Сгорая и разгораясь

Поначалу Маринетт чуть было не спотыкается на лестнице, когда видит его. Смотрит как-то растерянно. Говорит себе, что окончательно сходит с ума от горя, потому что Адриан всё-таки гибнет у неё на глазах и никак не может сейчас стоять перед ней. Но это он. Это правда его глаза. И потому Маринетт выуживает из себя что-то несуразное и сиплое, спрашивает, как такое вообще возможно, но ответа не дожидается, с разбегу бросается ему на шею и едва ли не кричит ему в ухо хрипящее «живой!». Она чувствует всем своим телом, что человек этот правда живой, что он дышит, что сердце его не остановлено, и впечатление такое, будто он никогда и не умирал. А потом она слышит, как над ней раздаётся тихий кашель. Сухой. Осуждающий. Заставляющий сначала отстраниться немного, медленно-медленно, с незаметной опаской, а после и вовсе испуганно отшатнуться, словно от прокажённого. Это не его глаза. — Кажется, у нас не та степень близости, Дюпен-Чен. И голос — чужой, отстранённый, безжалостный — не его. Совсем. Маринетт на него смотрит хмуро, делает ещё шаг назад, и чувствует себя загнанной в угол маленькой девочкой, в правах которой лишь сжать кулаки от гневной обиды. Взгляд её — расколотое от слёз стекло, расплывшаяся в ажурной ряби водная гладь. Уста извергают тихое и насильно принятое «Феликс». Почти ненавистно, и сам Феликс, не теряющий перед ней ни йоты снобической аристократичности, хмыкает: знал же, что ему тут явно не будут рады. Маринетт уходит прежде, чем слышит от него куда более едкую реплику. Она знает, что пустой гроб не закопают без неё, а душа покойника — или как это называется у сентимонстров? — сама себя не проводит. На самом деле, Маринетт бы посмотреть на всё происходящее из окна дома, — или, на худой конец, и вовсе не присутствовать на похоронах — но это, думается ей, по отношению к Адриану нечестно. Ей бы после этого, спотыкаясь на месте, сразу сбежать к себе в комнату, попросить всех вокруг оставить её в покое и попытаться хоть на секунду закрыть глаза, чтобы представить себе совсем другой мир. Тот, в котором почивший Адриан сидит сейчас рядом с ней и пытается успокоить, пуская в ход излюбленные каламбуры. Тот, в котором арестованный Габриэль Агрест не оказывается Бражником и не вынужден быть свидетелем кончины родного сына. Тот, в котором злополучный Феликс набирается мозгов и не бросает ей в спину вопрос о том, каково вообще любить монстра. Маринетт же хочет ему ответить, что этот монстр, в отличие от него, умел любить и любим всеми, но осекается тут же. Назвать Адриана, её Адриана монстром, не поворачивается язык. На похоронах Амелия говорит что-то про сестру. Говорит, что наконец-то всё понимает, что ей невероятно жаль, и Маринетт пытается всячески не слышать её. Она лишь мимолётно, чтобы никто не заметил того, смотрит на её сына. И думает, что ненавидит Феликса вовсе не потому, что он так жесток и не понимает, насколько глубоко он её пронзает своими неделикатными речами. Маринетт ненавидит его только по одной причине. Только потому, что Феликс так чертовски похож на Адриана.

***

В свои двадцать два у Маринетт имеется практически всё. Друзья всегда рядом с ней, родители всё ещё не теряют былых жизненных сил, а работа мечты оказывается в её руках щедрейшим подарком от судьбы. А ещё… — Чёрт побери, Дюпен-Чен, если ещё раз опоздаешь…! …ещё, как для полной красоты картины, ворчун-начальник со склонностью недовольно вопить на всех и вся по любому поводу. Даже если его не будет. Ну вот кто на её месте, да ещё и в здравом уме, мог бы догадаться, что этим её начальником окажется некто иной, как сам Феликс Грэм де Ванили? Но у Маринетт есть всё, о чём она мечтает… до поры до времени. Потому что в контуженном уме она всё равно при каждом новшестве спрашивает саму себя, как сложилась бы её жизнь, будь с ней Адриан. Ей хочется представить, как бы он сейчас выглядел, каким был бы его голос и как бы он гордился ею, достигшей своей цели, а под конец вообразить себе его, опускающегося перед ней на колено и торжественно протягивающего обручальное кольцо. От последней мысли та стремглав краснеет и прячет лицо в потёртых эскизах. Адриан ведь всегда мечтал о семейном уюте и любимом человеке рядом, а Маринетт так отчаянно хотелось стать ему домом, которого у него не было. Однако цепочка мыслей прерывается. Как раз тогда, когда на рабочий стол с грохотом падает телефон, а о столешницу упирается Феликс, изъявляющий негодование уже в сотый раз за день. — Месье Виардо по дороге сюда явно потерял где-то мозги, — ворчливо отзывается он. Маринетт хмыкает: даже сейчас в его раздражённом и отдающемся хрипотцой голосе проскальзывает присущая аристократу мерзлота. — Тебе задание, — не терпящим возражения тоном отрезает Феликс, — если придёт завтра сюда, скажешь, что меня не будет в компании ближайшие пару недель. Ей хочется предложить сказать месье Виардо, что начальника переехала машина, но Маринетт вовремя удерживает язык за зубами. Возможно, потому что замечает его сузившиеся глаза. Ей кажется, что однажды они её пронзят. Сожгут. Разорвут на части. — Ты смотришь на меня так уже почти минуту, — сквозь зубы цедит Феликс, а она не может не услышать в его словах сквозящее пургой исступление. Маринетт сглатывает, потому что видеть его разозлившимся ей хочется меньше всего. Она поздно ловит себя на том, что и правда слишком долго разглядывает его очертания, вглядывается в него так, будто пытается что-то в них рассмотреть. Встаёт со своего места чересчур поспешно, быстро сгребает в сумку вещи и тараторит на ходу, что её рабочий день уже заканчивается и им пора расходиться. Тараторит она так быстро и громко, чтобы у Феликса при этом не оставалось ни единой возможности сказать ей что-то против. Но она забывает, что перебить собеседника для него — как пить дать. — Ты же знаешь, что я ненавижу, когда ты смотришь на меня таким взглядом, — почти глухо рявкает он. Будто неслышно. Будто простое шевеление губ. Маринетт стоит перед ним, пока Феликс, нависающий над столом, одним своим взором так и говорит: ты не уйдёшь отсюда, пока я того не позволю. И он, смягчившись, но не теряя прежнего холода, выдыхает: — Запомни раз и навсегда одну вещь, Дюпен-Чен: я тебе не Адриан. Это бьёт её хлыстом, заставляет дрогнуть и прижаться к спинке кресла, потому что равносильно так же, как Феликс терпеть не может её взгляд на себе, Маринетт ненавидит, когда он говорит об Адриане. И говорит он о нём, как правило, с не скрытым пренебрежением. — Прошло уже пять лет. Неужто ещё не отпустила? — говорит приосанившийся Феликс. Протяжно. Бесстрастно. Точно хочет видеть абсолютно каждую дрогнувшую в скорби мышцу лица. Тогда Маринетт не выдерживает. Жалеет, что из-за должности не вправе одарить его пощёчиной, и потому только рычит что-то мстительно-останавливающее, такое, что покажет ему его место. И уходит. Наверное, потому что не хочет слышать от него ничего больше. Ни единого упоминания об Адриане. Не от Феликса. За спиной она слышит только едко-безразличное «ну и чёрт с тобой» и не реагирует. Потому что это Феликс. Он неизменный чёртов выходец семейки Грэм де Ванили, копия своего пресловутого отца, которого он сам терпит с трудом. Уже этого достаточно, чтобы понять, что его хроническая и болезненная злоба на всех и вся не стихнет. Ни сегодня, ни завтра, ни через год. Тем не менее, Алья за неё волнуется, спрашивает по тысячу раз на день, не начальник ли виновен в том, что во взгляде у неё бушует нескончаемая метель. Маринетт отмахивается. Не врёт, в общем-то… ну, почти. Ей, не скрыть, хочется его понять: не каждому человеку захочется быть тем, в ком будут видеть мертвеца, и неважно, будет ли этот мертвец хоть отцом, хоть сыном, хоть надоедливым кузеном, к которому он уже подавно испытывает неприязнь. И Маринетт в какой-то миг прекращает это делать. Она почти не смотрит на Феликса каждый раз, как подворачивается возможность, не разглядывает с былой пристальностью черты его лица, его мертвенно-зелёные глаза и пшенично-золотые волосы. Думает, что с каждым годом он всё меньше и меньше похож на Адриана. Маринетт честно не знает, радоваться ли ей этому, или разочаровываться. Призрачные очертания её первой любви, погребённой глубоко под землю, когда-то приносят ей извращённое ощущение безопасности. Будто ей ничего не грозит. — Значит… Феликс тянет это слово, а после замолкает, глядя на экран телефона. Маринетт же отвлекается от эскиза. Она и близко не может понять, что это означает. — Значит, амок — это та штука, которая создаёт сентимонстров? Из его уст это звучит так просто, будто речь идёт о чём-то будничном. Маринетт же хочется потешить себя фантомной надеждой, что со временем Феликс пытается быть тактичнее в той теме, которую она поднимать не хочет. Потому она просто кивает. — И он оказывается помещён в определённом предмете, уничтожив который сразу же исчезает и сентимонстр? О, пресвятые акумы, и почему он так резко заинтересовался этим? Она кивает. Медленнее. Быть может, это всё потому, что вспоминается тот злосчастный вечер, расстеленный над головой кровавый закат и внезапный вой смерти в тот момент, когда кажется, что победа уже в их руках. — Итак, — Феликс внимательно разглядывает свои ногти. Отчего-то Маринетт это простодушие в подобном вопросе раздражает. Кажется, будто он боится, что стоит ему отвернуться, как кто-то неведомый сразу же покрасит его ногти. — И кто же разбил тот предмет, который поддерживал жизнь моего дорогого братца? Маюра? Или Бражник? Она вдруг начинает задыхаться. Кажется, что рабочий кабинет становится меньше, что стены сдвигаются и вот-вот раздавят её. Маринетт, впрочем, не против такого исхода. Всё ведь лучше, чем это. — Неужто сам отец убивает своего «драгоценного сына»? — саркастично тянет Феликс. И это звучит жесточайшей в её жизни издёвкой, но она за омутом кошмара не слышит, с каким свинским пренебрежением он вспоминает о своих дяде и брате. — Ну, Дюпен-Чен, — раздаётся от облокотившего о дверной косяк мужчины. — Чего молчишь? Чего молчишь? Будь у неё возможность, она бы молчала и дальше. Проходит пять лет с того дня, как арестован Бражник и как она стоит у пустого гроба, старается проснуться и уверить себя, что это всё не правда, что это всё — неудачная шутка Кота, за которую она непременно даст ему по ушам, накричит за всё хорошее, а после кинется на шею и скажет всё, что остаётся несказанным ещё при его жизни. Проходит пять лет. За это время любая другая женщина хотя бы попытается забыть обо всём случившемся, чтобы начать с девственно-чистого листа с другим молодым человеком. Маринетт опускает взгляд. И поднимает его, когда снова слышит от него встречный вопрос. Чего же ты молчишь? Я ведь с тобой говорю. — Это я. И тогда приходит черёд Феликса молчать. Он смотрит на неё непонятливо, точно она отвечает ему какой-то глупостью. Маринетт ненавидит этот взгляд и начинает понимать его истерику, когда она сама смотрит на него так, как будто видит другого человека. Время тянется вечностью, а он молчит. Одновременно с ней. До той поры, пока встречный вопрос сам не срывается с губ: — Что? Маринетт выглядит как никогда твёрдой. Не сломить. — Это была я, — так же отвечает она. — Я сломала тот предмет. Я убила Адриана.

***

Маринетт даже спустя пять лет отчётливо помнит, как это происходит: она разломила фальшивый гребень павлина, не вслушиваясь в то, что кричал ей Бражник, крикнула, что со всеми его злодеяниями покончено, а потом… а потом обернулась на зов Кота Нуара. На его вопль. И увидела, как он неспешно растворялся, словно умирая на месте. Ледибаг бы не смогла понять, что происходило, если бы не вспомнила, как однажды творение Маюры точно так же умерло перед ней и Котом. Осознание тут же вышибло из головы стальным молотом, но их моментально заглушили крики Бражника, рвущего глотку до умопомрачительной асфиксии и обвиняющего её в убийстве его сына. Она тогда в ужасе выбросила на сырую землю ту безделушку, отошла от неё, как от страшнейшего проклятия, и мысленно молилась всем, кто её услышит, чтобы это не было правдой. Но всё оказывается таким правдивым, что иными словами того не описать. Адриан взаправду умирает спустя два с половиной месяца их отношений, того короткого промежутка, когда Маринетт могла сказать, что никогда в жизни не была настолько счастливой. Умирает от её же рук. Тут не обвинишь ни Габриэля Агреста, ни его секретаря, ни других людей, которые, возможно, помогали ему в его злодействах. Маринетт хватается руками за края скамейки и оборачивает взгляд на могилу. На миг она прикрывает глаза: чёртово витиеватое «Adrien Agreste 20XX-20XX» действует обжигающей дресвой. На кладбище Пер-Лашез нашлось место и для бывшей модели, успевшей стать ещё и героем города, но то, насколько рано это случается, не может не тревожить. Она вспоминает, как жалела в день похорон, что он просто растворился в пространстве и гроб его был абсолютно пуст. У неё не оказалось возможности мягко пригладить его взлохмаченные волосы или в последний раз подержать Адриана за руку хотя бы до той поры, пока ей бы не сказали, что крышку гроба пора закрывать. Адриан ведь был хорошим человеком, который мечтал о близости. О том, что не давал ему единственный родитель. Он был тем, кто искал внимание от других, кто хотел, чтобы она его приняла. Он был тем, кто меньше всех заслуживал подобной участи. — Почему-то я догадывался, что найду тебя именно тут, — слышится за спиной тяжёлый выдох — удивительно — Феликса. Маринетт поднимает голову. Тут же видит ровно стоящего за её спиной начальника и в тысячный раз разочарованно отмечает: не похож. Абсолютно. И в голове сразу же бьётся набатом угрожающее «я тебе не Адриан». — Что ты здесь делаешь? — ей хочется прогнать его, спросить это куда грубее, но Маринетт сдерживается. Почему — и сама не знает. — Хочу знать, почему моя лучшая работница убивается пятый год подряд. Глупо, глупо, глупо. Он же и сам прекрасно знает причину. — Что ж, я-то думал, что для героя сделают хотя бы небольшой мемориал. И снова старый цинизм. — Феликс, прошу, уйди. — Я заметил недавно, что в какой-то момент ты перестала на меня смотреть так, как будто видишь призрака, — продолжает он так, будто не слышит её. Маринетт сжимает зубы. Ей хочется быть одной. Без кого-то ещё. Феликса — тем более. — Что ты от меня хочешь? — спрашивает она. — В чём причина твоего изменившегося поведения? Я уже недостаточно красив? Феликс хмыкает, аккуратно присаживаясь рядом с ней. Думает, что скамейка эта достаточно велика, чтобы в неё вместилось двое. — Ты и сам говорил мне когда-то: ты — не он, — Маринетт качает головой, вновь смотрит на могилу и вздыхает. Мимо пролетает бабочка, белая-белая, оседает ей на палец, после чего, взметнув крыльями, вновь куда-то улетает, а ей доводится лишь сидеть и думать, что до одури всё знакомо. — И ты это только сейчас поняла? — на её изумления, без негодования интересуется Феликс. — Или же проблема ещё и в том, что я не похож на него? Думаю, я попал в самую точку. Он ловко обходит её и выделывает что-то, чего Маринетт не видит. Слышит что-то, но всё равно не смотрит. Быть может, не хочет его видеть, намекая таким образом, что ей бы побыть в одиночестве. Без него. Без лишних людей. Без вопросов, которые делают всё только хуже. Но она слышит его спустя пару секунд: — Дюпен-Чен, будь добра, посмотри на меня, — в его голосе проскальзывает мольба. Знакомая, с затягивающимися игривыми нотками. Маринетт не противостоит на сей раз, думает, что чем быстрее она это сделает, тем скорее Феликс уйдёт из Пер-Лашеза и наконец-то оставит её в покое. Она поднимает голову, глядит на него. И вскрикивает. Тихо совсем, чуть было не упав со скамьи. Потому что перед ней стоит Адриан. Это его растрепанные волосы. Его взгляд. Его глаза. — Если бы он был жив, то выглядел вот так, — будто пытаясь имитировать тон кузена, комментирует Феликс, проредив пальцами светлые ворсинки на затылке. И Маринетт, прикрывая рот ладонью, чувствует, что поперёк горла становится прочный ком. Перед ней, без сомнений, Адриан. Такой, каким она могла его видеть. Но он таким не вырос. И не вырастет. По её же вине. — Это я его убила, — она практически трясётся, когда вспоминает это. То, как сломала гребень. То, как крикнули в одно время и Кот Нуар, и Бражник. А Феликс только пожимает плечами. Так, словно речь идёт о какой-то чепухе, и это в его стиле. — Он меня раздражает, — честно признаётся он, но улыбки не скрывает, отчего даже Маринетт невмоготу скрыть смешок, — но я знал его достаточно, чтобы сказать, что сумей он с тобой связаться, то прочитал бы целый список причин, почему ты не виновата в его смерти. Возможно, что даже в виде детского четверостишия или в компании лучшего парижского оркестра. Ну, так что? Напомни-ка, как там тебя называл Адриан? Своей Леди? — внезапно взгляд Феликса теплеет. Маринетт отныне не может видеть в нём кого-то ещё помимо Адриана. — Иди сюда, моя Леди. Из неё выбивают весь воздух, потому что, чёрт возьми, это звучит голосом Адриана. Потому что этим взглядом он всегда смотрел на неё. И она срывается с места. Тут же припадает к нему, утыкается в грудь и, сжимая его плечи до хруста, глушит бесшумные рыдания, пытаясь хоть на миг не напоминать себе, что это Феликс. Разум пытается зафиксировать сбивчивое «это Адриан». Феликс прижимает её к себе одной рукой, думает на миг, на кой чёрт вообще лезет в этот театр абсурда и что ему вообще стоило пройти мимо. Не его ведь проблемы, что она пятый год не может забыть его кузена. Однако он почему-то идёт к ней. Может, ноги сами его сюда ведут, или же что-то под названием «совесть» заставляет его пересмотреть свои взгляды на жизнь, но он выдыхает и обнимает её второй рукой. Феликс ненавидит свою схожесть с Адрианом. Ненавидит, когда в порыве горестных воспоминаний кто-то да оборачивается к нему со слезливым «ты так на него похож». Но в этот миг, когда Маринетт хоть чуточку легче, он немного благодарен миру за то, что они так похожи.