. Его блондинистые волосы скрывают глаза, но Чонгук знает, что они направлены в сторону шкафа в углу, потому что это не то, что Юнги привык делать — смотреть в глаза при разговоре. Грустно слышать нечто подобное, даже если призрак смирился с действительностью: быть на века забытым в этой комнате. Ему неизвестно ничего, что происходит за пределами особняка, как меняется мир, люди в нём, что появляется и становится частью жизни, а что забывается навсегда. Как развивается музыка, литература, кинематограф, искусство? Откуда Юнги знать, что такое неоклассицизм, компьютер или телефон, историю своей страны и ужасы мировых войн? Юнги — вырванный кусок из девятнадцатого столетия, запертый в комнате с роялем и окном на улицу, где не меняется ничего, что было бы для него важно знать. Он был тронут такой обычной вещью, на которую Чонгук потратил два часа своей жизни, и прикасается к этой папке так, будто не держал в руках ничего драгоценнее. — Спасибо, — снова повторяет Юнги, и Чонгук почти пропускает это мимо ушей,увлечённый разглядыванием чужих длинных, бледных пальцев, касавшихся нотных листов. Призрак перелистывает их неспешно, как будто вчитывается в каждую композицию. — Спасибо, Чонгук-а, — и имя, слетевшее с губ, заставляет Чонгука моргнуть, выдержав взгляд на себе. Это первый раз, когда Юнги обращается к нему по имени: тихо, растягивая гласные и с приподнятыми уголками губ, стирающими привычную холодность и безэмоциональность. Кажется, в слово «спасибо» вложено больше, чем простая благодарность, но Чонгук не может на этот раз прочитать между строк и уловить что-то ещё. Он смотрит на Юнги; собственное имя ещё никогда не звучало наравне с тем же искусством, рождающимся под пальцами пианиста. Так вот, Чонгук задумывается.

🎹

Около трёх часов ночи приходит гениальная, по скромному мнению Чонгука, идея. Ему скучно, листать социальные сети после двух часов тоже надоело, и хоть Юнги кажется очень занятым, судя по тому, как он продолжает играть что-то из новенького, обращаясь с папкой нотных листов аккуратнее, чем с драгоценностью, хочется отвлечь его внимание и поговорить хоть о чём-нибудь. В телефоне открывается первый попавшийся сайт с названием «100 вопросов, чтобы узнать друг друга получше», и глаза тут же пробегаются по предложенным вопросам, которые могли бы подойти для человека, который давно умер и вряд ли ответит на: «как ты обычно проводишь свой день?». Чонгук знает, как Юнги проводит свой день, вечер, ночь и даже утро. «Что неожиданного с тобой произошло сегодня?» «Год без общения или без интернета?» Да, вряд ли для Юнги это будет вообще иметь какой-то смысл. К тому же, Интернет в его понимании — огромная неосязаемая библиотека, запертая в ящиках (компьютере) и тонких коробочках (телефоне). Начать, наверное, стоит с чего-то лёгкого, незамысловатого, но не поверхностного… — Какой у тебя любимый цвет? — достаточно громко, чтобы было слышно за игрой рояля, спрашивает Чонгук. Музыка прекращается, спина за инструментом выпрямляется, и требуется ещё секунды три, чтобы Юнги обернулся к нему с самым беспристрастным лицом, которое только можно было увидеть, и Чонгук медленно наблюдает, как его бровь изящно выгибается в вопросе. — Ты серьёзно? — убийственный взгляд, разрушающий всю чонгуковскую уверенность. Он закатывает глаза и пожимает плечами, следующие слова звучат немного обиженно, и он дуется, смотря на призрака. — Нам надо как-то скрасить время, и если ты потерял ему счёт, то дай хотя бы мне не умереть со скуки, — аргументирует Чонгук. — К тому же, что плохого в том, чтобы сказать свой любимый цвет? Пауза, после которой звучит незаинтересованное: — Синий. Чонгук улыбается в ответ, чувствует прилив счастья, когда понимает, что Юнги отвлёкся от рояля и без энтузиазма, но всё равно поддержал его детскую глупость в «10 вопросов». — Круто, — отвечает он. — У меня фиолетовый, — и видит, как Юнги кивает. Это не даёт примерно никакой информации, однако становится приятно от такой мелочи. Чонгук разваливается на диванчике, подносит к лицу телефон и быстро читает пару вопросов, разбитых по блокам для удобства. Избегать темы семьи — правило номер один, всё остальное не совсем понятно, находится ли под запретом или чем-то неудобным. Юнги не возвращается к роялю, наблюдает молча за Чонгуком и ждёт, пока тот закончит начатое. — Какую самую странную или безумную вещь ты делал в своей жизни? — вылавливает кое-что интересное из списка, и параллельно сам пытается вспомнить, что могло сделать его младшее «я» самого безбашенного. Призрак тоже выглядит так, будто задумывается на какое-то время. Было ли это что-то из университетских годов? Или затрагивало время ещё до отъезда в Европу? Интересно, насколько сильно отличались развлечения в университете в Англии девятнадцатого века и в Сеуле в двадцать первом; подростки — это подростки, независимо от страны, и если парни не разрисовывали своим спящим соседям лица ручкой, то в чём было всё веселье? — Это не то, в чём мне комфортно признаваться, — тянет Юнги, морща нос: от неприятного воспоминания? — Под безумной я, скорее всего, выберу свой первый и последний опыт курения каннабиса, когда мне было около двадцати одного, а странная — мой приятель уговорил меня искупаться в фонтане кампуса после сданного экзамена. — О, — тихо произносит Чонгук, моргая на смущённого откровениями Юнги. — Это… кхм, по крайней мере ты не подкладывал сгнивший банан другу в кровать, — он пожимает плечами в оправдание на вопросительный взгляд. — Что? Ты когда-нибудь раздавливал это чёрное нечто, от которого ещё и воняло? — он морщит нос только от напоминания, как его знакомый решил повернуться на другой бок в своей постели. Ему не стоило этого делать. — Фонтан кампуса нельзя было назвать чистым, и нам всё равно пришлось потом принимать долгий душ, чтобы от нас перестало пахнуть болотом, — рассказывает Юнги со вздохом, полным сожаления. — Тебе не стоит переживать о своём опыте с наркотиками, и всё такое, — решает прокомментировать и эту маленькую деталь Чонгук. — Я имею в виду, никто никого не оправдывает, просто… в сравнении со всей этой историей с опиумом в Англии примерно в те же годы? — он не уверен, что попадает в нужное время, но призрак понимающе кивает. — Каннабис сейчас даже легализован в нескольких странах. Хотя это всё ещё очень сомнительное развлечение, — тише добавляет Чонгук, решившись выразить своё мнение. Юнги смотрит на него с наклонённой вправо головой, и в плечах больше не видно того напряжения, как ранее; возможно, он слишком переживал из-за реакции на такую неоднозначную тему. Чонгук в любом случае здесь не для того, чтобы осуждать — этот человек мёртв, разве его вообще можно винить за поступки прошлого? — Я не знаю, что можно считать за «странное», но я пробовал сушёных тараканов? — неуверенно делится своим ответом Чонгук. Юнги строит гримасу, которая вызывает короткий смех. — Это было не так плохо! — восклицает следом. Юнги, кажется, не верит ему и хочет задать сотню уточняющих вопросов, но проглатывает услышанное молча. — В ваше время вряд ли такое считалось за деликатесами, но это ты ещё не слышал про «коронавирус» и что здесь происходило два-три года назад, — невозможно погрузить другого человека во все беды, произошедшие с миром и Кореей конкретно за сотню лет. Некоторые вещи, будь он на месте призрака, ему бы не хотелось знать вообще, даже если бы имелась такая возможность: что кто-то съел летучую мышь и погрузил целый мир в хаос, например. Какой страх может испытать Юнги, живший в девятнадцатом веке, при словах, что человечество добровольно идёт к тому, чтобы быть порабощенным роботами и машинами? Для тех времён это казалось далёким будущим, летающие машины и всё прочее, а Чонгуку приходится с этим уживаться здесь и сейчас. В этой комнате столкнулись две разные эпохи, где Чонгук был знаком с обеими, а Юнги—только с той, в которой имел возможность жить. — Дайвинг, думаю, был самым «сумасшедшим», что я делал, — говорит Чонгук, прогоняя свои рассуждения и ловя мало заинтересованный взгляд пианиста. — Это подводное плавание со специальным снаряжением, — уточняет для него. — Прыжки с парашютом я бы тоже мог отнести сюда. Это было глупой идеей Минки, на которую он уговорил Чонгука и своего одногруппника, потому что шило в заднице не даёт спокойно спать по ночам. Наплёл какую-то чушь про «живём один раз» и «будет что вспоминать в старости», забыв добавить «если вообще доживём до неё после такого». Всё прошло удачно, конечно, спасибо кому бы то ни было, что Чонгук сидит сейчас здесь и дышит, наслаждаясь жизнью в компании мёртвого человека. Голосок в голове говорит, что, возможно, когда-нибудь следует повторить. Иногда кажется, что жить без адреналина уже не так весело и интересно, а к заездам на мотоциклах привыкаешь. — Хорошо, это, наверное, я догадываюсь, — говорит Чонгук больше для себя, выбрав следующий вопрос для беседы. — Кто знает тебя лучше всех? — скорее всего, это Намджун. Чонгук видит, как Юнги со слабой улыбкой мотает головой. — Ты не удивишься, что это был Джун-а, — признаётся беззаботно призрак. — Кроме него я могу лишь упомянуть ещё своего хёна. Мы втроём были близки друг с другом, насколько это вообще возможно, — его тон становится мягче, слышна присущая ему шепелявость, когда с губ слетает упоминание «хёна». Чонгук с любопытством смотрит, надеясь на некоторое пояснения. — Хён? — Юнги кивает на уточнение. — Джин-хён мой друг детства, познакомил его с Джун-а, когда мы вернулись в Чосон, — делится он. — Я поддерживал с хёном общение всё время, что учился, а он оставался здесь. Они оба нашли общий язык так быстро, возможно, умение Намджуна использовать слова пригождались ему не только в поэзии. — Тихий смешок вызывает на лице Чонгука улыбку. — Когда я думаю об этом сейчас, то понимаю, что мы все не оправдали ожиданий родителей. Озвученный факт не прикрепляется какой-либо эмоцией, кроме очевидного смирения или безразличия. Как будто это очевидно было ещё в то время, когда Юнги не задумывался об этом — да, он расстроит своих родителей сделанным выбором и вернётся в Чосон не таким идеальным сыном, которого ожидал его отец. Другой вопрос, на который Чонгуку неоткуда знать ответ— чего вообще ожидал Мин Воншик от своего ребёнка? — Я понимаю насчёт Намджун-щи, но чего не оправдал Джин-щи? — из чистого интереса спрашивает Чонгук, готовый к тому, что не получит ответ. Это не его история, в конце концов, он даже не знает хёна Юнги, а с другой стороны имеет ли это вообще смысл — ворошить прошлое уже давно мёртвого человека. Так, как Чонгук продолжает ворошить прошлое Юнги. — Его отец был врачом, — объясняет призрак. — Средний класс, как считалось у нас; ниже янбан, но выше санмин, — Чонгук вопросительно поднимает бровь, спрашивая «и что такого?»— Джин-хён поступил в мухаки и сдал экзамен, став мубаном. Очевидно, что связал всю свою дальнейшую жизнь с армией, и его отец был недоволен, — пауза. — Горд, но недоволен. — Разве это правильно? — Чонгук морщит нос, не понимая, на чём строится вся проблематика. — В то время быть в армии было престижнее, чем медицина, хотя это абсолютно неправильная логика, — Юнги понимающе кивает, соглашаясь со сказанным, и всё равно пожимает плечами. Его уже не волнуют подобные размышления «это лучше, а то хуже». — И их семья наверняка получила больше авторитета благодаря Джин-щи. — Да, — говорит пианист. — И Кимы закончили своё семейное дело как врачи. Джин-хён был единственным сыном. О, думает Чонгук и тушуется. Тогда, возможно, это действительно имело огромный смысл для семей в то время. Этот Джин, кем бы он ни был, вызывает толику уважения, хотя является не более, чем размытым образом с чужих слов. Пойти против отца и поступить на такую уважаемую должность во времена Чосона — этот человек должен был быть умным и смелым; Юнги держал подле себя прекрасных людей. — У меня это мама, — тихо признаётся Чонгук. — Тоже довольно очевидно. Она всегда поддерживала меня, сколько я себя помню, и между нами почти нет тем, которые мы могли бы избегать. — Его родители всегда были для него авторитетом, примером, как воспитывать своего ребёнка и относится к нему со всей любовью и заботой, и в то же время находить время друг для друга; отец и мама до сих пор находятся в практически здоровых отношениях и умеют решать проблемы разговорами, а не ссорами. — Она знает обо мне почти всё, начиная от первой драки за школой, украденной конфетой в детсаде, первом неудачном сексуальном опыте и почему мой друг поставил у меня на шее засос, когда нам было по пятнадцать лет, — он смеётся, вспоминая, как мама посмотрела на него с округлёнными от удивления глазами после ночёвки у друзей, еле сдержав матные ругательства. Да, Чонгук тогда признался, потому что знал, что мама скорее посмеётся вместе с ним, сделав из этого шутку на следующие пять лет, чем накричит. Даже если засос был от другого мальчика. Юнги отвечает с приподнятыми уголками губ, с искренностью: — Я правда рад это слышать. Она хорошая матушка, — и только после этого до Чонгука доходит, что родители для призрака лишь смутные воспоминания: они всегда будут упоминаться в прошедшем времени. Испытывает ли Юнги скорбь по ним? Грусть от мысли, что все дорогие ему люди — мертвы, и он единственный, кто несёт память о них. Сейчас призрак не в состоянии пропустить через себя всю палитру человеческих эмоций, как бы не хотел. Ему это неподвластно. Чонгук откашливается и отводит глаза, не выдержав мёртвый взгляд в свою сторону, и зачитывает следующий вопрос: — Идеальный брак или карьера? — они перешли на альтернативные вопросы «или», и тут вряд ли придётся долго думать или рассуждать. Стоит только посмотреть на пианиста, как тот ровным тоном отвечает: — Карьера, — и это вызывает искреннее удивление. Юнги, выросший среди ценностей Чосона, выбирает не продолжение своей фамилии, а карьеру? — Я не добился ни того, ни другого в любом случае, — добавляет он следом и машет рукой в сторону. — Во время жизни в Европе многие спешили сначала стать кем-то, а брак планировали ближе к тридцати. Пришлось позаимствовать их идеологию, которая пришлась мне по вкусу больше, чем родного государства. Чонгук медленно кивает, думает, что понимает, о чём идёт речь. Это несравнимо с нынешним укладом и взглядами на брак, его поколение более свободолюбивое и придерживается того же мнения — стать кем-то, чтобы потом с уверенностью устраивать жизнь с партнёром и детьми. В Чосоне девушек выдавали безумно рано, в четырнадцать лет, и не хочется даже думать о таком ужасе сейчас, в двадцать первом веке. Юнги мог жениться на маленькой девочке? От одной только мысли корёжит. — Я тоже выберу карьеру, — отвечает Чонгук. — Никогда не думал о своём «идеальном браке» в будущем, но пока это не то, чего мне хочется. Твоё любимое животное? Юнги закрывает глаза и вздыхает (как будто ему нужно это делать), выглядя так, будто не верит, что вопросы могут с такой полярностью меняться от серьёзного к несерьёзному. — Кошки, — всё же отвечает он. Чонгук кивает, принимая ответ и считая его удовлетворяющим. — Я люблю всех животных, но очень хотелось бы завести большую собаку, — признаётся тихо. — Добермана, может быть. Такая крутая порода! — и Юнги просто проглатывает информацию: вряд ли он знает, как они выглядят и что из себя представляет. — Их вывели в Германии, в конце девятнадцатого века, возможно, ты застал?.. — призрак мотает головой. — О, ну, тогда просто поверь мне на слово. Чонгук каждый раз чувствует вину, говоря о чём-то, с чем Юнги не успел познакомиться. С другой стороны,откуда ему было знать, что первый мотоцикл создали всего лишь спустя шесть лет после его смерти? — Тебе правда не странно, когда я упоминаю вещи, которые ты знать не знаешь? — решает тихо поинтересоваться он, кусая губы. — Иногда мы не понимаем даже друг друга из-за разницы в разговорном хангыле, а уж чего говорить про дайвинг или мою сломанную рисоварку. Юнги перекидывает ногу на ногу, обхватывает колено скреплёнными в замок руками и издаёт звук, втягивая звук между зубами, дёргая головой в сторону. Не кажется, что его мучает подобный вопрос, обычно он просто ждёт объяснения, если Чонгук что-то упомянет, или наглядной картинки с телефона. Никогда не было заметно, что он раздосадован этим или злится — безразличие мелькало гораздо чаще. — Мне несложно предположить, почему ты волнуешься о таком, — отвечает Юнги. — Ты кажешься человеком, который очень заботится о других, и я могу уверить тебя, что узнавать о каких-то вещах — интересно, особенно если в это время вы считаете их бытовыми. Ничего из этого не влияет на мою жизнь давным-давно, и не повлияет в будущем, — и снова взгляд, направленный на Чонгука, но одновременно с этим сквозь него. Но Чонгук… хочет. Хочет, чтобы его глупые рассказы про сломанный аппарат оплаты на работе влияли на Юнги; как он поскользнулся на пролитом масле во время готовки, потому что Тэхён — маленькое бедствие на кухне; чтобы перегоревшая в ванне лампочка, замены которой не нашлось в закромах квартиры, вызвала такое же возмущение, как и Чонгука вечером воскресенья; чтобы его смех подхватывали при пересказе утренней программы на телевизоре с популярным актёром; чтобы Юнги хотел попробовать остро-кислую курочку из нового открывшегося ресторана напротив учебного корпуса; чтобы хоть раз Чонгук перестал держать в голове мысль о невозможности выйти из этого особняка на улицу поздно ночью, в полную тишину от города и свежий воздух. Он мог бы показать Юнги свою Харли, спрятанную у забора в высокой траве. Сложно объяснить, откуда берётся такое желание, и оно даже не имеет смысла: Чонгук итак единственный, кто составляет компанию мёртвому пианисту, и он даже никогда не спрашивал, в порядке ли тот с этим. Он не может втянуть Юнги в свою жизнь: в жизнь человека, который действительно живёт, а не является частью далёкого прошлого. Как бы вся эта штука с призраками не работала. Чонгук хочет, но без ясного понимания, что его желания значат. — Но я не хочу, чтобы моя прожитая жизнь влияла на твою нынешнюю, — добавляет неожиданно Юнги в момент тишины между ними. Он смотрит прямо в глаза, и неживой взгляд встречается с непонимающим. — Ты не замечаешь, как запираешь себя в этой комнате так же, как здесь заперт я, и мне не хочется думать, что из-за меня тебе приходится пропускать свою жизнь снаружи. Твои друзья не знают обо мне, не так ли? — риторический вопрос, на который Чонгук даже не ищет оправданий. Конечно, он не может им рассказать о реально существующем призраке. — Почему бы тебе не уделить им своё время, нежели приезжать сюда почти каждый день и слушать мертвеца? — Мои приезды к тебе никак не ограничивают мою повседневную жизнь, — моментально возмущается Чонгук, блокируя телефон и убирая в карман. Он потирает руки друг об друга и нервно убирает прядь волос за ухо. — Я всё ещё работаю и учусь, соглашаюсь на заезды, независимо от денег за выигрыш, и мои друзья не жалуются, что я не уделяю им достаточно внимания, — вмиг появляется желание заставить Юнги поменять своё мнение насчёт происходящего, уверить, что ни о каком «заперт в этой комнате» не идёт и речи. — Я недавно говорил со своими родителями, сходил в зал и… — он запинается и не может сказать, когда именно речь превратилась в сумбур из скачущих в голове мыслей, ему даже приходится сбавить громкость: что его задело настолько сильно из слов призрака? — Всё не так, как ты думаешь… — Ты не должен так привязываться к призраку, — в тоне Юнги появляется сталь, которую раньше никогда не было слышно. Чонгук резко закрывает свой рот. — Прошло уже несколько месяцев, и я благодарен, что ты приезжаешь и скрашиваешь мои вечера и ночи, но в действительно для меня это мало что значит. Чонгук хмурится, сжимает руки в кулаки и моргает, осматривая комнату, только бы не смотреть на пианиста. За окном всё ещё неполная луна. Он сглатывает и мотает головой, с губ срывается смешок, полный непонимания. К чему это сказано? — Кто сказал, что я привязываюсь? — в данных обстоятельствах вопрос больше похож на тот, что задаёт маленький ребёнок своей матери. Почему небо голубое? Чонгук знает, почему оно голубое. Он знает, о чём говорит Юнги. — С тобой интересно разговаривать, я могу столько всего узнать о прошлом, и мне нравится, как ты играешь на фортепиано, — нервно перечисляет Чонгук, его глаза бегают туда-сюда, ни за что не цепляясь, пока он не опускает их в пол. Почему тут нет ворсистого ковра?.. Он знает, что Юнги прожигает его макушку, чувствует почти на физическом уровне. Голова резко начинает чесаться, а во рту пересыхает. Чувство, будто тебя поймали с поличным и давят, чтобы ты признался в содеянном; всё доходит до того, что появляется ощущение упавшей в комнате температуры, а свечи в канделябре — гореть тусклее. Юнги отворачивается к роялю и играет первые аккорды. Чонгук с облегчением громко выдыхает. — Почему бы тебе на днях не посмотреть первый этаж дома? — ровный, безэмоциональный тон совсем не удивляет. Непонятно, предлагает ли он это потому, что правда хочет показать особняк или потому, что хочет избавиться от компании Чонгука хотя бы на час. Чонгук молча кивает. Он знает, что его не видят. Особняк мало чем мог удивить, если не считать характерных для европейского окологотического стиля деталей и того факта, что он был построен в Чосоне девятнадцатого века. Это все те же полуразрушенные комнаты, гнилое дерево, грязь и пыль. Возможно, Юнги намекал на что-то конкретное: удивиться размерами гостиной, из которой следует дверь в столовую, или наличию камина, над которым возвышалась очередная картина, чьё полотно было разорвано. Чонгук предпочитает быть в более чистом помещении, при всём уважении к великолепию особняка и его обустройству. Под ногами постоянно что-то скрипит, ломается и трескается, и хочется надеяться, что уйдет он без застрявшего в толстой подошве ботинок осколка стекла. Ничего из увиденного его не впечатляет; посреди гостиной упавшая и разбитая люстра, которую приходится обходить и смотреть под ноги, напротив камина не стоит никакой мебели, хотя не трудно догадаться, что она когда-то здесь была. Чонгук не знает, кому бы она пригодилась, но раньше вряд ли люди выбирали, как жить. В помещении единственный естественный источник света — два больших окна по обе стороны от камина, сейчас полностью разбитые и даже без всякого намёка на раму. Сегодня вечером тихо, по оголённым рукам не ходит прохладный ветерок, нагоняющий атмосферу. В этом доме всего два посетителя, один из которых прячется в комнате музицирования наверху. Чонгук поднимает голову и прислушивается: ни звука рояля, даже намёка на него. Он со вздохом осматривается по сторонам, отмечая пустое пространство у стены справа. Книжный шкаф с обилием разбросанных книг на сломанных полках и на полу рядом, маленький столик, больше похожий на дамский, но без зеркала (тоже украли?), и рядом — пустота. Чонгук предполагает, что именно там когда-то было расположено упомянутое Юнги пианино, то самое, которое теперь стоит в коридоре под лестницей. Отсутствие инструмента на его законном месте бросается в глаза сразу же. Почему его передвинули? Чонгук быстро ступает мимо разрухи, хватает первый попавшийся томик с пола и проходит через арку в обеденную. На книге написано «Poetry» большими буквами, а инициалы автора стёрты временем; какие-то стихи на английском, имеют ли они какую-то ценность в истории литературы? Он поднимает голову и обходит длинный стол и упавшие стулья: шесть с каждой стороны и седьмой, всё ещё стоящий, во главе. Белая скатерть стала серой от грязи, на ней отвалившиеся куски потолка и осколки разбитой вазы. Возможно, её украшали цветами гибискуса из сада госпожи Мин. Чонгук берёт в руку кусок керамики и вертит, отмечая когда-то целостный узор изделия. С громким в тишине обеденной звуком осколок падает ему под ноги, и он ступает дальше; осматривает комнату целиком, вплоть до прогнившего потолка и ветхих стен. На них нет никаких картин или декора, головы оленя или что-то подобного, столовая кажется более необжитой, чем любое другое помещение в особняке, даже прихожую при входе и коридор. У семьи Мин должны были быть горничные, повара, их статус и деньги позволяли, и вряд ли у них были какие-то проблемы с принятием приёмов пищи в такой просторной столовой. С другой стороны, неоткуда знать, какие семейные традиции были у Юнги; вдруг завтракать и ужинать с родителями — было не принято? Чонгук возвращается в коридор через гостиную, слева от него — дверь, ведущая, судя по всему, на кухню. Он рассматривает разрушенные и сгнившие тумбы, валяющуюся мойку на полу и слои грязи. Бардак в помещении перекрывает выход: с улицы сюда ведёт одна из лестниц по левую сторону дома. Больше ничего не цепляет его внимание, поэтому Чонгук решает, что достаточно утолил свой интерес и время возвращаться к Юнги. Пианино продолжает пылиться под нишей лестнице, и оно пропадает из поля зрения, стоит Чонгуку ступить выше, на второй этаж. Нетрудно признаться, что настежь закрытые комнаты, помимо музицирования, привлекают внимание больше, чем разваленная гостиная и необжитая столовая. Насчёт кабинета, который он разглядел еще в первый раз, как пришел сюда, долго раздумывать не приходится: возможно, Юнги никогда туда даже не заходил за годы своей жизни. Боялся ли он кабинета Мин Воншика даже после его смерти? — Это было не так интересно и весело, как ты наверняка думал, — бормочет Чонгук, прикрывая за собой дверь и утонув в знакомой мелодии рояля; она ласкала его слух время от времени, неназванная, но ставшая чем-то родным, вызывающая вопросы по поводу её появления, но тщательно скрываемая самим создателем. Юнги никогда не говорил, над чем работает и почему именно эта музыка вызывает у него трудности, хотя продолжает звучать каждую их встречу и, наверняка, каждый день, что Чонгук пропускает. Призрак сидит с прямой спиной, не ведёт даже ухом на услышанные слова, словно их и не было. Сегодня один из тех дней, когда Юнги «не здесь»? Чонгук ступает к роялю и скромно присаживается на край банкетки, обращается лицом к клавиатуре и продолжает с интересом наблюдать за чужими руками, бегающими по клавишам в понятной только для Юнги последовательности. Крохи прочитанного в Интернете не делают из Чонгука мастера виртуоза по игре на фортепиано, он отдалённо знает ноты, тона и полутона. «До-ре-ми-фа-соль-ля-си» — так там говорится? С губ срывается смешок, он мотает головой и улыбается самому себе — в чём-то ему вряд ли удастся преуспеть без лет практики и обучения. Именно поэтому наблюдать за игрой Юнги — в разы завораживающе. Маленький укол бунтарства побуждает Чонгук протянуть руку вперед и нажать на ноту посреди играющей музыки. Звук не вписывается в льющийся поток аккордов, слишком высокий и неожиданный, и чужие руки тут же перестают двигаться. Юнги с отсутствующим выражением лица поворачивается к виновнику, сидящему справа. Чонгук неловко улыбается и издаёт нечто, похожее на смешок. Его сейчас ударят? Юнги с такого расстояния ничем не отличается от простого человека. Можно заметить шелушения на сухой, бледной коже, мешки под глазами как будто стали ещё темнее, и на веках присутствует намёк на тёмно-коричневые тени, подчёркивающие взгляд карих, почти чёрных глаз. В то время пользовались косметикой? Даже с виду идеально уложенные, здоровые волосы на самом деле пушатся, как будто были повреждены: в то время обесцвечивали волосы? Юнги не мог быть блондином с рождения, он кореец по национальности. Этот кошачий разрез глаз, нос кнопкой и поджатые губы приятного кораллово-розоватого цвета, но всё равно бледнее, чем должны быть у здорового, живого человека. От Юнги веет прохладой: похоже на порывы летнего ветра после заката, когда дневная жара спадает, лучи солнца больше не греют асфальт, и воздух перестаёт спирать лёгкие своей плотностью из-за общей духоты. Эта прохлада приятная, её жаждешь и благословляешь в особые дни, но сейчас Чонгук не приветствует её с облегчением. От живого человека не может исходить холод, его кожа не становится трупно-бледной с синеватым отливом, и взгляд не передаёт полную пустоту, как будто там никогда и не было никаких эмоций. Юнги—олицетворение куклы, приближенной к реалистичности, чей удел — сидеть на полке шкафа и удивлять своим внешним видом. У Чонгука чешутся руки прикоснуться к нему. Он молча опускает взгляд на чужую ладонь, застывшую на рояле, и прикусывает губу; как призраки ощущаются наощупь? Можно ли до них дотронуться? Будет ли Юнги таким же холодным, как лёд или прохладный летний ветер? Его рука двигается к пальцам Юнги с неуверенностью, страхом и сомнением, и он ждёт, что пианист вот-вот поймёт задумку и отстранится. Чонгук знает, что тот наблюдает за каждым его движением безразлично, но позволяет внутреннему интересу быть утолённым. Не понятно, чего именно ожидать от идеи прикоснуться к призраку, существу, которое не должно вообще быть, рассказы о котором хранятся в книгах соответствующего жанра, а игры со спиритизмом по вызову умершего — лепет по ночам в детских лагерях. Чонгук иногда не до конца понимает, как продолжает вариться в этом котле безумства, начавшегося месяцы назад. Он думает, что готов к любому исходу своего любопытства. И Чонгук не понимает, почему ему кажется, что он тонет, а в лёгкие попадает вода, из-за которой невозможно сделать спасательный вдох; пальцы не прикасаются к холодной коже, они не ощущают ничего, кроме прохлады, и проходят сквозь чужой руки. Сложно объяснить, как это сопоставляется с законами физики, и мозгу надо ещё пару секунд, чтобы осознать увиденное; будто ты хочешь прикоснуться в голограмме или лазеру, но понимаешь, что они — не материальная вещь, а лишь проекция на основе световых волн. Юнги — не голограмма, а призрак. Он — мёртвый пианист, застрявший в одной единственной комнате музицирования своего особняка, и так уж получилось, что Чонгук видит и знает о его существовании, и дело не в играх в спиритизм или световых волнах и интерференции. Одно он осознаёт с небывалой скоростью — резко, как удар по голове. Чонгук прикусывает губу, оставляет свою руку утопать в чужой, больше похожей на рассеивающуюся дымку в месте их прикосновений, и переводит взгляд на Юнги. — Как это ощущается? — тихо интересуется он. Юнги смотрит на их руки, лицо — полно безразличия, и даже когда взгляды встречаются, то эта маска не спадает. — Не знаю, — признаётся пианист, сдвигает свою руку и возвращает её обратно, как будто от этого должно что-то поменяться; для Чонгука это не более, чем секундная пропажа прохлады на кончиках пальцев. — Я ничего не чувствую. И что-то в этих словах кажется тяжёлым, как груз, тянущий вниз. Чонгук сжимает руку в кулак, ногтями впивается в кожу ладони и продолжает выдерживать немигающий взгляд на себе. Их близость — мнима, и Чонгук даже не понимает, почему его заботит этот факт; знал, что шанса почти нет, они не находятся в каком-то фэнтези-мире или псевдомистике, где призраки остаются материальными, стоит им немного поднапрячься или «скопить силы». Надежды разбиваются о пласт реальности, в которой всё происходит вразрез мечтам. Зуд никуда не пропадает, кажется, даже становится более ненасытным и раздражающим. Ничего не поменялось, убеждает себя Чонгук, отсаживаясь и убирая руку себе на колено. Всё было довольно очевидно с самого начала, они не живут в мире магии, хотя призраки, почему-то, существуют. Почему возможность касаться Юнги так для него важна? Почему она остаётся таковой даже после провальной попытки? — В моей семье было не принято часто касаться друг друга, — вдруг начинает рассказ Юнги. Возможно, он заметил расстроенного Чонгука или смену атмосферы между ними. — Мы не обнимались, меня не целовали в щёку или лоб, и даже в университете, имея друзей, ничего особо не поменялось, — Чонгук продолжает рассматривать белые клавиши перед собой, но внимательно слушает. — Намджун не любил объятия, мы часто ограничивались похлопывания по спине или плечу, и с Джин-хёном дела обстояли не лучше. Чонгук не знает, что ответить на такое откровение. Его родители любили тактильность, проявляли её в нужном количестве, выражая свою любовь и привязанность, и Тэхён с Минки тоже часто любят напрыгивать на него, лезть обниматься, ерошить волосы или просто брать за руку,лёжа на диване. Он никогда не страдал от тактильного голода, но и его язык любви не выражался в прикосновениях; всё было довольно взвешенно. — Несмотря на это воспитание, я думаю… — Юнги замолкает, хмурится, смотрит в одну точку, как будто раздумывает над чем-то, и заканчивает предложение с неуверенностью, но искренне. — Думаю, мне нравилось, когда меня обнимали. Это было приятно, — тихое признание теряется в тишине, он продолжает гипнотизировать свою руку на рояле так, будто она должна дать ответы на все его вопросы. Чонгук промаргивается, избавляется от ненавистного жжения в глазах и в носу, сглатывает вязкую слюну в пересохшем горле и сильнее сжимает руки в кулаки. Он чувствует физическую боль, вызванную совсем не впившимися ногтями или побелевшими костяшками пальцев. Это что-то другое. Он не до конца понимает, что именно. — Хён, — срывается с губ, слабо и с дрожью в голосе. Юнги переводит на него взгляд, передающий кроху удивления, на которую вообще способен. — Можно я буду называть тебя «хён»? — спрашивает Чонгук, чувствуя, что вот-вот развалится, если получит отказ. Возможно, призрака уже не волнуют такие мелочи — формальность или использование уважительных обращений к себе. Да и к тому же, их разница в возрасте больше подходит для «аджосси». Юнги кивает, не выглядя озабоченным вопросом и просьбой. Чонгук облизывает губы и снова сглатывает, глаза бегают с рояля на пианиста, ему за спину, на голую стену, и останавливаются. Наверное, он прозвучит глупо; это ничего не будет значит для Юнги, который даже не может чувствовать прикосновения, помнит лишь крохи их отголоска из своей прошлой жизни. Чонгук не знает, почему это кажется ему таким важным. — Хён, — пробует он на языке, оно незнакомое по отношению к призраку. — Мне бы очень хотелось обнять тебя сейчас. Юнги выглядит так, будто ожидал чего-то другого; видна капля растерянности и недоумения, словно Чонгук заговорил на другом языке. Тот и сам как-то весь тушуется, не ожидал от себя чего-то настолько детского, и теперь эта глупость награждена неловкой тишиной. Зуд возвращается. Чонгук прокашливается и спешит пересесть на подоконник, стереть прошедшую минуту из своей памяти и забрать слова обратно. Юнги не находит даже слов, чтобы как-то ответить, а в следующий момент снова безэмоционален, хотя и не отрывает взгляда от Чонгука. — Что ты играл? — только бы перевести тему на что-то другое. — Я слышу этот мотив очень часто, но музыка не звучит завершённой, — Чонгук кивает в сторону рояля.— Что-то собственного написания? Юнги смотрит на белые и чёрные клавиши фортепиано. Они словно гипнотизируют его, заставляют вновь и вновь прикасаться к ним, оглаживать плавными движениями и использовать так, как того захочет пианист. Кем Юнги очарован больше: своей музыкой или инструментом? — Обычно мне не нравится, когда люди слышат мою незавершённую работу, — признаётся призрак, на что Чонгук разводит руки в стороны, что-то вроде: уж извините, что нарушил ваше королевское уединение. Юнги фыркает и мотает головой. — Нет, сейчас это не имеет смысла. Ты единственный мой слушатель. — Раньше ты нуждался в постоянной аудитории? — интересуется Чонгук. Юнги в раздумиях пожимает плечами и вздыхает. Он кажется одним из тех композиторов и пианистов, которые предпочитают быть на сцене, но в самом углу, там, куда почти не падает свет, редко замечают, хоть и знают, какой он вклад приносит в общую композицию и выступление. Один слушатель — много ли это для него? — В доме это была матушка, а в Европе — Намджун, но вовсе не потому, что ему этого искренне хотелось, — Чонгук смеётся, представляя, как это было мучительно для юного автора — в моменты своего вдохновения, нуждаясь в тишине, ему приходилось мириться с соседом-пианистом и непрекращающейся музыкой. Это была своего рода идиллия, если даже несмотря на такие неудобства они продолжали жить вместе. Наверное, они дополняли друг друга в самом неожиданном смысле. — И это что-то, о чём ты не хочешь делиться подробностями? — в конце концов, личное пространство творческого человека — черта, за которую Чонгук никогда бы не перешёл. Его вполне устраивает и то,какие границы они установили уже, и просто быть рядом во время игры — достаточно. Узнавать о Юнги что-то личное, сокровенное, интимное — Чонгук узнаёт это ощущение жадности, эгоистичное и необъяснимое. Это не кажется здоровой вещью. С другой стороны,она подпитывается ничем, кроме искренности и любопытства. Как будто он знакомится с потенциальным близким другом или потенциальным… — Я никогда не мог её закончить, — признаётся Юнги. Он нажимает аккорды — композиция с самого начала задаёт печальный, медленный тон. Призрак даже не смотрит на свои руки, пока через секунд десять не стопорится, и музыка резко обрывается, не дойдя до кульминации. Чонгук знает, что там есть продолжение. —Возможно, она тревожит меня уже несколько лет. Десятки? Я не знаю, потерял счёт времени. Чонгук вскакивает с подоконника, садится так, что свешивает с него ноги, и упирается в него руками. Его голос полон неверия: — Подожди, что? — спрашивает он. — Несколько лет? Десяток лет? Ты всё это время писал одну композицию? — вопрос не направлен на оскорбление умений пианиста, он передаёт лишь общую мысль при услышанном. Как человек — призрак — может столько времени сочинять композицию; неужели она так сильно ему дорога? — И ты… что, никогда не приближался к её завершению? Юнги не выглядит озабоченным шквалом вопросом. Скорее всего, его мало волнует мнение Чонгука по этому поводу, в конце концов, из них двоих — Юнги тот, у кого уйма времени, и если он двадцать лет подряд решил посвятить их одной композиции, то пусть так и будет. Для него рамки времени не больше, чем пустой звук. Чонгука оценивают невыразительным взглядом с банкетки, и тот снова тушуется, опуская голову. Ну, это звучало довольно грубо, если подумать. — Я не имел ничего такого, хён, — исправляется он, решив сгладить углы уважительным обращением. Юнги никак на него не реагирует, но и не высказывает своё против. — Обычно люди посвящают чему-то столько времени, если это важно для них. Эта композиция важна для тебя? Чонгук наклоняет голову вправо, наблюдает за притихшим Юнги и за тем, как он медленно моргает на заданный вопрос. Его руки тянутся к пюпитру, на котором раскрыта тетрадь, а за ней — пару отдельных листов, белых-белых, тех самых, что принёс недавно Чонгук. Эта деталь заставляет улыбнуться; призрак и правда использует их и знакомится с композициями, которые отбирались часами, пытаясь захватить как можно больше выдающихся авторов и жанров. Юнги раскрывает перед собой совсем другую тетрадь, повидавшую многое, если не всё: она вот-вот готова развалится в руках, пожелтевшая от времени и исчёрканная чернилами. Пианист медленно перелистывает её и останавливается на одном из разворотов. Чонгук не разбирается, что там написано, но Юнги вперился в неё взглядом. — Я начал её ещё когда был жив, — делится он, поворачиваясь к Чонгуку на подоконнике. — Она была не дописана, нашёл её в черновиках на… — хмурится,— возможно, после двадцати лет с момента смерти, — говорит так, будто этот факт его совсем не заботит. Двадцать лет находиться в этой комнате, не жить, а существовать без всякого понимания, что делать дальше? Почему застрял в этом междумирье? — Я вспомнил её, решил, почему-то, всё-таки дописать. Не смог, — признание ставит точку в коротком рассказе. Вот он: итог. Начал, умер, нашёл, продолжил и — не смог закончить. Она висит над ним тучей уже больше ста лет? Звучит как безумие. Неужели это всё, что может удерживать умершую душу в одной комнате столько времени? — Хён, — неуверенно начинает Чонгук, перекатывая слова на языке. — Может ли это быть причиной… почему ты до сих пор здесь? — и Юнги слабо поджимает губы, смотрит на неловко улыбающегося Чонгука, не отвечая такой же. Он застыл статуей. — Возможно, это всё глупые байки из Интернета и тех, кто придумал рассказы про призраков в культуре, но… такая вещь распространена. Юнги хмурится в недоумении. — Какая именно? — Незаконченное дело, — поясняет Чонгук. — Что-то, что удерживает, эм, душу? Призрака в мире живых и не даёт, ну, — машет рукой в сторону,— уйти? Перейти на следующую ступень. Ад, рай, перерождение, хрен знает, что там есть. С этим Чонгук сталкивался и в книгах, и в фильмах, хоть и непонятно, почему для некоторых произведений это единственный вариант для финала. Юнги — не персонаж из фильма ужасов, но почему это не должно сработать и на нём? Призрак же, мёртвый и застрявший здесь. Он не смог закончить произведения, когда был жив, и теперь это перетекло в его жизнь после смерти, и вдруг это то, с чем ему просто надо помочь? Юнги, кажется, относится к услышанному скептически. Ещё бы он не, особенно после ста сорока пяти лет существования нематериальным нечто в четырёх стенах. — Почему именно эта композиция? — предпринимает попытку ещё раз, привлекает чужое внимание и вытягивает ответы, словно от этого теперь зависит его жизнь. Юнги мотает головой, говоря, что не знает. — Она просто так ощущается для меня, — ладно, это звучит глупо. Что значит «ощущается»? — Я не могу перестать думать о ней, в моей голове всегда крутится её мотив, и это больше похоже на больное помешательство, — он рассказывает это, сохраняя спокойный тон, присущую шепелявость и ноль эмоций на лице, но Чонгук даже сквозь всю эту маску может почувствовать бурю чувств. Если бы Юнги не был скован эмоционально, если бы призракам были присущи те же чувства и их восприятия, умение переживать и выплёскивать, наверное, каждое сказанное слово сейчас звучало по-другому. С другой стороны, кто сказал Чонгуку, что Юнги и правда не испытывает безразличие к поднятым темам и вещам? — Я не помню, почему начал её, не помню, что хотел передать и сказать, — признаётся Юнги, отворачиваясь к роялю и пробегая взглядом по нотным листам в открытой тетради. — Не спрашивай, о чём она — не отвечу, потому что не имею понятия. Я просто знаю — я должен её дописать, — это самые уверенные слова, которые Чонгук когда-либо от него слышал. У него мало вариантов, кроме того, чтобы просто поверить. Откуда ему знать, как ощущается для призраков их незавершённое дело? Если, конечно, эта композиция является таковой для Юнги. Он не решается предложить свою помощь, дать какой-то совет или высказать мнение по этому поводу. Это не его дело, если так подумать; психологом к призраку не нанимался, хоть искреннее желание как-то подсобить и присутствует. Но что он может сделать? Чонгук не разбирается в музыке и делах мёртвых. — Она красивая, — поделился он, не в силах оставлять эту тему на плохой ноте. Это была чистая правда: композиция Юнги звучала по-другому, нежели те, которые он исполнял до этого, всегда с припиской автора. — Она начинается довольно печально и… тоскливо, очень сравнимо с чувством ностальгии, — тихо продолжает Чонгук, рассматривая застывший профиль Юнги. Призрак всё ещё смотрит, уставившись, в нотную тетрадку на пюпитре. Слушает ли он вообще? Чонгук никогда не оставит попыток прочитать чужое выражение лица, похожее больше на античную статую, запечатлённую в моменте с лишь одной эмоцией: страх, грусть, радость. От осознания, насколько Юнги кажется не от мира сего, словно вылепленный веками назад, Чонгук лишь больше понимает, насколько они далеки друг от друга. Дело не в физическом расстоянии, но даже и его им никогда не преодолеть: рука пройдёт сквозь, а Юнги ничего не почувствует. Чонгук снова делает себе больно, сам до конца не понимая причину, когда присаживается обратно на банкетку. Перед ним — клавиши, словно белый нефрит, идеально чистые и гладкие, но оглаженные чужой рукой десятки, сотню лет подряд. Знакомые и незнакомые мелодии, испытываемые эмоции и чувства — они впитывали их в себя и продолжают это делать, доверяя своему пианисту и его виртуозной игре. Они — главный проводник всей той боли, грусти, отчаяния и радости, что испытывает Юнги. Осознаёт ли рояль свою значимость, как живая, нематериальная душа, запертая в музыкальном инструменте? — Возможно, ты о чём-то вспоминал, когда писал её, — Чонгук касается чёрного дерева, проводит по нему пальцами, левым плечом ощущая холод. — Это было чем-то важным для тебя, но вызывающим тоску. Огорчение, раскаяние, скорбь, — перечисляет он, краем глаза наблюдая, как Юнги продолжает не двигаться, даже не дышать. Чонгук поворачивается к нему. Его взгляд бегает по призраку, и если он сосредоточится на чём-то конкретном, то заметит, как фигура начинает расплываться. Неужели свечи в канделябре и правда никогда не сгорают до конца? — О чём ты раскаивался, хён? — интересуется Чонгук, поджимая губы и хмурясь. — Что могло заставить тебя так сильно сожалеть? — вопрос личный, настолько сокровенный, что даже Юнги после него наконец моргает и приходит в себя. Кажется, что карие глаза полностью стали чёрными, а мешки под глазами и бледность лица выделяется сильнее, чем когда-либо под освещением горящих огоньков. Чонгук хочет взглядом передать, как его ранит лишь мысль, что Юнги могло быть когда-то так больно. Он никак не может на это повлиять. — Я… — призрак прокашливается; слова, кажется, не хотят выходить изо рта. — Я не помню, Чонгук-а, — твёрдо, резко, как будто ставит точку в этом разговоре. — Я ничего не помню, но спасибо за твои предположения, — чуть мягче договаривает он, как будто приносит извинения. Чонгук кивает с глубоким пониманием. Становится холоднее. — Там чувствовалась и любовь тоже, — шёпот. — Она сделала это с тобой, хён? Мгновение, перерастающее в секунды. Вздох, — а затем свечи тухнут, рояль покрывается пылью, и Чонгук поднимает голову, встречаясь с одиночеством в комнате музицирования.

🎹

Это ужасный день по многим причинам, но одна конкретная беспокоит особенно сильно. Ругательство выскальзывает сквозь зубы сразу же, как перекись касается ссадины на лице, и та начинает болеть по новой. Чонгук смотрит на ватку, пропитавшуюся кровью, и произносит очередное «блять» под нос. Он сплёвывает на асфальт под ногами и игнорирует красный цвет слюны, решив сосредоточиться на обрабатывании ран. С побаливающим запястьем мало что можно сделать, только забинтовать и зафиксировать, надеясь, что это растяжение, а не перелом. Тэхён по-быстрому решил сбегать до аптеки за мотком эластичного, а также обезболивающим на всякий случай. Чонгук крутится на включённую фронтальную камеру телефона Минки, который молча сидит рядом и смотрит на выход из переулка на шумную улицу Сеула. Сейчас около трёх ночи, заезд закончился час назад, покушение на безопасность Чонгука после него — минут тридцать максимум. Хочется спать, есть, найти отморозков и ударить пару раз вдогонку к уже тому, что они успели отхватить. Ситуация не радужная, скоро рассвет, и пошло оно всё к чёрту. У него в кармане — следующие две недели без волнений, откуда брать еду и чем оплачивать аренду жилья. Ещё и на бензин останется вместе с накопленными. — Я могу их найти, — вдруг подаёт голос Минки, поворачиваясь к Чонгуку. Тот продолжает вертеть головой и промакивать ссадину на скуле: там будет синяк, и он точно расползётся на глаз. Надо купить огурцы домой, пару упаковок рамёна, доделать тест… о чём там говорил Минки? — Чонгук! — А? — он всё-таки переводит взгляд за телефон, на недовольное лицо друга. Минки выглядит взбешённым, расстроенным и волнующимся одновременно: палитра эмоций, которую нечасто можно встретить. Чонгук со вздохом опускает руку и жестом показывает убрать телефон. Окровавленная вата летит в мусорку. — Я знаю, что ты можешь, чувак, — заверяет следом, переходя к делу. — В Сеуле не такое и большое комьюнити мотозаездов. Минки хмурится. Это не тот ответ, который он ждал. — Просто донесём на них, чтобы их больше не допускали к заездам, — предлагает он, давит на Чонгука, думая, что тот вот-вот и согласится. Минки ведь дело говорит, не так ли? — Думаешь, что Итыку настолько плевать, кто крутится рядом с ним? Дело, конечно, не в Итыке и не в том, что тот всегда был за безопасность среди своих участников и зрителей. Возможно, что он и заправляет большинством заездов, беря на себя по максимуму вопросы организации и финансирования, но всё, что происходит вне этого — не его дело. Всё ещё «незаконщина», чёрт возьми. — Ему наплевать, кто кого зажимает по углам после выигрыша, Минки, — спокойно отвечает Чонгук. Пытается прокрутить запястьем, но останавливается, когда чувствует острую боль: в какую аптеку Тэхён решил устроить марафон? — Он отдал мне мои деньги, а потом отмывается ото всех последствий после этого. Его работа не заключается в блэклисте каждого, кто не согласен с победителем, — объясняет он, словно его друг — маленький ребёнок, не шарящий в простых правилах игры «Тетрис». — Учитывая, что часто этот победитель — я, то моё лицо уже познакомилось с приличным количеством кулаков. Минки наблюдает, как Чонгук морщится, словно ему больно даже говорить и использовать мимические мышцы лица. Чонгук знает, что его друг недоволен, слышит это каждый раз в подобные повторяющиеся моменты, и всё же мало что меняется. Лучше быть готовым и отбиться, чем доносить и заработать авторитет трепла. Ты учишься играть по правилам комьюнити, в котором находишься десяток лет. В Минки слишком много желания справедливости, которой нигде не добьёшься. — Хён, — почти умоляюще начинает Минки, строя бровки домиком, как он любит это делать. — Чонгук-а! — вместе с ним кричит появившейся Тэхён, запыхавшийся, но радостный, что смог достать необходимые бинты. Он подбегает к ним и не замечает напряжения между своими друзьями, либо предпочитает игнорировать и не встревать в чужие перепалки. — Давай сюда лапу, замотаем её тебе, — и присаживается справа от Чонгука, вытягивает руку и ждёт, пока ему подадут больное запястье. Молчаливое послушание в таких ситуациях — лучший вариант как можно поступить, так что Чонгук делает так, как ему сказали. Хоть он и наблюдает за манипуляциями Тэхёна, следующие слова направлены Минки и продолжают начатый разговор: — Ты знаешь, что я всегда благодарен вам за помощь, — он ойкает, когда кое-кто дёргает за запястье сильнее, чем положено. Чонгук одаривает Тэхёна хмурым взглядом и продолжает: — Любую, будь это грёбанный бинт или присоединение к избиению мудака. — Я слышу «но», Чонгук-а, — тянет Тэхён, даже не подняв взгляд от своей задачи. Они оба знают, каким бы взглядом он наградил своего нелепого донсена. — Хотя, знаешь, что, — продолжает тут же, не дав Чонгуку даже открыть рот, — это не так важно. Хочешь ты, чтобы мы впрягались за тебя, или нет, всё равно будет так, как хотим этого мы, — и возражения, судя по тону, не принимаются вообще. — От большой любви к тебе, разумеется, — добавляет Минки, быстро качая головой в подтверждение сказанному Тэхёном. Чонгук переводит взгляд с одного друга на другого, хоть один из них и делает вид, что очень сильно занят оказанием медицинской помощи, и решает ничего не говорить. У них есть свои причины продолжать заступаться за него, у него — свои, чтобы их отговаривать, и чаще всего найти компромисс не получается. Будь на его месте Тэхён или Минки, он бы поступил так же, хоть и благородное сердце против такого геройства. Тэхён заканчивает с бинтом, жестом показывает, чтобы оценили его труды, и Чонгук молча кивает. На первое время сойдёт. Он похлопывает обоих парней по плечу правой — здоровой — рукой и направляется к Харли, поворачивая ключ и заводя её. Хорошим решением было бы поехать домой спать, зализывать раны и набираться сил для следующей недели, но пыль особняка в этот момент кажется притягательнее. Мотоцикл ощущается, как самое удобное и правильное место, в котором хотелось бы оказаться Чонгуку:его девочка блестит и отзывается мягким рычанием, ласкающим слух, и даже закатанные глаза Минки на эти выкрутасы не испортят всё удовольствие. Чонгук застёгивает шлем, опираясь ногой на асфальт. — Тебе надо домой, — говорит Тэхён, но не настаивает, включая свой тон старшего брата. Просто напоминание, какие приоритеты надо иметь после ночи заезда и драки. Чонгук кивает ему, давая понять, что услышал. — И вряд ли ты действительно туда поедешь… — добавляет уже тише, с сомнением, но не удивлённый. Они с Минки не знают, где проводит все свои ночи их друг. Тот разговор на квартире с упоминанием «кого-то» так и остался незавершённым, скорее, они согласились на точку с запятой. Никто не продолжает вытягивать правду, вязать из неё какие-то предположения или постоянные передразнивания. Чонгук благодарен за это, потому что всё ещё не видит ни единого варианта, как можно спокойно рассказать о Юнги-призраке где-то у чёрта на куличиках. Минки в целом выглядит не очень заинтересованным тем, куда на самом деле собрался Чонгук, либо хорошо делает вид, что его лимит на переживания о лучшем друге на сегодня закончился. — Я не связался с плохой компанией, не пью алкоголь за рулём и не сторчался, так что можете за меня не переживать, — обещает Чонгук, опуская визор шлема. — Если что, то пишите или звоните, — и он заводит Харли, ставит на неё обе ноги и трогается с места, сразу же поворачивая на выход из переулка. Шумные улицы Сеула — не стоят и вровень с тишиной, встречающей его в глуши, где красуется разрушенный старый дом. Скоро рассвет, вряд ли удастся остаться больше, чем на три-четыре часа, а потом придётся всё-таки ехать отсыпаться в мягкой кровати. На самом деле ему казалось, что они с Юнги забыли об этих неожиданных исчезновениях на середине разговора. В первый раз Чонгук по неосторожности задел тему родителей, призрак разозлился, они толком не были и знакомы, и думалось, что это была одноразовая акция. Сейчас ничего не мешает унять вопрос ртом, извиниться и перевести беседу в другое русло. Четыре дня назад всё повторилось, только родители Юнги тут были ни при чём. Неужели спустя столько месяцев, сотни часов в компании друг друга, разговоров обо всём и ни о чём, раскрытии каких-то сокровенных вещей, как, например, прошлое Юнги и сомнения о будущем у Чонгука — есть настолько острые вещи, из-за которых стоит возвращаться к игнорированию и исчезновению по щелчку пальцев? Это даже нечестно — Чонгук не умеет так делать! Ему тоже очень хотелось бы закатить глаза и оставить своего собеседника в грязной, разваленной комнате в компании пыли и тараканов. Увы, настолько сильно ему не повезло в этой жизни. Но Юнги? Он никогда не казался обидчивой натурой. Чонгук наверняка будет прав, если скажет, что музыка для призрака — самая сокровенная и личная вещь, которую он держит у сердца, в своих пальцах и нотных листах. Родители, друзья, детство, воспоминания — это пережиток прошлого, вещь, которую он мог бы забыть, и она бы не имела огромного значения, но музыка? Рояль, мелодии и композиции — то, что перетекло из его жизни в загробную, то, чему уделяет всё своё время, десятки ночей подряд. И этих ночей было больше, чем Чонгук может сосчитать в уме: сто сорок пять лет после смерти, больше двадцати лет — при жизни. Она всегда была с Юнги, с самого малого возраста и до его последнего вздоха, верная спутница и проводница всего, что когда-либо могло волновать молодую душу пианиста. Он посвятил ей своё детство, юность и молодость. Как музыка не могла быть для Юнги причиной жить? По правде, незавершённое дело в виде недописанной композиции тоже не стала удивлением. Как будто это было очевидно. Необдуманный вопрос что-то задел в Юнги, но в нём не подразумевалось ничего плохого; Чонгук бы понял, если бы тот ответил, что это не его дело или он не хочет говорить об этом. Даже если эгоистичная жадность съедала изнутри, а в голове всё кричало: «Расскажи мне!» Чонгук припарковывает Харли на привычном месте, в высокой траве на участке особняка. Небо на горизонте уже начинает окрашиваться в красно-оранжевые оттенки, и он быстро заглушает мотоцикл, убирает ключи в карман штанов и направляется к отсыревшему крыльцу. Входная дверь скрипит, под ботинками снова что-то хрустит, шуршит и трещит, он перескакивает ступеньки, поднимаясь на второй этаж, и идёт к самой дальней комнате, за которой в этот раз тишина. Чонгук приоткрывает дверь не спеша, первым делом видя, что помещение освещено, значит Юнги здесь, после — пустой диван и часть рояля. Сначала он пугается, когда понимает, что за банкеткой тоже никого нет, но проходит внутрь и замечает сидящую на подоконнике фигуру. — Хён, — первое, что вырывается изо рта, привлекая внимание призрака. Юнги сразу же выпрямляется при появлении гостя, как будто не ожидал его увидеть в столь ранний час, и сразу же хмурится. Наверняка из-за ран на чужом лице. — Красивый рассвет? — интересуется следом, подходя ближе. С этой стороны дома красоту природного явления не так хорошо видно. Юнги расслабляется, одна его нога согнута под себя, а другая свисает с подоконника. Его руки расположены на бедре, поза вальяжная, хотя пальцы не перестают перебирать край чёрного жилета. Он отвечает утвердительным мычанием на вопрос. — Напоминает мне дни, когда я возвращался домой после лондонских балов, — он смотрит вдаль, как будто и правда находится воспоминаниями в том времени. — Лондонские улицы — та ещё помойка, из-за смога производств почти ничего не было, но балы проходили далеко от города, и за рассветом можно было наблюдать с восхищением, — неторопливым тоном рассказывает Юнги. Чонгук молча смотрит на его лицо, обратно повёрнутое к окну, и оглядывается, удостоверяясь, что банкетка находится прямо за ним. Он присаживается и возвращает всё внимание к призраку. Балы? Хорошо, пусть это будут они. — Ты входил в число аристократов, раз ходил на такие мероприятия? — возможно, деньги Мин Воншика имели значение даже в Европе, что не совсем понятно, как работает. Каждого второго человека тоже не приглашали на такие ночи, роскошные и богатые, насколько знает Чонгук. Конечно, большую часть ему удавалось видеть в фильмах или сериалах, максимально приближенное к действительности: залы, огромные люстры, шведские столы, дорогие костюмы у девушек и знаменитые танцы в компании молодых (и не очень) мужчин. Чонгук может лишь догадываться, насколько точно в медиа показывают такие мероприятия, которым две сотни лет. Юнги мотает головой на вопрос. — Были хорошие связи в Лондонской школе, — поясняет он. — В моей группе был сын богатой семьи, благодаря ему мне удавалось иногда побывать в таких местах, хотя я держался довольно обособленно. Первый раз попросил его получить приглашение для меня и Джун-а из любопытства, а после, ну, это было приятным времяпровождением, — пожимает плечами. Чонгук… может представить Юнги на балу. В чёрном фраке, редко танцующим вальс с дамами в пышных платьях, но большую часть времени предпочитающим стоять в углу, наблюдать за всеми издалека и иногда попивать алкоголь. Что в то время предпочитали: шампанское, вино? — Джун-а после первого раза больше не составлял мне компанию, — Чонгук хихикает. Балы и правда не вяжутся с его представлением о Намджуне, хоть ему, как писателю, могли бы быть интересны разносимые слухи и обмывание косточек в высшем обществе. Где ещё найти такую информацию для своих рассказов? — Ему хотелось спрятаться в уборной и никогда не возвращаться в эту «канализацию напыщенных крыс», — на этих словах сам Юнги издаёт нечто, похожее на смешок. Чонгук смеётся, думая, что ему наверняка легко было бы найти общий язык с Ким Намджуном. Тот явно имел своё мнение на всё, и часто оно не совпадало с общепринятым. Скандальная личность, если бы он был в «свете софитов», а не просто студентом Оксфорда. — И ты, — насмешливо тянет Чонгук, выгибая в вопросе бровь, слегка дразнясь,— хочешь сказать, что находил неимоверное удовольствие в их компании, м? — фыркает в неверии. — Ты выглядишь тем, кто первым же делом начал бы критиковать каждое их слово и движение, — он высказывает своё мнение и видит, как оно находит отклик на лице Юнги, чей взгляд, обращённый в ответ, зеркалит приподнятые уголки губ. Чонгук хочет услышать больше о проведённых ночах на балах тогдашнего студента-Юнги. — Мне нравились там мясные корзинки, — равнодушно пожимает плечами призрак и улыбается, когда видит надувшегося Чонгука: он хотел других подробностей. — Балы все посещали по разным причинам: найти мужа или жену, обсудить каждую мелочь чужой семьи, какие-нибудь свадьбы, выпить, поесть и поиграть в вист. Намджун-а ничего из этого не было по душе, а я приходил туда скрасить своё время вне учёбы. — И всё же, — настаивает Чонгук, выгибая бровь. — Тебя не интересовало, о ком и почему могли сплетничать? — И кому же я мог рассказать тамошние слухи? — отвечает вопросом на вопрос Юнги, что и заставляет Чонгука понимающе кивнуть. — Хёну в письмах? Своим одногруппникам? Да и разве я похож на того, кто будет интересоваться подобным? — сам факт вопроса подразумевает, что ответ должен быть отрицательным. Да, это было бы маловероятным. — Что ещё тебе нравилось на лондонских балах? — возможно, это была музыка. Юнги ведь вполне мог играть на подобных мероприятиях на пианино, наверняка имея достаточно значений и умений для этого. С другой стороны, какова вероятность, что аристократия пригласит иностранного студента на свой бал, определённо являющийся синонимом к «роскоши». — Кроме еды, хён, — обрубает Чонгук, как только на лице призрака мелькает намёк на очередную колкость. Юнги пожимает плечами и, кажется, правда задумывается. — Мне нравились танцы, — и это самое неожиданное признание, на которое мог рассчитывать Чонгук. Он не скрывает своего удивления, но позволяет пианисту продолжить. — Я заметил твои выкатившие глаза, чему ты так удивлён? — Юнги звучит задетым. — Люди предпочитали групповые виды танцев, частая смена партнёров и десяток движений в определённой последовательности, и если аристократов учили этому с раннего детства, то мне пришлось разучивать самостоятельно. Ничего сложного, если честно, — если бы призрак мог быть более эмоциональный, Чонгук бы поклялся, что сейчас он выпендривается своими «талантами». И всё же, раздумывая над этим серьёзно, Чонгук ловит себя на мысли, что это его немного интригует. Каким бы Юнги был партнёром в танцах? Умелым, несомненно, но напористым ли? Любил ли он брать на себя ведущую роль: приобнимал ли своих партнёрш за талию нежно, но крепко; заставлял ли их почувствовать себя особенной, в надёжных руках на протяжении всего танца? Мог ли Юнги после него угостить бокалом вина или шампанского, подать ту самую мясную корзинку для закуски и весь оставшийся вечер уделять внимание только ей одной? Ей, но не ему. Чонгук бы никогда не оказался на месте тех девушек, привлекающих внимание Юнги. Дело ли только в том, что он — мужчина? — Какие… — Чонгук не хочет думать, почему его вопрос звучит расстроенно. Его расстроили все эти «бы» и «если»? С каких пор? — Какие танцы тебе нравились? Юнги бросает на него взгляд, полный настороженности и сомнения, но всё тут же скрывается за маской безразличия. От него вряд ли скрылось резкое изменение в настроении гостя, но он не настаивает и не начинает расспрос, решив вместо этого утолить чужой интерес. — Котильон и менуэт, потому что они были менее энергичными и более плавными для меня, — Чонгук понятия не имеет, что это за вид танцев. — Вальс, конечно же, без него не обходился ни один бал. Два танца минимум, к концу ты уже устаёшь от него. Чонгук кусает губу, нервно хрустит костяшками пальцев и думает, что уже давно сошёл с ума. Зуд — вот, что снова беспокоит его изнутри, заставляет пойти на глупый и отчаянный шаг. Что он потеряет, в конце концов, если получит отказ? Будет неловко, конечно. Он без дальнейших раздумий тянется за телефоном, открывает приложение YouTube и спрашивает: — Кто был популярен из композиторов в твоё время для вальса? Три секунды тишины, после слышится неуверенное: — Иоганн Штраус, наверное, — Чонгук быстро набирает имя неизвестного человека в строку. — А композиции? — Зачем тебе это? — задаёт очевидный вопрос Юнги, но всё-таки говорит. — An der schönen blauen Donau, возможно, — ох уж этот идеальный немецкий, звучащий так хорошо из уст призрака, как второй родной, но ни о чём не говорящий Чонгуку. Скорее всего, по его заминке это становится понятным. — «На прекрасном голубом Дунае», 1867 год, — повторяет призрак уже на корейском,— или «Сказки Венского леса», 1868 года. Чонгук вбивает второе, нажимает на первое высвеченное видео и зацикливает его. Негромкие звуки оркестра тут же заполняют комнату музицирования, он вскакивает на ноги и вытягивает руку вперёд в приглашающем жесте, сердце пропускает удар. Юнги оглядывает его с ног до головы с широко раскрытыми глазами. — Научи меня вальсу, — просьба, больше похожая на смертный приговор. Чонгук никогда не танцевал, ранее не было причин учить все эти шаги «по квадрату», но теперь он хочет. Зуд рождается под кожей, в районе груди, спускается в желудок, заставляя думать, что это ощущение больше похоже на тревожность, чем на что-то положительное, и продолжает мучить в кончиках пальцев. Вытянутую руку вот-вот поглотит тремор от беспокойства, на шокированном лице Юнги нет ни единой положительной реакции на озвученную просьбу, и, возможно, сейчас была совершена ошибка. Чонгук сглатывает, челюсть отдаёт уколом боли — настолько сильно он её сжал. За неимением ответа на протяжении неловких двадцати секунд, пока сзади продолжает играть этот глупый вальс Штрауса, уверенность резко куда-то пропадает. Чонгук делает шаг назад, приоткрывая рот в бессмысленных извинениях. — Извини… — Хорошо, — громко перебивает Юнги, как будто боялся услышать последующие слова. Чонгук закрывает рот и встречается со спокойным выражением лица призрака: удивление пропало. Юнги спрыгивает с подоконника и подходит ближе, всё ещё не совсем понятно, что сподвигло его согласиться на эту маленькую, эгоистичную авантюру. Как они вообще будут танцевать парный танец, если не могут прикасаться друг к другу? Чёрт, Чонгук не подумал об этом. — Что, если бы… — облизывает губы. — Что, если бы мы были на настоящем лондонском балу? — спрашивает он, надеясь, что над ним не рассмеются. Не так важно, откуда взялось это желание поиграть в спектакль, больше похожий на цирк, где артисты являются одновременно и единственными зрителями; кроме них двоих тут больше никого нет. Призрак одаривает Чонгука нечитаемым взглядом, как будто не до конца осознаёт, серьёзно ли всё происходящее сейчас. Секундой позже Юнги расслабляется в плечах, он принял для себя решение, и поэтому послушно кивает. — Если бы мы сейчас были гостями на балу… — тянет он, выпрямляясь в спине. — Джентльмены были одеты в чёрный фрак из лучших тканей того времени. Совмещать моду и официоз аристократы умели искусно, — было ли это одной из тех вещей, которые вызывали у него восхищение? — Представим, что я одет по всем правилам: фрак из лучшего фасона, чёрный галстук, жилет, — он проводит правой рукой по своему, в который уже одет, — какие-нибудь ботинки на каблуке и белые перчатки. Чонгук кивает, хотя про себя думает, что ему не особо хочется представлять Юнги в чём-то другом, кроме того, во что тот одет всё их знакомство. Фрак же… Думается, его наличие не было лишним, добавило по-настоящему реалистичное ощущение присутствия на балу, но и в бархатном жилете, с белой рубашкой под ним и чёрной бабочкой-бантом атмосфера не рушилась. Как будто Юнги даже по приезде обратно в Чосон не смог оставить позади больше десяти лет своей жизни в Европе, принеся сюда и моду, и литературу, и более свободолюбивое мировоззрение. Являются ли все эти вещи поистине тем, что представляет собой призрак как личность? И больше ли в нём от лондонского студента школы, любящим ходить на балы, чем от сына Мин Воншика с королевской кровью и родословной? Чонгук бросает взгляд на свой внешний вид и смеётся от абсурдности под приподнятую в вопросе бровь Юнги. — Извини, я просто… — начинает он объясняться между смехом. — Представил кого-то в коже, избитого, с татуировками и пирсингом на балу в девятнадцатом веке, — для убедительности перешагивает с ноги на ногу в своих массивных ботинках по скрипучему деревянному полу. — Мне следовало принарядиться, — и неловко посмеивается. Юнги подходит на шаг ближе, мотая головой. Он одаривает раны на лице напротив с большей внимательностью, чем до этого, и на левую забинтованную руку. Ему это не нравится: становится понятно по поджатым губам и немигающему взгляду. Чонгук хочет извиниться за неподобающий вид, но останавливает себя — это не так важно. — Мне нравится, — тихо признаётся призрак, вгоняя того в краску от нечто, похожее на комплимент. — Я возьму на себя ведущую роль, нам не обязательно прикасаться друг к другу, — встаёт напротив Чонгука, убирает руки за спину и выпрямляется. — Просто отзеркаль мою позу, я буду делать первый шаг, а ты — следовать за мной. В теории Чонгук знает, как выглядит этот «квадрат вальса», и там вряд ли есть что-то очень сложное. Никто и не говорит о бальных танцах, с которыми профессионалы выступают на конкурсах; будет достаточно и этого сбитого «раз-два-три» с Юнги напротив, выглядящему расслабленно и, возможно, заинтриговано от всей этой затеи. Это удивляет, призраку правда нравится эта предложенная детская глупость? Штраус на фоне уже начинает раздражать. — Я начинаю квадрат с левой ноги вперёд, — объясняет Юнги и делает первое движение. — У тебя — правая нога назад, — Чонгук смотрит в пол и шагает назад. — Да, вот так, — приободряет призрак. — После я отставляю правую в сторону, а ты — левую, — они двигаются медленно, это мало похоже на танец. Юнги также помогает ему понять, где нужно делать повороты. Постоянно смотреть вниз — не лучшее решение, но Чонгук предпочитает оставаться глупым новичком и не наступать на чужие туфли. Юнги тоже наблюдает за ним, хотя сам шагает без лишних раздумий. — И потом смещаем обе ноги друг к другу, — раздаётся тихий звук стука, когда его туфля приставляется к другой. — Ты тоже, — Чонгук следует его подсказке. — Да, эм, — Юнги одобрительно кивает. — Квадрат завершаем… — пауза. — Я шагаю правой назад, ты левой вперед, прямо за мной, — Чонгук стопорится на месте, разглядывая свои носки, мозг перестаёт на секунду понимать, что от него хотят, пока Юнги своей ногой не показывает, какая должна двигаться… — И теперь я — левую в сторону, а ты… — Правую в сторону, — договаривает Чонгук, уловив смысл. Он вскидывает на секунду взгляд, смотрит на Юнги в поисках подтверждение, и тот коротко кивает. — Да, — говорит призрак. — Снова смещаешь ноги, возвращаясь в начальную позицию, — последнее движение, и они оказываются там же, где и начинали. Чонгук стискивает ладони в кулаки за своей спиной. Юнги выглядит намного расслабленнее. — С неё начинаешь всё заново, и, в целом, это весь квадрат вальса. Чонгук смотрит на него с широко раскрытыми глазами и ловит каждое слово, как новорождённый оленёнок. Конечно, в умении танцевать вальс вряд ли есть что-то «вау», особенно это касается человека, проведшего десяток лет в лондонском аристократическом обществе, но Юнги танцует так свободно, безропотно, с долей мастерства, которое присутствует у него годами благодаря практике и любви к этому занятию. Чонгук — пластилин в его руках, готовый принять любую форму и последовать куда угодно за этим низким, вязким, как мёд, голосом. — Это, на самом деле, бессмысленно, потому что ты должен принимать ведущую роль, и шаги отличаются, так что… — начинает разъяснять Юнги, немного сбивчиво и быстро, на что Чонгук спешит помотать головой. — Нет, всё в порядке, — успокаивает он. — Я не имею ничего против того, чтобы быть ведомым, хён, — на лице призрака мелькает эмоция, которую трудно понять. Чонгук не глуп: вряд ли в Англии 19-го века были распространены мужчины, которые танцевали в ведомой роли с другими мужчинами. За закрытыми дверьми, где никто их не видит — так, как это сейчас делают они — Юнги, — и храня такие моменты в секрете, уединяясь для этого в своих квартирах, где некому подсмотреть, а после разнести гнусный слух — наверное, только в таком виде это и принималось. Юнги молчит, и Чонгук встречает его пристальный взгляд с открытым выражением лица. Неважно, как воспримет призрак его слова — были ли они каким-то постыдным признанием, которое никто не смел произносить две сотни лет назад, в Чосоне или Лондоне, — для Чонгука это ничего не значит. Он живёт в двадцать первом веке и не собирается избегать вопроса своих предпочтений ни с кем, хотя маленькая часть его боится получить негативную реакцию. Его ожидание прерывается неуверенным вопросом, сказанным тихо, словно их кто-то услышит. Но нет, они за закрытыми дверьми, уединённые в комнате музицирования, и некому их подслушать или подсмотреть. Боится ли Юнги этого? — Хорошо, — тон ровный, но в глазах слишком много эмоций. Они почти чёрные, завлекают к себе, и Чонгук не в силах отвести взгляд, кажется, осознавая, насколько Юнги сейчас открыт, даже если на его лице маска беспристрастия. — Возможно… позже, — расплывчато говорит он. — Позже я тоже мог бы побыть ведомым, — и Чонгуку не надо слов громче, чем это признание. Юнги замирает, смотрит снизу вверх из-за их небольшой разницы в росте, и словно ждёт приговора. Чонгук — не глашатай, и никакой смертной казни здесь не будет, особенно за потенциальную любовь к своему полу. Он старается улыбнуться как можно более мягко, с невысказанной благодарностью за подобный момент откровенности, на которую Юнги не обязан был решаться. И всё же. И всё же, высказанное доверие заставляет сердце пропустить удар. Может ли это что-то значить для них?.. — Давай… — Юнги прочищает горло, почувствовав неловкость в повисшей тишине. Чонгук моргает, вспоминая, чем они занимаются. Грёбаный Штраус и его сказки какого-то там леса. — Давай повторим ещё раз, — предлагает он, ожидая кивка для согласия. — Хорошо, значит, я шагаю левой вперёд… — А я правой назад, — подхватывает Чонгук, и они медленно повторяют последовательность шагов. Танец больше воспринимается маленькой игрой, по крайней мере для Чонгука. Здесь нет победителя или проигравшего, разве что, если кто-то (он) запутается в ногах и придётся начинать всё заново. Между ними — меньше метра расстояния, недостаточно близко, но и не настолько далеко, чтобы это казалось ощутимым. Чонгук всё равно не чувствует ничего, кроме прохлады, исходящей от призрака напротив. «Кошки-мышки» — вот какая ассоциация мелькает в голове, хотя вряд ли вальс когда-то воспринимался так. Часто слышалось сравнение про «разговор двух людей», чей танец передавал эмоции и чувства; Чонгук продолжает ступать за Юнги, смотря себе под ноги, и думает, что нет, на разговор это совсем не похоже. С каждым движением ему кажется, что он вот-вот догонит своего партнёра, сделает ещё один маленький шаг вперёд, сократит между ними расстояние, выполнит свою маленькую цель — заставит Юнги оступиться, забыть шаг, не даст места для смещения в сторону, и их маленькие «догонялки» по квадрату остановятся. Они не останавливаются. Юнги делает шаг вперёд — Чонгук назад; Юнги — в сторону, Чонгук — за ним; Юнги — назад, Чонгук — вперёд; снова и снова, и снова, и снова, пока он забывает про чёртов ритм «раз-два-три», который тихо отсчитывает призрак себе под нос, но достаточно для того, чтобы его было слышно даже с включенной музыкой. — Чёрт, — ругается Чонгук, и Юнги останавливается следом. — Извини, — бурчит он. — Я отвлёкся, — глупое оправдание, но не скажет же он, что его голова играется с ним в детские сравнения? Юнги спокойно кивает и ничего не говорит, только встаёт в исходную позицию и намекает, чтобы Чонгук сделал то же самое. Со вздохом приходится отзеркалить позу, как и ранее. — Раз, — отсчитывает снова призрак. — Два. Три. Порочный круг — квадрат — начинается по новой. — По приезде в Лондон все танцевали вальс в два па, — начинает рассказывать пианист, вместо того, чтобы оставить между ними только Штрауса. Чонгук поднимает на него взгляд с интересом. — Поэтому я научился ему в первую очередь. Чонгук не знает, о каком «два па» идёт речь, но может предположить, что это количество шагов. — Позже все начали говорить о «новой технике вальса». Его называли по-разному, — Юнги делает шаг назад, увеличивая расстояние между ними, Чонгук, как слепой котёнок, без вопросов следует за ним. Ему не удаётся поймать ускользающего в танце призрака. — В газетах многие кичились заявлениями «Мы обучаем новому вальсу!» — он вскидывает руку, добавляя эмоциональности. — Консерваторы ещё долго продолжали возносить достоинства вальса в два па, якобы можно танцевать с вариациями и в разных направлениях, — он выглядит равнодушным к подобному мнению. — Это, во всяком случае, не помешало перейти на вальс в три па, Его техника у нас назвались «жете-глиссад-глиссад», по-другому «spring valse», — его произношение слов звучит без капли акцента, повтори это Чонгук со своим корейским, то сразу же скорчил лицо от тщетных попыток. — Жете, па, глиссад, не вдавайся в подробности, это довольно нудно, — отмахивается он от дальнейших объяснений названия шагов. Чонгук самую малость заинтересован рассказанным непосредственно из уст того, кто с этим сталкивался напрямую. Юнги застал начало расцвета такого популярного танца как вальс? Был одним из тех, кто наблюдал за его изменениями из первого ряда и теперь делится этим с Чонгуком, пока они практикуют эти самые шаги на «раз-два-три». — И тебе пришлось переучиваться на три па? — интересуется он. — Да, — Юнги кивает. — Со временем на балах все танцевали именно этой техникой, забыв про старую, и она вошла в обиход вальса. Полагаю, с тех пор он сильно изменился, и сейчас очень отличается, — поглядывает на Чонгука, которому нечего ответить, кроме как неловко улыбнуться и состроить виноватое лицо. — Извини, я не очень разбираюсь в этом, не могу сказать, — оправдывается он. — Как по мне, этот квадрат похож на тот, который сейчас принят. Юнги снова отвечает только кивком и продолжает отчёт шагов, предназначенный только для Чонгука. Штраус на фоне начинает играть с начала уже раз третий, и призрак ни разу не намекнул, что устал или пора на этом закончить. Он спокойно принимает каждую ошибку Чонгука, даже если они прыгают этот квадрат по тридцатому разу, и мягко улыбается уголками губ на чужое громкое ругательство или неловкий смех. — Попробуй делать это не так чопорно, — советует Юнги через некоторое время, когда шаги становятся слишком деревянными. — Это танец, вальс — медленный и изящный, даже если ты вышагиваешь квадрат, то и в нём должна чувствоваться лёгкость, плавность. Меняй центр тяжести на ту ногу, на которую ступаешь, — он показывает наглядно, смотря на Чонгука, который правда пытается понять, что от него хотят. — Даже если у нас нет кружения или поворотов под рукой, то старайся шагать так, будто ты плывёшь, и не забывай про повороты, — Чонгук дуется, когда видит, как идеально выглядит Юнги со своими убранными за спину руками и выпрямленной спиной. — Это практика, хён, — жалуется он, следуя на полуавтомате, и иногда бросает взгляд вниз, чтобы проследить, какая нога Юнги делает шаг. — Дай мне десять лет походить на лондонские балы, и я тоже смогу тебя удивить, — смех вызывает на губах призрака ответную реакцию, но также и закатывание глаз в дразнящем жесте. — Ты и так приезжаешь сюда почти каждую ночь. У тебя есть много времени, чтобы практиковаться, если хочешь впечатлить кого-то, — без каких-либо намёков или двойного дна говорит Юнги, смотря на Чонгука. Кого-то впечатлить? — Нет, — Чонгук хмурится и отвечает со всей уверенностью, но также и непониманием. — О ком ты? Я хотел вальсировать только с тобой, — и это звучит как само собой разумеющееся; почему пианист подумал, что есть кто-то ещё? Признание не несёт в себе ничего, кроме очевидного: он и правда хотел вальсировать только с Юнги, раз уж тот упомянул про него, а его сердце достаточно эгоистично, чтобы сподвигнуть на предложение потанцевать, прочувствовать атмосферу. Даже если они не на реальном балу, не прикоснутся друг к другу, Чонгук не почувствует хватку на талии и тёплое дыхание близко к своему лицу, и никто не угостит его фирменными закусками ночи. Юнги приоткрывает рот, то ли от удивления, то ли в попытке что-то ответить, как тут же запинается и сбивается с ритма. Квадрат разрушен, тихое ругательство в этот раз слышно вовсе не со стороны Чонгука. Он, во всяком случае, позволяет себе хихикнуть с того, как призрак выпрямляется и отряхивается, как будто упал, а не просто оступился. Призрак неловко прочищает горло и снова смотрит с безэмоциональным выражением лица. Если бы не это, Чонгук мог бы предположить, что Юнги смущён. Чем? Своим промахом или услышанным? — Ну, значит даже такие умелые мастера могут совершать ошибки? — дразнится Чонгук, наклоняясь корпусом вперёд и перекатывается с пяток на носки, всё ещё держа руки за спиной. Юнги громко фыркает. Чонгук фыркает на его фырканье. Солнечный луч теплого оранжевого света неожиданно падает на левую часть лица Юнги, и они оба сразу же поворачивают головы к окну. О, думает Чонгук, уже рассвет. Он наблюдает за застывшим призраком, чей взгляд направлен к горизонту, и примечает, насколько расслабленно тот выглядит. Юнги прикрывает глаза, улыбается уголками губ и вздыхает полной грудью, как будто поднимающееся солнце может как-то пахнуть. Фарфоровая кукла, убранная на полку шкафа и закрытая стеклянной дверцей, — именно такое сравнение когда-то пришло на ум Чонгука при взгляде на призрака; к ней страшно прикоснуться, но мысль об этом вызывает трепет и дрожь в пальцах. Испортит ли он фарфор своими руками, испачкает ли сшитую из мягких тканей одежду, будет ли кукла продолжать смотреть на него такими же чёрными, бездонными глазами, как в их первое знакомство? Не уронит ли он её по неаккуратности, решив дотронуться? Чонгук думает лишь о том, насколько хрупким фарфор кажется под негреющими лучами рассветного солнца. — Тебе нравятся рассветы? — тихо интересуется Чонгук на выдохе, с поджатыми губами и взглядом, который не в силах отвести от призрака. Оранжевый, тёплый, расслабленный, фарфоровый, чарующий, притягательный… Неприкосновенный. Далёкий. Зуд под кожей больше сходит на пауков, которые не хотят оттуда убираться. Юнги открывает глаза и смотрит на Чонгука чёрными, бездонными глазами, как и в их первое знакомство. — Да, Чонгук-а, — отвечает он с улыбкой. — Думаю, мне нравятся рассветы. Чонгук бы никогда не решился запачкать белый фарфор.

🎹

— Был ли ты когда-нибудь влюблён? Вопрос тонет посреди музыки Дебюсси и его «Clair de lune». Довольно интересное произведение, если вы спросите мнение Чонгука, не разбирающегося в подобном жанре. В целом многое из того, что выбирает Юнги для игры звучит хорошо, хотя предпочтение всё равно отдаётся чему-то более энергичному, эмоциональному, нежели все те медленные композиции, которых пруд пруди. Возможно, дело совсем не в музыке, а в том, насколько призрак вкладывается в тот или иной темп игры. Чонгук занимается скучным тестом, грызёт гранит науки, хотя карандаш в зубах сгрызается намного быстрее, и в какой-то момент фокус внимания сдвигается на спину пианиста, сидящего напротив. В голову, чем бы привлечь его интерес, ничего не приходит:есть много тем, на которые хотелось бы поговорить, но как будто это не так уж и срочно — у них есть следующие ночи, как и месяцы назад, и любопытство будет утолено позже. Интерес про влюблённость тоже взят из ниоткуда, или Чонгук хочет себя убедить в том, что это не крутится в его мыслях достаточно долго, чтобы надоесть. Вообще-то, это не совсем тактично — спрашивать вот так, в лоб, когда тема сама по себе не является актуальной. Был ли влюблён Юнги или нет — почему это так важно для Чонгука? Мёртвого Юнги это волнует ещё меньше, как пережиток прошлой жизни. И всё же. Что делать Чонгуку с его глупыми, наивными чувствами, если не толкать себя ближе к обрыву и добровольно заходить в кипящий котёл? Делать себе больно догадками, словно правда не сделает ещё хуже. О, она сделает. Определённо. — Вопрос любви — это то, что сейчас волнует нынешнее поколение? — интересуется равнодушно Юнги, но играть не перестаёт. Музыка замедляется. — Или это как-то связано с твоим учебным тестом? Чонгук хмурится, вытаскивает изо рта кончик карандаша и спешит отрицать всё сказанное: — Что? Нет, — восклицает он. — Это не связано с моим тестом и, ну, не могу утверждать за всех людей моего поколения, — призрак понимающе мычит и кивает, принимая такой ответ. — Просто… интересно, вот и всё, — оправдание такое же бессмысленное, как и попытки скрыть, что услышать ответ всё-таки хочется. — Многие влюбляются в подростковом возрасте, и ты провёл свою юность в другой стране! Отличаются ли там девушки от кореянок из Чосона? Чонгук чувствует себя глупо, пытаясь быстро сообразить, что объяснит его неожиданный вопрос на такую же неожиданную тему. Они никогда не говорили про романтические отношения, романтические краши или симпатии. Была ли у Юнги вообще девушка, или он занимался только учёбой и развлекался на балах? Пианист опускает руки на клавиши и разрушает резко наступившую тишину вздохом. Чонгук терпеливо ждёт, решаясь уже извиниться и забрать слова назад. Это и правда не его дело, и Юнги не выглядит счастливым поднятой темой. — Хён? — Есть ли ответ, который тебя удовлетворит? — призрак поворачивается к нему, бросая мимолётный взгляд на разбросанные по всему дивану тетради, учебник и пособия. Это место давно принадлежит Чонгуку, как и подоконник в свободные от учёбы ночи. — Или ты хочешь услышать что-то конкретное? Чонгук смущённо отводит взгляд и начинает перебирать пальцами. Ладно, это звучит плоховато. Юнги смотрит слишком долго, чтобы это стало неловким. Возможно, они подняли что-то, что не совсем приветствовалось: в общем или конкретно в данный момент. Чонгук не знает, что такого может быть в обычном вопросе о периоде, который наверняка случался со всеми — разве всё так сильно отличалось две сотни лет назад: отношения и влюблённость? — Я отдавал всё своё время и силы на учёбу и не могу похвастаться огромным количеством похождений, как некоторые мои одногруппники на тот момент, — Юнги не дожидается ответа, решив, кажется, быстро закончить эту тему и удовлетворить чужое любопытство. Чонгук понимающе мычит: звучит логично. Наверняка обучение в Лондонской школе стоило огромных денег, да ещё и постараться не быть исключённым, чтобы не вернуться на родину со стыдом на всю жизнь. Вряд ли бы Мин Воншик допустил такую ошибку в воспитании своего сына. Просто предположения. — Самое приближенное к понятию любви я испытывал к одной девушке, в тот год впервые вышедшей в свет в поисках хорошего супруга, — продолжает пианист. На его лице нет того выражения, которое можно заметить, когда тот пропадает в своих воспоминаниях, как это часто бывало в разговорах о Намджуне или Джине, или каком-то другом событии из студенческой жизни. Сейчас Юнги ясным взглядом смотрит на Чонгука и рассказывает всё так, будто делится сухими фактами из книг. — Вы встретились на балу? — догадывается Чонгук. Именно там обычно такие дамы и искали себе выгодную для женитьбы пару. Юнги часто посещал эти мероприятия, так что всё сходится. В подтверждение догадки тот кивает. — Её звали Эмили, — «Эмили», «Эмили», «Эмили». Какое сладкое и красивое имя, думает Чонгук. — Ей было восемнадцать, родители не нашли выгодную партию в своих знакомых кругах, поэтому ей пришлось ходить на балы и другие светские мероприятия, — пауза. — Что ещё ты хочешь услышать? — неожиданно спрашивает Юнги, что Чонгук от удивления опешил. — Ну, в смысле, «что ещё»? — он всплёскивает в неподдельном интересе руками. — Как вы познакомились, чем она тебя привлекла, как ты понял, что влюбился в неё? Необязательно вдаваться в подробности, — призрак не знает, что ответить. Неужели это всё, чем он может поделиться? У Юнги не было крышесносного романа или что-то вроде того, когда он все дни и ночи проводил с объектом своего воздыхания, наслаждался компанией девушки и мечтал об их совместной жизни, зная, что реальность отличается? Обречённые отношения, но даже мгновения с ней —стоили того; ничего такого Юнги не испытывал во время своей молодости? — Это правда то, что тебя интересует? — вопрос у призрака выходит тихим и задумчивым, как будто до этого даже не приходила мысль в голову, что кому-то понравится слушать про недолюбовные отношения, которые так ничем и не закончились. Для Чонгука это похоже на историческую сказку из книги, но на деле он всего лишь романтизирует атмосферу балов девятнадцатого века, да ещё и в Лондоне. Это просто что-то из сериала от Netflix, не иначе; насколько там всё реалистично может быть? Юнги привирать не будет точно — не в его стиле. — Мне интересно всё, что ты готов мне рассказать, хён, — искренне, с теплотой в голосе говорит Чонгук. — Будь то твои вечера в комнате за наискучнейшей книгой Диккинса, короткий роман с девушкой, покорившей твоё сердце, или какую-то заумную матчасть про игру на пианино, — скорее всего, он заснёт на середине рассказал о последнем, но это не потому, что ему неинтересно. — Какой она была? Желает ли Чонгук — осознанно или нет — сделать себе больнее, слушая, как одна из лондонских девушек — Эмили, её звали Эмили — была счастливицей, побывавшей в руках Юнги во время танца, которая могла обхватывать его плечо, прикасаться к его рукам в мягком захвате, слышать смех и наблюдать за всей палитрой эмоций на этом созданном лучшими скульпторами того века лице? Они могли бы проводить вместе не только ночи, запертые в одной комнате музицирования, где пыль, грязь и отсыревшая древесина — всё, что из себя представляет особняк. Музеи, театры, опера, рестораны, галереи — брал ли Юнги Эмили с собой, находя её компанию единственной, что скрашивало его дни от учёбы? Станет ли когда-нибудь Чонгук единственным, кто скрашивает ночи пианиста в этой комнате? Момент, когда Юнги по-настоящему начинает вспоминать, сопровождается его потерянным взглядом в одну точку. Он моргает. — Жизнерадостной, я думаю, — тихо говорит призрак. Чонгук не ожидал, что на самом деле получит искренний ответ. — У нас была маленькая разница в возрасте, три или четыре года. Она была юной, но оптимистичной, ещё при первой встрече заявила о своей уверенности, что она точно найдёт хорошего кандидата в супруги в этом году, чтобы больше не обременять своих родителей. — Уверенность, оптимистичность — то, что привлекало тебя в ней? — уточняет Чонгук. Юнги моргает ещё раз, уставившись в стенку, и мотает головой. — Её дерзость, мало присуща дамам тех лет в светском обществе, была воспринята мною с интересом, — дерзость в людях — то, что привлекает Юнги? Отличалась ли она от других юных девушек на тех балах? Риторический вопрос, который Чонгук мог бы задать в ходе разговора. — Нет, почти нет. Однако у неё была цель, и она была готова сделать ради этого всё, показать себя так, чтобы каждый мужчина в зале, возможно, не заинтересовался бы ею, но посмотрел в её сторону хотя бы раз. Это то, что приходилось тогдашним девушкам делать — ужасно, если кто-нибудь спросит Чонгука. Быть почти идеальной во всём, знать сотни и тысячи вещей, чтобы потом незнакомые люди в названом «высшем» обществе оценивали тебя по общим стандартам и выдуманному списку «идеальной будущей супруги». Эмили наверняка знала, что от неё требуется, и она делала всё от неё зависящее. — Она умела играть на пианино, и мы нашли общие темы для разговоров, — продолжает Юнги. — Эмили была открытой, но по правилам этикета не могла сказать слишком многого, чтобы не прослыть легкомысленной или болтуньей. В моей компании, всё же, она чувствовала себя более свободной, чем обычно. Юнги был её особенным человеком, если так подумать. Чонгук понимает, потому что рядом с призраком появляется уверенность, что всё сказанное останется только между ними:он сохранит эти секреты и будет дорожить ими, и ты почувствуешь, что впервые в жизни был по-настоящему кем-то услышан. — Почему у вас ничего не получилось? — тихо интересуется Чонгук, и Юнги переводит взгляд на него. На лице мелькает грусть или огорчение, исчезая секундой позже. — Было ли это вашим решением или… — Думаю, это был май, — заполняет призрак чужую паузу, сделанную в ожидании ответа своих предположений. — Мы были постоянной компанией друг другу около шести месяцев, и это был вечер после нашего похода в театр на «Джентльмены в чёрном» в Чаринг-кросс в день премьеры. Удивительная опера, кстати говоря, — отходит от темы Юнги. — Я проводил её до дома, а после она извинилась. Поблагодарила за прекрасное времяпровождение, сказала, как моя компания скрашивала её тусклые дни все эти полгода… Чонгук кивает самому себе, примерно понимая, чем всё закончится. Юнги издал тихий смешок с приподнятым уголком губ; улыбка получилась неискренней. — Мы ничего не обещали друг другу, — как бы оправдывает он Эмили, хотя она в том и не нуждается, — никогда не говорили про отношения или будущее, но и не поднимали факт её замужества, так как она всё ещё была в поиске супруга. Я не мог ей ничего дать, будучи обычным студентом Лондонской школы, да ещё и с другого конца материка. Можно только догадываться, насколько расизм мог бы распространён в то время. Вот уж точно тема, что Чонгуку не хотелось бы поднимать или знать, он эгоистично благодарен нынешним реалиям. — Его звали Джозеф, сын предпринимателя, чей бизнес подавал огромные надежды, и Эмили рассказывала о нём вскользь, но её глаза блестели, а улыбка не сходила с лица, — голос Юнги смягчается, он опускает взгляд на свои руки и пожимает плечами. — Она сказала, что с нашей первой встречи и до последней, каждую из них, куда бы мы не ходили, она чувствовала себя любимой и особенной. Её сердце билось рядом со мной чаще обычного, и она счастлива, что это был я, а не кто-то другой. У Чонгука вяжет язык, а нос неприятно пощипывает, из-за чего приходится пару раз сморщиться, чтобы отогнать жгучее ощущение в глазах. Ему просто искренне, по-честному жаль всё это слышать. Несмотря ни на что, Эмили наверняка говорила только правду, и Чонгук не может выносить своё суждение о её решении в то время. Замужество и правда было для девушек в приоритете, и иногда мир слишком несправедлив. — Мне жаль, — решает высказать свои чувства по поводу услышанного. — Возможно, сейчас это больше не имеет такого огромного значения, но мне жаль, что так вышло, — даже на холодном лице Юнги можно увидеть отголоски боли; его аффект после смерти не может скрыть абсолютно всё. — Ты любил её? Юнги смотрит ему в глаза, и Чонгук отвечает ему всей открытостью, на которую способен. — Она была дорога моему сердцу, — и это не прямой ответ на заданный вопрос. Чонгук не указывает на это. — Люди влюбляются, и это удача, если ничего им не помешает быть вместе, как в лучших сказках со счастливым концом, — их контакт глазами не прерывается. — Иногда счастливого конца может и не быть, обречённость отношений известна с самого начала, и это выбор лишь за тобой. Готов ли ты взять от них всё, что можешь, пока есть время, но после столкнуться с потерей, или изначально отгородить себя от всей этой боли. Хочется спросить, какой бы вариант выбрал Юнги, но судя по ситуации с Эмили ответ очевиден. Хотел ли он бороться за неё, допускал ли хоть однажды мысль, что с ней всё могло получиться? Было ли в Лондоне 19-го века счастливый конец для такого, как Юнги: иностранного молодого студента, имеющего огромную любовь к музыке и игре на фортепиано, записывающего в дневник глупые и сокровенные мысли, вспоминающего даже в другой стране запах гибискусов из сада своей матери и желающего вернуться домой кем-то, кем отец гордился бы? Конец Юнги, во всяком случае, выглядит вот так — одинокая комната музицирования, старый рояль и недописанное произведение. Стоило ли Чонгуку вообще копать глубже — расспрашивать про старых друзей, родителей, любимые произведения композиторов, свою любовь к балам и про Эмили. Для Юнги — это воспоминания прожитой жизни, для Чонгука — не более, чем погребённое прошлое человека, который сейчас даже не жив, а сидит фарфоровой куклой на банкетке и смотрит ему в глаза с равнодушием. — Мне хотелось бы прожить ту жизнь с тобой, — говорит он. Юнги никак не реагирует. — Я выставляю всё лучше, чем было на самом деле, но позволь. Светские мероприятия, театры и оперы, жить в одном веке с талантливейшими людьми всех времён: от писателей до первооткрывателей. Плавать выпившими в фонтане кампуса, делить маленькую заваленную комнату общежития, срываться в свои выходные в Оксфорд к другу, быть… — Чонгук глубоко вздыхает. Пауза. — И ты был бы рядом, хён. — Ты и правда мечтательный, Чонгук-а, — тянет призрак в подобии усмешки. — Никто бы в здравом уме не захотел бы пережить опиумное время, холеру, чёрный смог, вместо чистого воздуха, отсутствие нормальной канализации, — объяснят он, и Чонгук тушуется, понимая, как звучит его романтизированный Лондон. — Нищета — то, что я ненавидел встречать на улицах больше всего. Со мной или без меня, — поясняет Юнги, качая головой, — ты не хотел бы прожить то время. Что-то резко колит Чонгука в грудь; следующие слова срываются на эмоциях, от обиды и несправедливости, с осознанием положения, в котором они сейчас находятся. — Но я ведь не могу сделать этого и сейчас, да? — он хотел, чтобы в голосе было больше злости, но выходит как-то жалко: на грани слёз. Голос ломается на последнем слове. — Для тебя нынешнее время просто стоит на месте, а для меня… — слова резко обрываются. Юнги смотрит на него и не задаёт никаких вопросов, наверняка догадывается, что тот хотел сказать. Жестокую, но честную правду: не о ней ли когда-то упоминал призрак, говоря, что он не хотел бы запирать в этом особняке вместе с собой ещё и Чонгука. Чонгук откидывается на спинку дивана резким движением, руками закрывает лицо и замолкает. Тишина в комнате стоит следующие несколько минут, пока у одного в голове — шторм, а другой просто наблюдатель, не находящий слов. Юнги нечего говорить, кроме правды. Резко становится холодно, и Чонгук вздрагивает в своей футболке. Температура в помещении всегда меняется из-за призрака, хоть тот и признался, что не знает, как это работает. Чонгук отнимает руки от лица и оглядывает замершего пианиста, чей взгляд просто скользит по комнате музицирования и ни на чём не останавливается. По обнажённой коже проходят неприятные мурашки. — Хочешь знать, что я думаю о несправедливости судьбы? — риторический вопрос. — Когда ты заранее знаешь, что ничего не получится, как бы не крутился в этом колесе и не пытался из него выбраться, — Юнги наклоняется вперёд, ближе к Чонгуку, пока у того перехватывает дыхание. — У тебя есть право винить кого и что угодно, злиться и обижаться, и это лучше, чем не испытывать вообще ничего. Чонгук не в силах прервать зрительный контакт. — Некоторые вещи — обречены на провал, — голос становится грубее, понижается почти до шёпота, а карие глаза становятся чёрными. — И мне хотелось бы встретить тебя раньше, — вкрадчиво, искренне, глаза в глаза. — Я бы сводил тебя в лучшие заведения Лондона, показал бы тебе достопримечательности и парки, сыграл бы сотню и одну композицию великих людей, станцевал бы с тобой десяток раз вальс, даже если бы ты наступал на мою ногу каждый второй шаг. Чонгук сжимает ладони в кулак, впивается ногтями в кожу, оставляя лунки, и морщится от жжения в носу и глазах. Юнги смягчается, смотря на него, наклоняет голову к правому плечу и улыбается уголками губ, словно разговаривает с ребёнком: нежно и заботливо. — Да? — выходит сипло. Всё, на что способен сейчас Чонгук. Юнги кивает. — Я рад, что в моей прогнившей жизни, наполненной не такими уж и яркими событиями, ты искренне находишь что-то невероятное, — он выглядит так, будто не верит, что это может быть правдой. Что Чонгук может считать прожитые им годы чем-то удивительным. — Она привела меня обратно в родительский дом, заперла с единственной вещью, что была дорога мне, и я продолжал делать то, что умел лучше всего. Чонгук сглатывает и слабо мотает головой. — Хён, это… ты хорош в игре, несомненно, но это не весь ты, — пытается высказать свою точку зрения. — Дневник, который заполнен до последней страницы — это ты, — говорит он, подскакивая на диване и наклоняясь вперёд, в то время как Юнги отклоняется назад, снова устанавливая дистанцию между ними. — Рассказы про Намджуна и воспоминания о нём, восхищение его поэзией — это ты. Твоя любовь к запаху гибискусов и сырой земле, потому что это напоминает тебе о матери; трепет к фортепиано; вдохновение только в ночное время суток, накатывающее с головой; память о своём хёне, даже если ты за тысячи километров от него; любовь к операм и театрам, к вальсу; то, как ты был тронут, когда понял, что можешь познакомиться с композиторами времени, которое ты не застал; твоя любовь к кошкам и синему цвету; как ты продолжал делать Эмили счастливой, хотя осознавал, что эти отношения обречены, и ты отпустил её, несмотря ни на что… Чонгуку кажется, что он задыхается, ему не хватает воздуха, слов и времени, чтобы высказать всё, что сейчас крутится в его голове, сменяет друг друга как картотека. Вещи, которые стали ему понятны спустя месяцы знакомства с Юнги, которые тот позволил узнать ему, впитать в себя, словно Чонгук — губка, поглощающая всё, что призрак посчитает нужным ему дать. — Твоя… — он сглатывает, вдыхает и выдыхает. Юнги смотрит на него немигающим взглядом, словно кукла. — Твоя игра, хён, безупречна, и я не знаю, осознаёшь ли ты это, — выпаливает Чонгук с новым запалом. — Иногда я часами слушаю и наблюдаю за тобой, вижу, как много времени у тебя уходит на написание той композиции, что мучает тебя уже десятки, сотню лет, и, — речь сбитая, быстрая, но не громкая. Слова предназначены только для Юнги, даже не для отсыревших стен комнаты музицирования. — Это очаровывает, — на выдохе заканчивает Чонгук, плечи резко опускаются, а запал теряется. Очаровывает — как будто это единственное слово, которое приходит на ум. Завораживает. — Для меня ты — пример, как личность может олицетворять безграничную любовь к своему делу, — поясняет чуть тише Чонгук, когда Юнги молчит. Не находит подходящих слов или знает, что ещё не всё было высказано? — Отдавать, погружаться в неё без остатка, находить её пленяющей, словно ты не занимаешься ею всю свою жизнь и даже больше. Словно… — Юнги впервые за весь монолог проявляет эмоцию: хмурится. — Больше ничего не имеет значения в этом мире, пока у тебя есть музыка, а у неё — ты. Юнги молчит. Они делят секунды тишины на двоих, в течение которых Чонгук думает, что подобный словесный поток вряд ли был принят с огромным желанием. Что он вообще хотел этим сказать? Какую мысль донести? Призрак напротив не выглядит впечатлённым или благодарным, скорее больше похож на застывшую статую, и Чонгук на секунду спрашивает себя, мог ли тот снова абстрагироваться от реальности, как это бывает. — Это то, как ты видишь меня? — интересуется Юнги, смеряя взглядом, полным чего-то невысказанного. — Кажется, будто описываешь другого человека, — добавляет с ярко выраженным сомнением. Чонгук прикрывает рот и затихает. — Прошлое — всё, что у меня осталось, всё, что я могу прокручивать в своей голове снова и снова, как пластинку. Ничего из этого, во всяком случае, не имело огромного значения. — Оно имеет, хён, — со стальной уверенностью в голосе отвечает Чонгук. — Я нахожу это невероятным. Возможность слушать тебя, узнавать твою личность. Разве это не даёт тебе ощущения, что ты значим даже после своей смерти? — Юнги медленно моргает. Раз, два. Его спина прямая, губы поджаты, стоическое выражение лица. Пианист мотает головой, что не является ответом на вопрос, и отворачивается к роялю. Чонгук сразу же жалеет, что решил сформулировать свою мысль именно так: видимо, Юнги нечего сказать. — Если я не ошибаюсь, эта музыка была подписана как произведение Дзё Хисаиси к Хауро но угоку сиро, — и пальцы призрака начинают играть саундтрек к одному из любимых фильмов Чонгука от Хаяо Миядзаки. Это, своего рода, точка в их разговоре. Ничего не остаётся делать, кроме как вздохнуть и кивнуть, принимая решение Юнги закончить беседу. Ощущается неприятный осадок на груди, как будто ещё много чего можно было сказать, поделиться, высказать свою точку зрения — нужна ли она вообще двухсотлетнему умершему человеку? Чонгуку показалось, что это он свернул первым на запретную территорию, поддавшись внутренним чувствам и желанию. Он и правда никогда не умел скрывать это, не так ли? Его тело тонет на старом диване, пальцы пощипывают материал брюк на бёдрах, а потолок кажется самой интересной вещью в мире. На секунду можно представить, что они оба — на концерте, где играют известные, легендарные аниме-саундтреки, но Чонгуку холодно и неудобно, поэтому всё волшебство слетает через несколько секунд. Игра, всё же, безупречна. — Твой подарок с композициями нынешнего века, — неожиданно говорит Юнги, тихо, как секрет. — Предложение станцевать вальс. Твои рассказы про любовь к этим машинам… — «мотоциклы», хочется тут же поправить. — Ты продолжаешь приходить сюда на протяжении месяцев. Чонгук рассматривает светлый затылок призрака. — Это заставляет меня чувствовать себя значимым, — признаётся Юнги, и слова тонут в аккордах. — Как будто я дорог твоему сердцу.

🎹

Из всех насыщенных ночей, проведённых в компании друг друга за разговорами и игрой на рояле, Чонгук признаётся, что иногда случаются и плохие дни. Они мало — почти вообще не — зависят от него, и стоит только зайти в холодную комнату музицирования, где звучит одна и та же повторяющаяся короткая мелодия, то становится понятно: Юнги не в духе. Чаще всего Чонгуку не удаётся помочь призраку выбраться из этого странного состояния, как будто тот находится где угодно, но только не здесь: пялится в стену, сидит статуей, никак не подаёт виду, что в комнате есть кто-то ещё, и одна из нот нажимается снова и снова, как будто произошло залипание на клавиатуре ноутбука. Юнги тихий, не откликается на своё имя и не отвечает на любые заданные вопросы. Это совсем не похоже на те короткие моменты абстрагирования, к которым Чонгук уже привык через какое-то время; такие дни кажутся как будто намного хуже. Осознаёт ли сам Юнги такие «уходы в себя» — непонятно, как и то, различает ли он что-либо вокруг себя и течение время, пока находится в трансе. Схоже ли это с дереализацией с психологической точки зрения? Чонгук не может утверждать. Он проскальзывает в комнату, на уши давит повторяющийся высокий громкий звук, со спины не совсем понятно, куда направлен взгляд призрака — в стену перед собой или вниз, на рояль и свою руку, и присаживается на диван. Чонгук приезжает сюда по разным причинам, одна из которых — отдохнуть от шума города и сбросить груз прожитого дня, особенно если он включал в себя и учёбу в университете, и вечернюю смену на работе. Требуется недолгие минуты две, прежде чем Чонгук всё-таки испытывает удачу и чуть громче обычного произносит: — Юнги-хён? — звук прекращается ровно на секунду, прежде чем начаться снова. Юнги не двигается с места. Чонгук понимающе вздыхает и кивает самому себе. Он найдёт, чем занять себя сегодня: книгу почитает, посидит на YouTube или полистает Твиттер. Меняется ли хоть что-то для Юнги от его компании — неизвестно, но и никаких особых «против» высказано не было. — Тэхён-хён сегодня посоветовал один ресторанчик, — вдруг делится Чонгук, достаточно громко, чтобы его было слышно — если Юнги вообще что-то слышит. — Сказал, там вкусные шашлычки из баранины. Хотим сходить туда на выходных, когда придёт зарплата, — он вертит в руках заблокированный телефон, стуча по экрану короткими ногтями: ему нравится издаваемый звук. Залипание ноты продолжается. Раз. Раз. Раз. Раз. Раз. Раз. Раз. Раз. — Мой босс отдал на следующие два дня мотоцикл клиента, сказал, что я могу покопаться в нём, пока чиню, — радость всё ещё отдаётся теплом в груди, хотя это было пару часов назад. — Ну, я редко берусь за Хонду, — поясняет он, зная, что это не имеет никакого смысла для призрака, но тот никогда не был против глупого бормотания про мотоциклы. — И скорее всего пойду к нему на полную смену, когда закрою сессию, — взгляд прожигает неподвижную спину в надежде какой-то реакции, но ничего не следует. Раз. Раз. Разразразраз. — Мама звонила и спрашивала, как дела. Я ответил, что всё хорошо и мало что меняется, — Чонгук пожимает плечами. Пальцы пощипывают ткань чёрных брюк, хотя нет особых причин для тревожности. — Конечно, я не могу рассказать ей, как провожу уже несколько месяцев в твоей компании, — и со звуком ноты смешивается смешок, полный неверия. Чонгук качает головой, отмахиваясь от плохих мыслей. — Или что я мало сплю, потому что уезжаю отсюда уже под утро, а потом мне рано на пары. Я хотел похвастаться, что смог выучить основы вальса, но понял, что у неё возникнет ещё больше вопросов. Чонгук глубоко вздыхает с усталостью, качая головой и обводя комнату глазами. Холодно. Постоянный звук начинает раздражать. — Иногда я еду к тебе и придумываю десяток тем, на которые хочу поговорить с тобой, но они вылетают из головы, — тихо признаётся Чонгук, прикрывая веки. Он запрокидывает голову, чувствуя себя так, будто общается с пустотой помещения, с самим собой, в крайнем случае, не уверенный на все сто процентов, что его бубнёж что-то будет значить для этих стен. — Почему ты не хочешь говорить о своём отце? Каково это было — вернуться домой после учёбы? Что случилось с твоими родителями? Почему ты в этой комнате, хён? — голос подводит на последнем слове. Чонгук жмурится и сглатывает. — Хён, как думаешь, ты сможешь когда-нибудь выйти из неё? Раз. Раз. Пауза. Чонгук открывает глаза и смотрит в потолок. Раз. Раз. Раз. Он прикрывает их обратно. Что вообще значит для призрака — уйти из места, к которому он привязан? Был ли он убит прямо здесь, что за стенами комнаты музицирования для Юнги ничего нет? Выйти отсюда — означает перейти «на следующую ступень»? Рай, Ад, Чистилище, просто Пустота и никакого выдуманного перерождения душ; вряд ли в настоящей жизни это имеет какое-то религиозное объяснение и привязку к вероисповеданию. В любом случае, во что или кого Юнги, интересно, верил, когда жил? — Это странно, хён, когда я действительно задумываюсь, — теперь его слова точно вряд ли кто услышит из-за звука рояля, даже Юнги со своим сверхъестественным слухом. — Как будто ты мой маленький секрет, который я никому не могу рассказать. Тэхён и Минки и знать не знают о тебе, да и как я упомяну тебя в разговоре? — следует грустный смешок, но на деле смеяться не над чем. — Они начнут задавать вопросы, ответы на которых у меня нет. Раз. Раз. — Или, возможно, они есть, — резко озвучивает своё поменявшееся мнение Чонгук. — Но при упоминании некоего призрака в старом готическом особняке их появится ещё больше. Разве я не буду звучать как сумасшедший? — он возвращает голову в прежнее положение, чтобы посмотреть на Юнги, так и не сдвинувшегося с места. Ноль реакции, если не считать длинных пауз между навязчивым звуком ноты. — Хён, — вежливое обращение на языке вязкое, чужое, непривычное — в отношении конкретно Юнги. — Юнги, — исправляется Чонгук и ждёт какого-то ответа на свою дерзость. Юн-ги. Юнги, Юнги, Юнги- Его имя звучит таким хрупким. — Возможно, моя проблема в том, что я просто не хочу делиться с кем-либо ещё своим секретом, Юнги, — голос переходит на шёпот, и сказанные слова отзываются стыдом и грустью. Признание, после которого ты чувствуешь себя грязным, мерзким и не на своём месте. Кто Чонгук такой, чтобы считать себя особенным, будучи лишь простым наблюдателем и слушателем столетней истории, заключённой в одном человеке? Кто Чонгук такой, чтобы думать, будто имеет право запятнать белый фарфор, украсть его и спрятать в своём шкафу, подальше от чужих глаз? Юнги — не его грязный секрет, он вообще ничей уже больше ста пятидесяти лет, а оболочка умершего человека, по какой-то причине запертая в тюрьме из пыли, шелеста нотных листов и величественного рояля. Юнги никогда не говорил, что присутствие Чонгука имеет какое-то огромное значение. По сути, жизнь призрака и правда давно не зависит от внешних факторов. Жизнь Чонгука, кажется, уже какое-то время зависит от проведённых ночей в компании призрака. Этот факт принять легко, приветствуешь его даже с каким-то смирением, потому что отрицать очевидное стало бесполезно. Признаться в странных чувствах, испытываемых на постоянной основе, на одну (или две) ступени труднее. Почти что-то из разряда невозможного, и Чонгук отмахивается от них, как от надоедливой мухи. Он всё ещё считает, что несколько месяцев назад, когда Тэхён сунул свой любопытный нос и начал о чём-то недвусмысленно намекать, сказал полную правду: интерес к человеку не означает какую-то глупую влюблённость. Знакомиться с кем-то новым — всегда завораживающе, а Юнги — тем более не подходит под описание «обычного человека». Чёртов призрак, в самом деле! Чонгук очарован им по многим причинам, и где же тут место для романтической симпатии? Немыслимая глупость; его сердце не может подвести настолько сильно, правда ведь? Так вот, Чонгук задумывается. Часто ли он пытался погрузиться в то же, что интересовало другого человека, с которым ему хотелось бы подружиться? Часто ли он не спал всю ночь, будучи студентом, для которого десять часов в отключке были необходимостью, а не прихотью? Как часто он срывался, плевав на какие-либо другие планы, только бы успеть к ежедневной встрече, тратя попусту бензин и проезжая эти ужасные тропы? Когда в последний раз он покупал книги неизвестного ему автора, пишущего в жанрах, которые до этого были лишь пустым звуком? Мог ли он для кого-то другого провести часы за поиском музыки малоизвестных композиторов, слушая вновь и вновь игру на пианино, пытался разобраться в списках выпущенных произведений по веку и году написания? Возникало ли у него когда-нибудь желание научиться танцевать вальс, вот так — одним утром, в небольшой полуразрушенной комнате, хоть её недостатки и были скрыты какой-то магией, вернувшей стенам и мебели вид столетней давности? Когда, размышляет Чонгук, его руки постоянно зудели, кончики пальцев — горели, а грудь разрывалась от желания, которому даже не было названия? Прикоснуться, хотя бы раз, хотя бы мимолётно, огладить чужое плечо, сжать ладонь в своей, уловить рядом не холод, пробирающий до мурашек, а тепло; запах кожи, перемешанный с сухим пергаментом и воска свечи. Чонгук не помнит, чтобы когда-нибудь настолько сильно ощущал потребность в прикосновениях, и не знает, как избавиться от этой мысли, что стала навязчивым роем в голове. Ему хочется попытаться снова, испытать удачу, как будто он играет в детскую игру, где везение — всё решает; на деле ему невыносима мысль, что его пальцы снова пройдут как сквозь голограмму. Он берёт всё, что может — всё, на что способен. Истории, воспоминания, имена, музыку, разговоры, минуты и часы у Юнги, и всё же ненастное нечто просит большего; как будто Чонгуку осталось что брать у призрака в этих четырёх стенах. Больше секретов, больше откровений, больше личного и интимного, настолько спрятанное где-то в глубине души и зарытое годами смерти, что Юнги сам об этом не помнит; бескорыстно отдаёт Чонгуку на сохранение, и глупый мальчишка впитывает их со всей страстью и жадностью. Сколько ещё Чонгук будет брать у Юнги? Требовать большего? Сможет ли он когда-нибудь утолить этого монстра внутри себя? Чонгук прислушивается, как громкое Раз. Раз. Раз. сменяется тишиной, а после уже знакомой мелодией, наполненной отчаянием, любовью и тоской. На губах проступает улыбка. Он скучал по ней. Больше нет ничего, что Чонгук мог бы взять у Юнги. И даже то, что уже является частью его — секреты и разговоры, совместные ночи и часы игры на рояле — не играют огромной роли, не так ли? В нынешнее время ничего из этого не будет иметь смысла, для всех остальных это лишь воспоминания умершего человека, о котором они ни разу не слышали даже в контексте истории. Чонгук останется единственным, кто знает правду о жизни некого Мин Юнги. — Вдохновение, наконец-то, снизошло до тебя, хён? — спрашивает он с приподнятыми уголками губ. Кажется, теперь в мелодии есть продолжение, которое до этого никогда не было слышно. Медленно, но верно Юнги продолжает работать над ней, словно не он пытался закончить её десятилетиями. Пианист мычит, отвечая на заданный вопрос, но не останавливается на этом: — Уже «хён», а не просто «Юнги», дерзкий мальчишка? — спрашивает он, подразумевая под этим не выговор или укол недовольства, а подшучивание. Чонгук неловко тушуется, может чувствовать, как начинают гореть его щёки. Упс, неприятный моментик. Он фыркает с улыбкой на лице и встаёт с дивана, направляется к подоконнику, с которого смотреть за игрой призрака удобнее и приятнее: он может видеть, как в редкие моменты Юнги проявляет эмоции на своём лице. Мелодия, отзывающаяся в голове, как собственное имя, вместо того, чтобы застопориться на середине неожиданно продолжает заполнять тишину комнаты. Там, где раньше Юнги останавливался в неуверенности, с занесёнными над клавишами пальцами, которые после никогда не опускались обратно в волшебстве мастерства, заставляют сейчас издавать рояль отчаяние, перемешанное с желанием, в виде непрекращающихся аккордов. Чонгук боится пошевелиться, боится спугнуть Юнги, чьи веки прикрыты, словно он растворяется в игре. Спустя столько времени это остаётся одной из самых завораживающих картин, когда-либо увиденных Чонгуком — и ещё важнее, что теперь призрак играет произведение, сочиненное им самим, а не другим композитором. Сложно не заметить, что в неё вложены совсем другие чувства и эмоции, Юнги никогда ранее не выглядел настолько свободным за роялем. Кажется, что мелодия управляет его руками, а не он извлекает музыку ими. Начало никогда не менялось, заметил Чонгук. Она начинается медленно и робко, с трепетом и любовью, как будто ты впервые притрагиваешься к чему-то, что боишься разрушить, нечто настолько хрупкое, но красивое в своей хрупкости. Буря эмоций, появляющаяся после, заставляет думать об отчаянии — момент, когда робость и трепет прошли, но ты хочешь вернуть их, при этом не зная как. Это словно оплакивать потерянное, давно забытое; « что я мог сделать, чтобы не допустить этого?», «как это исправить?», «почему ты всё ещё здесь, любишь и ждёшь меня?» В момент накала Юнги всегда заканчивал — именно тут он испытывал проблему, видимо, не до конца понимая, куда двигаться дальше. Сейчас мелодия продолжается, взлёт, те самые сильные эмоции, передающие всё то, что Чонгук услышал ещё в первый раз: боль, раскаяние, скорбь. Любовь и надежда, пока всё резко не обрывается. Юнги замирает, рояль затихает, и Чонгук ждёт продолжения, которого не следует. В комнате становится холоднее, он обхватывает себя руками, но продолжает следить за призраком. После нескольких секунд тот, наконец, говорит: — Хотел показать тебе, — поясняет тихо Юнги, поворачиваясь к Чонгуку на окне. — Всё ещё не могу вспомнить, о чём она, но… — руки опускаются на колени, пальцы стискивают ткань брюк. Фигура за роялем кажется ненастоящей. — Она продолжает быть для меня самым дорогим, что у меня есть сейчас. И словно больше ничего не имеет значения. Чонгук сглатывает, не зная, что сказать. Он верит Юнги на слово — в конце концов, откуда ему знать, как для призраков ощущается то самое «незавершённое дело»? Медленно свешивая ноги с подоконника на пол и слезая с окна, Чонгук робкой поступью направляется к банкетке. Юнги сдвигается влево, молча освобождает для него места и никак не выражает своё «против» неожиданному гостю. Взгляд снова скользит по тёмному дереву рояля, белым и чёрным клавишам, словно они могут что-то сказать Чонгуку. Левым плечом ощущается холод, проступающий через тонкую ткань футболки, надетой наспех. — Ты закончил её? — интересуется Чонгук. Требуется секунды две, чтобы Юнги покачал головой. — Нет, — отвечает он. — Этот резкий обрыв… я думаю, что хочу завершить её по-другому, — голос тихий, похожий на мёд, с приятным мурчанием и растягивающими гласными. Казалось, Юнги прекрасно умел использовать его, когда ещё был жив. Чонгук бы не продержался долго на ногах, если бы Юнги продолжал так говорить, сидя всего в нескольких сантиметрах на небольшой банкетке. Он смотрит на чужие руки, до сих пор расположенные на коленях, сжимает собственные ладони в кулаки, как будто это поможет справиться с зудом и глупой мыслью прикоснуться. — Я думаю, она выйдет прекрасной, хён, — отвечает Чонгук с мягкой улыбкой на губах. Ему не хочется думать, что будет после — после того, как произведение будет закончено, и Юнги останется ею доволен. Кажется, он готов кричать и плакать, когда задумывается об этом всерьёз. Что с ним будет тогда? Больше никаких ночей в этом особняке? Никакого постоянного присутствия игры на рояле? Никакого Юнги, и он никогда не узнает, что Чонгук… Раз. Раз. Чонгук поворачивается к инструменту и нажимает на случайную клавишу. Он что? Ему хочется рассмеяться с мысли, набатом бьющейся в голове. Это смешно и абсурдно, реальность не становится менее забавной, сколько бы Чонгук не продолжал оправдываться и торговаться с самим собой. Он смотрит на притихшего Юнги, моргает пару раз, пока призрак не поднимает взгляд и не смотрит в ответ. Молчаливая беседа, во время которой они, кажется, говорят о разных вещах. Юнги выглядит скучающим, но его лёгкий наклон головы свидетельствует о невысказанном вопросе. Чонгук сглатывает, хочет открыть рот и что-то сказать, потому что всё становится вмиг неловким, но не находит слов. Для этого вообще есть слова? Как озвучить то, что не может быть озвученным? Как заставить себя сказать самую глупую в мире вещь, значимую только для него, но даже и он считает её не более, чем шуткой. Чонгук удивляется, когда посреди этой неловкой тишины Юнги неожиданно поднимает правую руку и тянется к нему, но резко останавливается под пристальным вниманием. Она застывает, словно её поймали за чем-то постыдным, и Чонгук продолжает смотреть широко раскрытыми от удивления глазами. На лице пианиста читается явная неуверенность, как будто он и сам не знает, что только что хотел сделать. Они так и застывают в моменте, никто из них не двигается и не говорит. Это становится ещё более неловким: Юнги, сидящий напротив с занесённой в воздух рукой, и нервно сглатывающий Чонгук, боящийся спугнуть и испортить момент. Юнги морщится, возможно, тоже испытывая на каком-то физическом уровне дискомфорт, но решает идти до конца. Прикосновение к щеке застаёт врасплох: неожиданный холод, из-за которого Чонгук вздрагивает всем телом, и рука резко пропадает, возвращаясь на колено. Призрак выглядит до ужаса испуганным и раненым, и у Чонгука даже нет времени, чтобы полностью обдумать и осознать, что сейчас произошло. — Извини, я… — спешит сказать Юнги, поджимая губы. На лице явно проскальзывает сожаление. — Хён, это… — в унисон с ним выпаливает Чонгук, но тут же замолкает. Зуд в кончиках пальцев возвращается, кажется, с удвоенной силой. Он проклинает реакцию своего тела: он же видел, куда тянется Юнги, почему ему было так сложно усидеть на месте? Чёрт возьми. С его губ слетает полувздох-полухныканье, на которое Юнги реагирует отведённым взглядом в сторону. — Это настолько холодно? — тихо спрашивает он. Чонгуку хочется кричать от несправедливости и накативших вмиг эмоций; призрак звучит почти что расстроенным, словно это было не просто прикосновение, а что-то, из-за чего Чонгук мог всерьёз пострадать. — Нет, хён, — выпаливает он в ответ, резко мотая головой. — Прости, это просто было неожиданно, мне не хотелось… — сглатывает. Юнги возвращает к нему своё внимание. — Это не холоднее, чем мороз зимой или порыв ветра. Просто не думал, что ты правда… — «прикоснешься ко мне» остаётся невысказанным. Хочется попросить сделать это снова, даже если ничего не изменится, даже если он не будет чувствовать тепло и никакого веса чужой ладони. Холода будет достаточно, чтобы знать — их кожа прижимается друг к другу; даже просто знание об этом на мгновение заставит зудящего монстра в груди замолкнуть. Чонгук уже устал с ним бороться на протяжении нескольких месяцев. К его сожалению, единственная реакция Юнги — кивнуть. Он больше не предпринимает попыток протянуть свою руку в сторону Чонгука, предпочитая молча проглотить случившееся. — Можешь ли ты… — робко интересуется Чонгук, не в силах выносить неловкую тишину. — Ну, чувствовать тепло? — он указывает руками на себя, не зная, как ещё объяснить, что именно он имеет в виду, но Юнги понимает и так. Хочется не испытывать грусть, когда в ответ ему только мотают головой в отрицании, а после ещё и добивают словами: — Нет, ничего. Ни холода, ни тепла, — кажется, Юнги не очень-то и хотел признаваться в этом: догадывался ли, насколько это может расстроить Чонгука? Сил хватает только кивнуть и принять к сведению. Непонятно, на что Чонгук надеялся, конечно, призраки вряд ли чувствуют хоть что-то, учитывая, что и эмоционально они довольно ограничены. Возможно, не все из них. Юнги, во всяком случае, точно. Вид нетронутых белых и чёрных клавиш снова встречает Чонгука, но в этот раз как будто с какой-то насмешкой. Словно рояль вообще может что-то понимать и испытывать по поводу разворачивающихся перед ним ситуаций двух людей, которые снова и снова сталкиваются друг с другом, но не могут достичь чего-то общего. Найти компромисс? Принятие? Хоть какую-то точку соприкосновения? Чонгук продолжит желать и тянуться к Юнги, но каждый раз отдёргиваться от морозного холода. Это неизбежная реальность, с которой он пытается бороться и доказывать самому себе, что всё можно изменить и исправить. Самообман всегда был привлекательнее, чем жестокая правда действительности. — С чего вдруг у тебя появилось вдохновение продолжить с этого места, на котором ты застопорился? — решает вернуться на безопасную тему Чонгук, понимая, что надо как-то развеять неловкость и отвлечься от плохих мыслей. — Ты что-то вспомнил? Юнги пожимает плечами. Его пальцы оглаживают рояль, словно драгоценность, с нежностью и трепетом, и отвечает без раздумий: — Нет, не совсем. Просто ты. «Просто ты» ставит Чонгука в тупик. Он смотрит на призрака и улыбается, а с губ срывается смешок неверия. Юнги, во всяком случае, выглядят полностью серьёзным, сталкиваясь взглядом. Чонгук указывает пальцем на себя, тыча им в грудь, и спешит переспросить. — «Просто я»? — уточняет он. — Хён, — и снова смеётся, — я ничего не делал. Вряд ли моё присутствие как-то помогло тебе. Очевидно, что музыка каким-то образом связана с прошлым Юнги. Какое-то событие повлекло за собой такие сильные эмоции и чувства, что они стали вдохновением для композиции, и даже если он этого не помнит — он помнит, как переживал их. Чонгук в прошлый раз сделал пару предположений, задел что-то в Юнги, и тот исчез, даже не попрощавшись. С тех пор сложно было поднимать эту же тему — очевидно, что для пианиста это что-то личное. — Ты упомянул любовь, — говорит Юнги и пожимает плечами. — Сделала ли она мне больно, — поясняет он. — Возможно, ты был прав. Чонгук чувствует во рту кислый привкус. Ему тяжело допускать мысль, что любовь к кому-то могла принести Юнги такую боль, в конце концов, не всегда предположения могут быть верными. Теперь ему тяжело думать, что он и правда был тогда прав. Вместе с этим возникает другой вопрос, право на которое у него нет — кто это мог быть? В какой момент своей жизни Юнги понял, что больше не может держать эту боль и отчаяние у себя в груди, и ему надо её куда-то выплеснуть? Создать нечто настолько яркое, эмоциональное и пропитанное сокровенностью. — Как я и говорил, — робко начинает Чонгук, надеясь, что его рассуждения снова не заденут какую-то личную струну внутри Юнги. — В самом начале этот трепет, что-то настолько светлое, как радость и принятие, спокойствие, которое ты испытываешь рядом с этим человеком и ни с кем больше. Юнги мычит и начинает играть вступление, о котором идёт речь. Чонгук приковывает всё своё внимание к чужим рукам. — Этот момент, когда композиция начинает нарастать… — его уверенность в сказанном утихает. — Как будто ты отталкиваешь кого-то, или они отталкивают тебя. Ты злишься, пытаешься справиться с болью, не понимаешь, почему так произошло, как ты или вы могли допустить это. Кажется, будто ты разрываешься от всего этого и не знаешь, что делать. Юнги перестаёт играть, уставившись на инструмент. Чонгук делает единственное предположение, которое могло бы иметь смысл. — Могли ли бы это быть твои родители? Кажется, Юнги никогда не расскажет полностью, что случилось между ним и его родителями. Отцом, если быть конкретнее. Возможно, это уже и не имеет значение, ни для Чонгука, ни для самого призрака, похоронившего их больше столетия назад. Чонгук владеет смутным пониманием, какими были их отношения, и этого достаточно. Юнги любил их, по-своему, даже отца, с которым у него было много разногласий и затаённых обид, не решённых даже под конец жизни главы семьи Мин. Могли ли они оттолкнуть Юнги и причинить боль, а потом именно эти эмоции стали вдохновением для композиции? В конец концов, любовь к родителям — сложная вещь, особенно если тебя в твои пятнадцать лет отправляют через полмира учиться в другую страну без твоего желания. Юнги, во всяком случае, отвечает на это предположение более уверенным мотанием головы: — Нет, не думаю. У нас были свои взлёты и падения, и даже эта мысль с отвержением… — он затих, возможно, о чём-то вспомнив. — Во всяком случае, я чувствую, что дело было абсолютно в другом. Чонгук понимающе мычит. — Как насчёт… — начинает он, соединяя в голове ниточки со своим прошлым, с опытом, который он заимел спустя годы. Что приносило ему больше всего боли, что могло случиться с ним в первым раз и оставить неизгладимые впечатления и запоминающиеся на всю будущую жизнь чувства? — У тебя была первая любовь? Юнги выглядит незаинтересованным и вновь скучающим, когда косит взгляд на сидящего справа Чонгука. Тот спешит оправдаться, чтобы совсем не показаться глупым. Он правда пытается помочь призраку, не осуждайте его. — Послушай, я всего лишь перебираю варианты. Я помню, какой это был беспорядок в эмоциональном плане — первая романтическая любовь, отношения, свидания и всё такое, — перечисляет Чонгук, на самом деле не зацикливаясь на своих подростковых годах. — Возможно, ты не помнишь, но был кто-то, кого ты мог бросить, когда уезжал в Европу, например. И твоё возвращение годы спустя? — он не понимает до конца, что мелькает на лице Юнги, но тот медленно выпрямляется в спине и начинает действительно прислушиваться, как будто сказанное как-то отозвалось в нём. Момент просветления не наступает, ни о каком озарении Юнги не говорит вслух, просто продолжает молча сверлить взглядом Чонгука, пока тому не становится немного некомфортно от такого внимания. Он либо сказал что-то правильное и попал в точку, либо его мысль показалась всё-таки призраку до смешного глупым. — Это ведь… имеет место быть, да? — морщась, уточняет Чонгук, чтобы не казаться уж совсем сумасшедшим. — Ты мог видеться с этим человеком, думая, что он примет тебя обратно, и вы вернёте прежние отношения или это ощущение влюблённости. Это вполне оправдывает мысль об отвержении тебя кем-то. — М, — мычит коротко Юнги. Он переводит взгляд за спину Чонгука, обращая взор на улицу за окном. — Мне нравится твоя мысль о первой любви. — Подумай об этом, — предлагает Чонгук. — Я вряд ли смогу приезжать к тебе в ближайшие дня четыре, — предупреждает он следом о своём отсутствии, как привык делать. — Есть некоторые дела и ещё один запланированный заезд, но когда я приду в следующий раз, то расскажи, вдохновило ли тебя это на продолжение. Вспомнил ли ты что-то ещё. Юнги медленно возвращает взгляд на Чонгука. Он медленно кивает, соглашаясь с услышанным. Четыре дня — долго для них, учитывая, что бедный студент привык жертвовать своим сном, чтобы приехать сюда, а после справляться с последствиями недосыпа. Возможно, этого срока будет достаточно, чтобы призрак смог в тишине и одиночестве обдумать мысль про первую любовь. Чонгук искренне хочет, чтобы Юнги перестал испытывать тяжесть на душе, постоянно работая над одной и той же композицией, вызывающая не самые положительные эмоции. Он хочет облегчить чужую ношу, даже если до конца не понимает как. Начало положено, по крайней мере, и они посмотрят, помогло ли это. — Ты выучил что-нибудь от Ханса Циммера? — более воодушевлённо интересуется Чонгук, не в силах больше выдерживать эту угнетающую атмосферу. — Сыграй мне что-нибудь, Юнги, — с лёгкой наглостью и передразниванием просит он следом, хихикая, когда призрак закатывает на него глаза и делает эту странную улыбку скобочкой. — Неужели нынче вас не учат уважению, Чонгук-а? — недовольно бормочет себе под нос пианист, но всё равно прикасается к клавишам рояля и начинает играть вступление. На самом деле, лучше бы его научили не влюбляться в призраков.

🎹

Чонгук признаётся, что не из тех, кто обладает хорошей интуицией или целенаправленно сначала думает о плохих вещах, а уже потом — о хороших. У него были хорошие смены на работе, учёба без долгов и даже неплохой заезд. Кошелёк пополнился на приятную сумму, благодаря которой сможет не волноваться об оплате квартиры и продуктах до зарплаты. Ему комфортно там, где он сейчас находится, и ни заканчивающийся бензин у Харли, ни эта дурацкая неровная дорога без намёка на асфальт не может испортить его сегодняшнее настроение. Что-то, всё-таки, отягощает грудную клетку и намекает на не совсем хорошее стечение обстоятельств. Он не понимает, откуда это берётся и как это связано с Юнги. Четыре дня — не самый длинный срок, на который они расставались, и приезжать обратно в особняк ощущалось почти как домой, где ему не надо думать о том, что происходит вне стен комнаты музицирования. Он надеется, что Юнги смог обдумать то, о чём они обсуждали в прошлый раз и прийти к какому-то выводу. Даже если это неидеально, даже если композиция так и не дописана — всё же должно быть хоть что-то? Кажется, слова про «первую любовь» смогли найти в нём отклик. Чонгук влетает в заброшенный особняк и быстрым шагом, перепрыгивая ступеньки, поднимается на второй этаж. Знакомая мелодия заставляет губы расплываться в улыбке от удовольствия и чувства, что всё это знакомо — каждый вечер, перетекающий в ночь, в излюбленной компании под светом горящей свечи и лунного света. Возможно, ещё никогда в жизни ему не было нигде так же комфортно, как здесь. — Хён, — на выдохе произносит Чонгук, стоит ему открыть дверь и зайти в комнату. Юнги сидит за роялем — фарфоровая кукла, изящная и сделанная руками настоящего мастера. Такой недосягаемый и хрупкий, что сердце пропускает удар. В комнате холоднее, чем Чонгук привык, но он не замечает этого и сразу же находит удобное место на подоконнике. Стоит услышать знакомые мотивы, как сердце затапливает чувством трепета, но по какой-то причине груз в груди никуда не уходит. Он как будто начинает ощущаться ещё сильнее, принося боль, и Чонгук ёжится, не зная, чем занять свои руки. Воздух тоже словно становится гуще: больше пыли, воска и плесени. Комната всё такая же, сохраняет свой идеальный вид двухсотлетней давности, благодаря этим странным магическим способностям Юнги, и до этого дня чуткое обоняние никогда не улавливало запах грязи, плесени или сгнивших досок. Чонгук морщится от недовольства и лёгкого отвращения. Ему становится холодно, и свеча на рояле — плохой источник тепла. — Хён, ты дописал её? — отодвигая на задний фон свои переживания, с большим энтузиазмом интересуется Чонгук. У призрака было целых четыре дня в тишине и наедине с собой, без посторонних глаз и ушей, чтобы попробовать завершить начатое, и Чонгуку просто хочется услышать её — конечный вариант маленького шедевра, созданного пальцами Юнги. О, она уже звучала хорошо, но теперь? С этой недостающей частичкой в конце? Разве это не будет по-настоящему особенным? И только представьте, Чонгук будет первым и, скорее всего, единственным, кто когда-либо её услышит. Юнги прекращает играть, тормозит пару секунд, прежде чем наконец-то повернуться к подоконнику и взглянуть на постоянного гостя, который смотрит на пианиста с широкими глазами и скромной улыбкой, в ожидании любого ответа. Улыбка становится шире, как только Юнги молча кивает на заданный вопрос: да, дописал. Юнги, однако, не выглядит счастливым или удовлетворённым сие моментом. Чонгук начинает хмуриться, когда никакого пояснения не срывается с бледных губ. Тяжесть в груди приносит боль, зуд на кончиках пальцев приходится приветствовать, как своего старого друга. Монстр, сделанный из неутолимой жажды и желаний, снова захватывает разум Чонгука, и ему снова здесь не рады. — Что-то… — тихо начинает Чонгук, боязно и тревожно. Как найти подходящие слова, чтобы они оказались правильными? — Что-то не так? — он сглатывает, в горле пересохло и как будто что-то мешает. Юнги смотрит на него по-новому, с большей тоской и грустью, чем когда-либо; что-то, что до этого момента Чонгуку было незнакомо, привыкший больше к безэмоциональности и холодности на лице призрака. Сейчас даже не понятно, почему и на кого направлены эти эмоции. Почему Юнги грустно? Ему не понравился конечный итог композиции? — Если тебе не нравится, как получилось, ты ведь можешь переписать, хён, у тебя есть много времени для этого, — пытается успокоить его Чонгук, посмеиваясь, чтобы скрыть свою тревогу и нотки страха, продиктованными удушающей тишиной со стороны пианиста. — Я помогу, не переживай. Просто скажи, что тебе кажется в ней не так. Чонгук готов уже спрыгнуть с подоконника и сесть на банкетку, как в их прошлую встречу; хоть он ничего и не смыслит на игре на рояле, но он хотя бы посмотрит на игру Юнги вблизи. Что там такого в этом завершающем кусочке композиции? Призрак отвечает быстрее, тем самым останавливая Чонгука: — Ты был прав, — говорит он со стоическим выражением лица. Чонгук издаёт недоумённое «а?». Прав насчёт чего? — Любовь, — тут же поясняет Юнги. Его глаза чёрные, и это не игра света: зрачок и правда расширился настолько, что поглотил всю радужку коньячно-карего цвета. Это выглядит по-настоящему пугающе, выделяется на фоне мертвецки бледной кожи, с выделяющимися мешками от недосыпа и усталости. Как будто призраки действительно могут недостаточно спать или уставать. Чонгук открывает рот, желает уточнить, что именно за любовь, почему Юнги не выглядит счастливым хоть немного, ведь это то, к чему он стремился сотню лет, будучи здесь запертым. Его композиция дописана, она теперь не кажется отрывочным черновиком, и он что-то вспомнил из своей жизни; ему больше нет нужды терзаться из-за своего произведения. Почему, чёрт возьми, Юнги не счастлив? — Первая любовь, Чонгук-а, — уголки губ приподнимаются в улыбке, но это больше похоже на насмешливую гримасу. Она посылает дрожь по всему телу от дискомфорта; это не то, что Чонгук ожидал увидеть, торопясь сегодня в особняк. Ему не нравится то, к чему всё идёт. Почему они не счастливы? — Пианино моей матушки, то, на котором я научился играть, сидя в гостиной. То, которое я бросил и забыл, уехав из Чосона, и которое всё ещё было здесь, когда я вернулся спустя больше десяти лет. Пианино, думает Чонгук, и на его лице виднеется понимание секундой позже. Он приоткрывает рот, издаёт громкий выдох, и сжимает пальцами подоконник, удивляясь, как услышанное приобретает смысл. Первой любовью Юнги было пианино его детства, то самое, которое стоит под лестницей на первом этаже: грязное, поломанное, с наверняка уже не работающим механизмом внутри. Оно казалось в первый раз каким-то неуместным, чужеродным, просто старый музыкальный инструмент, забытый временем. Чонгук касался его пыльных клавиш и тогда даже не мог представить, какую ценность они несут. Он был не единственным, кто когда-то оглаживал их, но никогда с такой любовью, как Юнги когда-либо. — Оно всё ещё там, да? — с пересохшим горлом уточняет Чонгук, смотря на пианиста с надеждой. — Ты про то, что стоит на первом этаже под лестницей, с отломанной лапкой и пюпитром? — уточняет он в нетерпении. — Оно стояло раньше в гостиной, но его почему-то сдвинули, и теперь оно под нишей, — зачем он это рассказывает? Как будто Юнги сам не в курсе,что происходит в его доме. Призрак смотрит на него с наклонённой вбок головой, не выглядя тронутым упоминанием его первой любви, в каком плачевном состоянии инструмент находится спустя все эти годы. Он кивает, подтверждая чужие слова. — Когда я был счастлив, то садился и играл, — делится своими воспоминаниями Юнги, но выглядя при этом так, будто упоминает не самые радостные моменты жизни, а что-то тяжёлое,— когда мне было грустно, то я шёл в гостиную и играл. Когда я был зол на отца или по другой любой причине, то садился и играл. До тех пор, пока мои пальцы и спина не устанут, до тех пор, пока моя матушка не подойдёт ко мне со спины и не скажет «этого достаточно на сегодня». До тех пор, пока я не почувствую, что меня поняли, — голос неожиданно срывается. Пауза. — Даже если единственный, кто мог меня понять — это коричневое пианино в гостиной. — И ты уехал… — дрожь в голосе выдаёт эмоции Чонгука, взгляд которого бегает по всему лицу напротив, страстно желая уловить каждое изменение в чувствах самого Юнги. — Я не понимал, будучи ребёнком, его значение или значение самой музыки в моей жизни, — призрак качает головой, будто действительно сожалеет. — Были периоды, когда я забывал о нём. Я мог месяцами не садиться на банкетку, проходил мимо гостиной в обеденную комнату, даже не взглянув, хотя знал, что оно там — оно ждёт моего возвращения, как дорогой друг. И когда я возвращался, а пальцы касались клавиш, словно забыли, как играть, я знал, что оно всегда примет меня обратно. Я был глуп, когда отталкивал его снова и снова. Чонгук может представить маленького мальчика в лице Юнги, нашедшего в своей жизни нечто особенное. Родителя, друга, возлюбленную, даже если тогда эти чувства были смешаны, и неокрепший разум не мог полностью осознать их. Юнги тянулся к пианино так же, как тянулся к нежным рукам своей матери, к отцу в поисках любви и принятия. Как этого было недостаточно, как его отталкивали вновь и вновь, пока всё не возвращалось к одному и тому же — к коричневому инструменту, дарившее всё необходимое в холодных нефритовых клавишах и аккордах. Глаза начинает щипать, приходится отвести на мгновение взгляд, чтобы проморгаться, найти слова, достаточно уместные, чтобы не разрушить атмосферу интимности и откровенности, на которую Юнги редко решается. Сейчас, кажется, он готов говорить и говорить, наконец-то озвучить то, что было зарыто в его памяти столько времени, и хоть это приносит боль — Чонгук готов слушать и слышать. — Я уехал, — подтверждает сказанное ранее призрак, кивая. Его плечи опущены, вид задумчивым и нахмуренный. — Не мог сказать «нет», не мог сделать вообще что-либо, чтобы остаться здесь. Отец бы не позволил, — слова, бьющие больнее, чем удар тяжёлым инструментом по голове. Чонгуку жаль это слышать. — Я оставил позади дом, родителей, друзей и пианино. Всё, что я когда-либо знал и любил, — с губ слетает смешок, в котором смешаны неверие, сожаление и, возможно, совсем немного злости. Злости на всю эту ситуацию и на отца, на отсутствие выбора и свободы, которой и так не существовало под крепкой рукой главы Мин. Злился ли Юнги на матушку, что та не могла ничего сделать? За её беспомощность и покорность перед мужем? Нет, думает Чонгук, это маловероятно с учётом, как тогда обстояла иерархия семьи. Женщина вряд ли могла себе позволить ослушаться супруга. — Но ты же… — Чонгук сжимает подоконник сильнее, костяшки пальцев белеют, зубы сжаты до боли. Он хочет просто прикоснуться к призраку, держать его за руку в поддержке и попытке дать комфорт, высказать своё понимание и соучастие. Он не может ничего, кроме как сидеть здесь и надеяться, что хотя бы слова смогут передать всё, что он чувствует. Как сильно ему не хочется, чтобы Юнги страдал из-за своих воспоминаний. — Хён, ты не бросил музыку, даже если был вдалеке от пианино, — его голос неустойчив, но он пытается. Юнги не выглядит убеждённым. — У тебя не было выбора, ты уехал не по своему желанию, и ты продолжал играть, писать и сочинять, даже если не в своей гостиной, не на своём пианино и не под рукой своей мамы, — Чонгуку не получается сдержать жалкий звук, который вырывается из горла, что-то похожее на всхлип. Призрак медленно выпрямляет спину, его глаза расширились в удивлении при виде наступающих слёз на чужом лице и болью в голосе. Он медленно встаёт с банкетки и подходит к подоконнику, на котором расположился Чонгук. Его шаги неуверенные, и когда между ними остаётся всего пару сантиметров, Юнги сжимает ладонь в кулак, пока,вместо того, чтобы прикоснуться к тёплой коже, покрытой татуировками, не располагает ладонь рядом с той, что до сих пор сжимает край подоконника. Чонгук заикается на всхлипе, когда делает вдох, и косится на их почти соприкасающиеся пальцы. Рука Юнги выглядят почти прозрачной рядом с его — более загорелой, с побитыми костяшками пальцев и маленькими шрамами. Мизинец дёргается с желанием добраться до чужого, но отсутствие всякой реакции со стороны пианиста останавливает Чонгука от задуманного. Он с немым вопросом поднимает взгляд на Юнги, сразу же натыкаясь на ответный. Замирает, словно пойманный маленький зверёк, боится шевельнуться и сделать вздох, не желая, чтобы призрак отводил от него свои чёрные глаза. Чонгук наверняка выглядят не самым лучшим образом: на грани слёз и с покрасневшим кончиком носа. Боже, он такой беспорядок. Он смеётся, тянется руками к лицу и потирает его с нажатием на веки, находя всю ситуацию абсурдной. — Извини, чёрт возьми, я просто… — он шмыгает, убирает волосы назад пятернёй и мотает головой. — Не знаю, почему так реагирую, хён, — признаётся следом. — Это просто так ужасно, и одновременно я так рад, что ты дописал её. И разве это не самое романтичное, что можно было услышать? — спрашивает Чонгук, снова смотря на Юнги, которому даже не нужно вслух спрашивать, его недоумение читается через нахмуренные брови. — Пианино, хён, серьёзно? Твоя первая любовь — пианино, — с восторгом и трепетом повторяет он, вскидывая руки в том маленьком пространстве, что есть между ним и рядом стоящим Юнги Призрак по-смешному наклоняет голову к плечу, как привык это делать. Мило. — Это… романтично? — неуверенно переспрашивает он. Чонгук смеётся с его недоумения и кивает. — Ты влюбился в музыку раньше, чем вообще понял, что такое влюблённость, хён, — объясняет он. — Ты чувствовал, что предаёшь своё пианино, уезжая из Кореи, ты боялся, что оно не примет тебя обратно и отвергнет, когда ты вернёшься, и ты написал про свои чувства к нему целое произведение, которое терзало тебя больше ста лет с момента смерти и, скорее всего, даже до неё. Не кажется, что Юнги разделяет его восторг, но его морщинки на лбу разглаживаются, и он нежно улыбается в ответ на чужую широкую улыбку, словно ему просто приятно слушать сбивчивый, эмоциональный поток слов от Чонгука. Даже если он не понимает, не способен понять, что тот имеет в виду. Ему достаточно Чонгука. — Твоя любовь к пианино равнозначна твоей любви к музыке, — очевидная вещь, наконец-то обрётшая форму и озвученная. — Ты никогда не отказывался от неё, даже будучи на другом конце материка, хён, — тише и с трепетом говорит Чонгук, наблюдая, как Юнги смотрит на него немигающим взглядом. Фарфоровая кукла, до которой нельзя дотронуться. С такого близкого расстояния можно увидеть намёк на лёгкую щетинку на лице призраке, неидеальную кожу и покраснение глаз, словно из них двоих он — тот, кто вот-вот заплачет. Юнги смотрит на него открыто, с широко раскрытыми глазами, будто услышал нечто, о чём раньше не задумывался, и теперь это поражает его. Чонгуку становится слегка некомфортно: что такого он сказал? Для него такие вещи плавают на поверхности, особенно теперь, когда он знает многое о фортепиано и его прошлом. Внезапно Юнги улыбается, так нежно и беззаботно, мотает головой, выражая своё недоверие, и даже издаёт тихий смешок всем телом — его плечи трясутся. Чонгук от такой неожиданной реакции слегка ошарашен, промаргивается, избавляясь от слёз, которые должны были сорваться. Юнги снова смотрит на него, с наклонённой влево головой, но улыбка никуда не делась. Его рука медленно поднимается к волосам Чонгука, но они оба знают, что она никогда их не коснётся, и что бы призрак не хотел сделать — в груди всё равно что-то трепещет и бьётся о рёбра. — Я хотел бы дать тебе что-то большее, — внезапно тихо делится Юнги, смотря поверх Чонгука. — Если бы я только мог выйти из этой комнаты… не будь запертым здесь, в четырёх стенах, и если бы мы встретились в другое время и при других обстоятельствах, — Чонгуку больно это слышать, он хочет выкрикнуть «не продолжай, пожалуйста», но только стискивает зубы от несправедливости. «Если бы», «вдруг» — разве это не всё, из чего состоят их отношения? Если бы они встретились, если бы они смогли, если бы всё было по-другому, если бы Юнги не был мёртв, если бы Чонгук родился в другое время, если бы если бы если бы. Так много «если», которое им не подвластно изменить. — То что, хён? — спрашивает хрипло Чонгук, тут же откашливаясь. — Будь всё по-другому, то что? — уточняет он, с вызовом переводя взгляд на Юнги, который встречает его со спокойным выражением лица. Призрак выглядит задумчивым. Секунды тишины тянутся как патока. Чонгук упрямо ждёт, зная, какой ответ его сердце хочет получить, но разумом понимает, что никогда не услышит. Юнги медленно моргает и отходит на шаг назад, убирая и руку с чужих волос, вес которой не ощущался и так. Он возвращается на своё место за роялем, гипнотизирует белые и чёрные клавиши, задумавшись о чём-то, и Чонгук ждёт, что в этой комнате будет сказано что-то ещё. Вместо этого просто становится удушающе. — Я дописал её, Чонгук-а, — подтверждает очевидную вещь Юнги, и первые мгновения сам Чонгук не понимает, к чему было это уточнение. Секунда — и до него доходит. Конечно… теперь его «незавершённое дело» уже таковым не является. И что дальше? Чонгук до боли стискивает зубы, чтобы прогнать накативший страх и бурю эмоций. Чёрт возьми, Юнги дописал композицию, и что будет дальше? — Хён? — шепчет он, упрямо сопротивляясь мысли, которая лезет в голову. Юнги не реагирует, нежно кладёт пальцы на рояль и выпрямляется. Чонгук наблюдает за ним с желанием закричать, чтобы отсрочить момент, который не желает признавать из-за упрямства и того, насколько он причиняет боль. — Как насчёт того, чтобы я сыграл её тебе? — вопрос риторический, он даже не дожидается ответа, как инструмент издаёт уже знакомый мотив вступления: медленный, слегка отрывистый, но после набирающий обороты. И музыка, несмотря на всю ситуацию и с чётким осознанием, что за ней последует, всё ещё ощущается, как возвращение домой. Чонгук приветствует её так же, как и все разы до этого: с лёгкой грустью, с испытываемым отчаянием, слышимым через аккорды, полностью погружаясь в эмоции, которые Юнги когда-то испытывал и не смог забыть столетия спустя. Он принимает её со всем трепетом и любовью, на которую вообще способен, потому что не может иначе. Это то, что родилось под пальцами призрака, созданное из самых сильных и противоречивых чувств, здесь, в этой комнате, и она наконец-то дописана. Она существует неразделимо от её создателя, под неполной луной и в освещении одной никогда несгораемой свечи, в слоях пыли и кипе разбросанных нотных листов. Чонгук резко опускает голову вниз, жмурится с такой силой, что перед глазами начинают плясать мушки, надеясь, что это сдержит его слёзы. На самом деле, это не помогает; он шмыгает носом и прикусывает до боли нижнюю губу, стискивает край подоконника и после пытается тихо вдохнуть ртом, но не получается: звук, который он издаёт, до боли жалок. Его вечно жаждущий, голодный монстр внутри, наконец, утихает. Теперь Чонгук не чувствует там ничего, кроме боли, бьющей набатом. — Я не помню, что было до того, как я очнулся в этой комнате, — говорит Юнги сквозь свою игру. Чонгук промаргивается, открывает глаза, но не поднимает голову,пол кажется куда интереснее, и всё же он слушает. — Кроме очевидного, разве что. Холодно, темно и одиноко. Чонгук делает вдох грудью. — Тебе было страшно? — слабо спрашивает он, его слёзы можно буквально услышать через этот тихий, ропотный голос, который уже нет смысл скрывать и делать вид, что он не плачет. Музыка продолжает рождаться из инструмента с изящными движениями рук пианиста. — Да, — ответное признание, непоколебимое и спокойное. Мгновение. Чонгук заглушает очередной всхлип, готовый сорваться с губ, через силу. — Тебе страшно сейчас, хён? И это, на самом деле, мало что меняет, каким бы ответ ни был. Что такое «страх» для призрака, которому почти две сотни лет, прожившему в заброшенном особняке своей семьи почти столько же, знакомый с одиночеством и существованием без цели так долго? Юнги давно перестал чувствовать радость, грусть, злость или обиду, а лишь слабые её отголоски, и влияет ли на него страх так же, как на Чонгука сейчас? Заставляет ли страх хотеть его заплакать или закричать, проклинать несправедливость в жизни, саму судьбу и обстоятельства, независящие от них? Чонгук наконец понимает, что иногда, как бы сильно ты не старался, не желал и не умолял — это ничего не исправит. Любовь не воскресит мёртвого. Любовь, на самом деле, вообще ни на что не способна прямо сейчас. Её силу преувеличивают, и это тоже несправедливо. Чонгук чётко слышит, когда самая эмоциональная часть композиции обрывается. Пауза, после которой следует та, которую Юнги смог дописать за эти четыре дня — она не такая медленная, как вступление, скорее зацикленная, отсылающая к самому началу, но и она заканчивается довольно резко. Пианист решил не подводить слушателя к концовке медленно, хотя бы предупредить, что его история движется к завершению. Вместо этого композиция заканчивается так, будто сорвали пластырь. Быстро и неутешительно. Это оставляет за собой кровоточащее нечто, и Чонгук не в силах что-то с этим сделать. Они оба молчат, и в комнате не слышно ничего, кроме прерывистого дыхания со стороны подоконника, на что призрак не реагирует и не поворачивается. Его это не беспокоит или он не хочет видеть чужие слёзы? Несмотря на это, Чонгук всё равно выдавливает из себя улыбку: искреннюю, кто бы что ни подумал. — Это красиво, хён, — с благоговением говорит он. — Впрочем, что ещё от тебя можно было ожидать? — с губ срывается смешок, но по Юнги видно, что ему тяжело разделить даже такую кроху юмора. Призрак остаётся неподвижным, направленным взглядом на рояль, словно не верит, что это — всё. Это — его маленькое детище, рождённое спустя столько лет, даже после смерти. Чонгук утирает слёзы, морщась от ощущения влаги на щеках. — Она мне очень нравится, — говорит он, на что Юнги почти бездумно кивает. — Сыграешь мне ещё раз? — ему хочется вновь её услышать, но вместе с тем признаётся где-то в глубине души, что это просто очередной повод отсрочить неизбежное. Они не знают, что будет завтра, и будет ли это «завтра» вообще. Поэтому хочется верить, что эта просьба продлит их существование в этой комнате хотя бы на следующие три минуты. Юнги достаточно добр, чтобы согласиться, пойти на поводу Чонгука, поэтому композиция начинается снова. Призрак следующие часа два не задумывается, почему ему снова и снова приходится играть одно и то же лишь по слабому «ещё, хён?», которое слышится со стороны подоконника. Иногда он обращает всё своё внимание на Чонгука, только чтобы после снова отвернуться и никак не прокомментировать боль на его лице. Он тише, чем обычно, мрачнее, чем хочется признаваться, и даже разделяет общую грусть, но намёка на слёзы нет. Скорее всего, в этот момент в его голосе пустота, привычная и тихая, знакомая, в то время как у Чонгука рой не перестаёт галдеть. Ему страшно и больно, не совсем понятно, что делать, когда ночь закончится, а за окном появится рассвет. Сейчас он даже не понимает, чего хочет — неприятное чувство в груди, которое никак не может убрать. Это не нужда и не жадность, нет, это больше похоже на горе и тоску, как будто ты скучаешь по кому-то или чему-то. Это не имеет смысла, потому что Юнги — вот он, буквально в двух шагах, никуда не уходит и не собирается, а продолжает играть. Пятый раз, шестой раз, на седьмом призрак убирает руки с рояля и молчит мгновение, пока не спрашивает хриплым голосом: — Думаешь, призраки тоже могут бояться? — Чонгук моргает, сглатывает и не скрывает грусть, которую испытывает. Он понимает, почему Юнги спрашивает это, потому что неизвестность — разве не одна из тех ужасных вещей, которые действительно могут ужасать? Чувствует ли пианист сейчас то, что его время подходит к концу? В голове у Чонгука, кажется, тикают собственные часы, отсчитывающие минуты. Голос дрожит, как и руки, глаза снова на мокром месте, и в этот раз им позволено сорваться и упасть, впитываясь в чёрную ткань брюк. Чонгук заламывает пальцы, громко вздыхает через рот и кивает: раз, два, три для уверенности. — Да, хён, — он всхлипывает, наклоняя голову вниз и пряча лицо. Кивает ещё пару раз, надеясь, что Юнги увидит. — Да, я думаю… — вздох. — Я думаю, что призраки тоже могут бояться. Призрак задумчиво мычит. Чонгук сталкивается с ним взглядом, как только у него хватает храбрости снова поднять голову, и его не удивляет холодное выражение: наоборот, сейчас оно внушает спокойствие. Как будто отсутствие явного страха или боли даёт гарантию, что ничего не изменится, их ночи продолжат протекать так же, как и последние несколько месяцев, и Юнги никуда не собирается. Чонгуку не о чем переживать и зря тревожиться. — Я не собираюсь забывать тебя, Чонгук-а, — открыто признаётся пианист, медленно моргая и позволяя уголкам губ приподняться. — И я никогда не собираюсь забывать то, как ты смотришь на меня. Чонгук проглатывает глупое «как?», потому что и сам может догадаться. Ему не хочется произносить это вслух, не хочется признаваться и обнажать свои чувства; неужели Юнги имеет в виду именно их? Даже если они не говорили этих слов друг другу, каким-то образом, они всё равно знают. — Ты звучишь так, будто прощаешься, Юнги, — шепчет Чонгук, голос влажный и дрожащий. Он с надеждой взирает на призрака, который только качает головой с улыбкой и оглаживает белые клавиши рояля кончиками пальцев. — Нет, Чонгук-а, — уверяет он. — Я бы не смог сказать тебе «прощай». Но это не значит, что оно не имеется в виду. — Хён, — пытается ещё раз Чонгук. Юнги смотрит на него в ожидании. С надеждой. Всегда такой терпеливый и понимающий, притягательный и недосягаемый одновременно. Я бы хотел поцеловать тебя. Я бы хотел взять тебя за руку. Я бы хотел сходить с тобой в кино и в парк, и в театр, куда только ты захочешь. Я бы хотел познакомить тебя с Тэхёном и Минки, рассказать, какие они иногда глупые, но смешные, и я люблю их. Мы бы могли встретиться с моей мамой, и ты бы сыграл ей что-нибудь. Ты мог бы рассказать больше о том, каким ребёнком был, какие обиды ты до сих пор держишь в своём сердце на отца? Что случилось с вашей дружбой с Джином? С Намджуном? О чём ещё ты писал в дневниках? — Пожалуйста, играй мне так, будто утро никогда не наступит, — в конечном итоге просит Чонгук и ловит яркую улыбку Юнги, соглашающийся с тихим смешком. — Думаю, мне правда нравится Шопен, — добавляет следом, и призрак кивает. — Конечно, — соглашается он. — Шопен, так Шопен, Чонгук-а. И ночь проходит так: под этюды, ноктюрны и сонаты Шопена, произведения Шумана, Листа, симфонии и балеты Чайковского, величайшего Моцарта, которого Чонгук думает, что вряд ли когда-нибудь сможет оценить по достоинству, и одно из произведений Вивальди, во всей красе и мастерстве, на которое Юнги способен. Чонгука не волнуют первые лучи рассвета, резко упавший градус в комнате, почти догоревшая свеча, в этот раз не сохраняющая свою «вечность» по какой-то причине. Его клонит в сон, тело ломит, а кожа на щеках стягивается от давно высохших слёз, которые он предпочитал игнорировать, а не вытирать краем футболки. Он смотрит в окно, прислонившись к стене на подоконнике, прижимает к себе колени и кладёт щёку на одно из, медленно и сонно моргая на Юнги. Чонгук боится закрыть глаза на несколько минут, словно призрак исчезнет, когда он откроет их в следующий раз. Окажется ли всё происходящее затяжным сном или галлюцинацией, которая ему казалась в первые дни после их встречи? Возможно, он был прав — и Юнги нереален. Призраков, в конце концов, не существует. Чонгук тихо смеётся с этой мысли, привлекает внимание пианиста, приподнимающего в вопросе бровь. — Ничего, хён, — заверяет он, широко зевая. Сколько времени? Хотя, кого это волнует. — Просто подумал, что ты и правда можешь просто исчезнуть, а я всё-таки буду считаться сумасшедшим. Глупо, согласись? — и посмеивается, даже особо не рассчитывая, что его поддержат. Юнги и правда остаётся молчалив, но улыбка, с которой он смотрит на Чонгука, никуда не исчезает даже спустя часы постоянной игры на рояле. Его это совсем не беспокоит. Пианист встаёт с банкетки и подходит к подоконнику, протягивает руку, но не прикасается. Чонгук смотрит на неё задумчиво и нахмурено, но не делает никаких попыток сократить эти несколько сантиметров. Волоски становятся дыбом от внезапного холода, в этот раз более сильного, чем когда-либо исходило от Юнги. Он ждёт, что призрак что-нибудь скажет; сейчас тема диалога становится не важна, Чонгук просто хочет, чтобы тот продолжил говорить и говорить, обо всём и ни о чём, только бы не позволять этой тишине завладеть. Она начинает иметь власть, которую Чонгук никогда не хотел бы отдавать, вселяет страх и заставляет снова думать о плохом. Что будет завтра? — Возвращайся домой, Чонгук-а, — тянет тихо Юнги, улыбаясь на сонного парня. — Хорошо поспи и отдохни. — М-м-м, — мычит Чонгук в ответ. Он смотрит снизу вверх на пианиста, буквально вгрызается взглядом в каждую чёрточку и изгиб чужих губ и носа, запоминает неестественно бледный цвет кожи, пушистые светлые волосы, к которым всё ещё хочется прикоснуться, и эти чёрные глаза, редко бывающие карими в таком тусклом освещении комнаты. Свеча почти догорела. Рояль выглядит так, будто к нему никто не прикасался. В комнате становится холодно, и Чонгук съёживается, обнимая себя за плечи в попытках согреться. — Я приеду завтра, хён, — говорит он. Глупо. Бессмысленно. Кажется, он снова начинает плакать. И Юнги ничего не говорит, сохраняет молчание и смотрит на Чонгука, словно тоже пытается запомнить каждую деталь в чужих чертах лица. — Я приеду завтра, и ты снова сыграешь мне, правда? — пытается ещё раз, зная, что ведёт себя как ребёнок. Юнги кивает. Идёт на поводу у этого маленького ребёнка. — Как ты назвал её? — шёпотом интересуется Чонгук, резко вспомнив, что никогда не спрашивал об этом. Прикосновения призрака ощущаются как мороз на щеке. Невесомо, но с намерением. — «First Love», — отвечает Юнги без раздумий. Да, думает Чонгук. Да, первая любовь, конечно. Разве могли быть ещё какие-то варианты? Он прикрывает глаза, прикусывают до боли нижнюю губу, как только видит, что Юнги наклоняется вперёд. Возможно, ему никогда не почувствовать чужого прикосновения, но Чонгук знает, что оно там — нежный поцелуй в его макушку, длящийся не больше трёх секунд, но этого достаточно. — Тебе пора, Чонгук, уже светает, — повторяет Юнги, делая вид, что не замечает слёзы на щеках. Чонгук согласно кивает, почти на автомате, бездумно, словно до конца не осознаёт, что именно его просят сделать. Он соскальзывает с подоконника и отряхивается, ступает к двери, пока не застывает на месте и не оборачивается. Юнги продолжает стоять на прежнем месте, рояль — там, где всегда и стоял, свеча погасла, и от неё идёт слабый струящийся дым. Запах пыли, сырости и старого пергамента застывает в лёгких. Они не прощаются, и часть его верит, что это означает их скорую встречу вновь. Завтра. Скоро.

🎹

Когда за окном ночь, и время близится к двенадцати ночи, Чонгук ступает по нотным листам под своими ногами в направлении пыльного рояля с осторожностью. Он громко чихает, шмыгает носом и обходит старую, потрёпанную банкетку. Белые и чёрные клавиши остаются нетронутыми, как будто к ним не прикасались десятки лет. Он позволяет «до» разнестись в тишине. Секунда. Две. Его встречает та же заброшенная комната музицирования, как и в их первую встречу. Холодно, думает Чонгук. Здесь всегда было очень холодно.