Пьяное солнце

В доме стоит непривычная тишина. Непривычная лишь, потому что музыка из подвала хуячила до самого утра ещё с вечера и доходила до второго этажа. Сейчас же можно услышать только чей-нибудь храп из-за двери спальни, проходя мимо. Хесус осторожно ступает на лестницу вниз на первый этаж, хватается за перила и переводит дыхание, кроет пиздец от выпитого, где там был новый год, а где что-то ещё уже непонятно. Хес въебал столько штрафных, что не помнит теперь половины дня, но всё равно будет говорить потом, что ничего этого не было, чтобы там ни было. Он переступает пустые бутылки, обёртки новогодней упаковки и пробирается к кухне. Сейчас главное воды глотнуть, а остальное подождёт. Зачем и почему он вдруг поворачивает звенящую голову, он не в курсе, но тут же останавливается перед комнатой, гостиной по сути с выходом во двор. Перед большим окном в углу углового дивана, забравшись на него с ногами и с бутылкой в объятиях, сидит Братишкин и пялит в снегопад за окном. В объятиях у него двухлитровая бутылка колы, а вот в руке что-то похожее на вискарь. — Вов? Спишь сидя? — спрашивает Хесус, заходя в помещение и перемещаясь к нему ближе. — Я не спал, вообще. — отвечает Вова, смотрит на него мельком и опускает взгляд на свои коленки. — Ты в порядке? — А чо не видно? Я же не в луже своей блевотни сижу. — А чо ты сразу огрызаешься? Нормально отвечать не пробовал? Братишкин крепче сжимает объятия, и слышится скрежет смятого пластика. Атмосфера резко тяжелеет, а по Вове становится видно, что он сидит и думает о чём-то здесь уже не первый час. — Ты не в порядке. — пробует снова Хесус и садится рядом, забирая у него и одну и вторую бутылку, пока тот не пролил ничего на диван. — Да… — Так, скажешь? Или может позвать кого-нибудь другого? — Нет, ты сойдёшь. — отвечает Братишкин, поджимая губы, а потом бросает на него робкий взгляд и слегка улыбается. — Ну охуеть! — Я… Много думал, ну, не только сейчас, а вообще. Когда ты только уехал, даже раньше, когда я только узнал, что ты уедешь. Я о себе много думал. И о тебе. — Чего началось-то? Прекращай. — Это ты прекращаешь, отдаляешься сначала, а потом… Я подумал, а почему ты на самом деле не мой парень? — О-о… Тебе пора спать, точно. — отмахивается Хесус и отодвигается от него на всякий случай, разглядывая торчащие в разные стороны волосы на его голове и покрасневшие от недосыпа глаза. — Совсем ёбнулся, пьяное солнце, блять. — Не ёбнулся, а прозрел. Я твои сообщения в чате ловлю, так тильтую, когда ты кидаешь меня в очередной раз. Я только о тебе могу думать, как о парне, хоть и в шутку. Только я это чувствую? Что мы особенные друг для друга? — допытывается Братишкин, даже тянется вперёд, хватая его за руку. — Зачем ты вернулся? И не пизди, что только на праздники, ты бы в жизни не приехал, когда в твоём ебучем Нью-Йорке сплошными пряниками пахнет и Санты с колокольчиками под окнами прыгают. Хес задумчиво смотрит на их сцепленные ладони и не пытается освободить свою. — Я не думал, что ты когда-нибудь прозреешь, или хотя бы сможешь меня понять. Я приехал попрощаться по правильному. Мне теперь бежать не от чего. Я больше не убегаю. — Когда ты ночью меня обнял… Ты кое-что сказал. — Не было такого! С чего это мне тебя обнимать? Вова хихикает и двигается ближе. — Было, ещё как было. Ты сказал, что въебался в меня и не хочешь уезжать. — Вот это точно пиздёж. — заявляет Хесус, фыркая. — Я ещё поверю в объятия, но такой хуйни я не говорил. — А что ты говорил? Ты помнишь? Хес не помнит нихуя, но усиленно пытается вспомнить. А Братишкин ждёт с довольной улыбкой, перебирает его пальцы и вплетает между ними свои. И почему-то Хесус вдруг вспоминает, ему становится одновременно стыдно и смешно. — Твою мать! Ебать мой хуй, пиздец. — сетует он, утыкаясь лбом Вове в плечо. — Да… Это было… Мощно. — хмыкает Братишкин. — Так теперь ты понимаешь, что нам пора официально? Засосать тебя так, чтобы ты не захотел уезжать, с этим я справлюсь. — Ой, пиздабол какой. И Хесус поднимает голову и впивается в его наглую ухмылку поцелуем раньше. Вова только успевает отвечать, хватается за его плечи и теряет связь со вселенной. Братишкин пьян до чёртиков, Хесус опьянён им до смешного безнадёжно, а в окно бьют лучи утреннего солнца, снегопад закончился, и снег блестит ярко, как звёзды.