ёрзать

      — Ты не думаешь, что это немного… неправильно? — Чонгук задыхается, но все-таки находит в себе силы выдавить последнее слово. Мокрые поцелуи на его шее нехотя прекращаются, и перед глазами вдруг оказываются уже чужие глаза — затуманенные, поблескивающие нехорошими искрами в тусклом свете приглушенного света. Чужой рот растягивается в ухмылке, язык скользит по припухшим раскрасневшимся губам, а Чонгук только сглатывает тяжело, понимая, что сейчас не лучшее время для его глупых расспросов.       — Неправильно только то, что на тебе все еще этот ублюдский костюм, — и Чонгука дергают к себе за атласный галстук, впиваясь требовательным поцелуем прямо в приоткрытые губы. Пиджак послушно соскальзывает с плеч уже через секунду. Чужой юркий язык толкается глубже, пока ловкие руки расправляются с рубашкой — идеально выглаженной еще утром, но сейчас смятой в подрагивающих пальцах, усеянных кольцами, — выдергивают ее из-под тугого пояса брюк, чтобы после мазнуть по поджатому животу, собрать стыдливую чонгукову дрожь и коротко усмехнуться в поцелуй, дав Чонгуку сделать хоть короткий глоток воздуха.       Дали бы Чонгуку еще хоть чуточку больше времени, так он бы не только вдохнул спертый горячий воздух, но и успел бы поддаться разрозненным мыслям о том, что он сейчас, откровенно говоря, творит невообразимую хуйню: парень, удобно усевшийся на его бедра и приятно чувствующийся своим весом там же, гладит его по скулам, улыбается широко и немного нагловато, когда снова склоняется к раскрасневшемуся лицу Чонгука и целует его губы, и это, мягко говоря, поступки Чонгука не обеляет от слова совсем. Но парень целуется как ебучий бог, отнимая у Чонгука, млеющего и еле поспевающего отвечать на чужую напористость хотя бы в половину, время на размышления о собственной распутности.       — А ты неплох, — довольно хмыкает парень, неосторожно ерзая на его коленях, и снова целует, втягивая чонгукову нижнюю губу и слабо кусаясь, отнимает последнюю связь с оглушающей реальностью и подстегивает к необратимому, тесно прижимаясь к широкой груди. Чонгук же отстраняет его, держа за предплечья, а тот дышит загнанно и смотрит своими большими глазами чуть сверху, ожидая объяснение их короткой паузе. Тело парня охуительно чувствуется в руках: подтянутое, не впечатляющее чувствующимся рельефом мышц, но гибкое и податливое на каждую ласку Чонгука.       — Размениваешься на комплименты? — бормочет Чонгук, тяжело дыша ему в такт, и отпускает его руки под короткий довольный стон. Ловкие пальцы принимаются расстегивать аккуратные пуговицы, одну за другой пропуская сквозь петли, пока сам Чонгук пытается отдышаться и принять реальность, в которой оказался. На его бедрах все еще сидит чертовски красивый парень, выпивший, как и Чонгук, совсем немного для того, кто с таким рвением целовался с практически незнакомым молодым человеком в снятой втридорога вип-кабинке. Пуговицы на безбожно смятой рубашке поддаются одна за другой, и Чонгук мелко дрожит, по-прежнему тяжело дыша, когда кожи на его груди касается легкая прохлада, а соски накрывают чужие шершавые пальцы.       — Такому телу можно спеть и парочку дифирамбов, — и Чонгука больше смущают эти слова и чужие горячие губы, накрывшие его сосок в следующий момент, посасывающие сладко и с диким желанием, чем то, что он все еще не знает имени этого парня. Его пальцы ласкают пресс, коротко царапают, и Чонгук тихо стонет в каштановые пушистые волосы, которые приятно пахнут чем-то сладким и щекочут ему подбородок и линию челюсти, пока тот, оставив сосок, коротким мазками поцелуев перемещается на его грудь и основание шеи.       — Как тебя хотя бы зовут? — сбивчиво спрашивает в угоду остаткам совести: о ней говорить не приходится, потому что Чонгук, первое — (немного) пьян в ебаном клубе пятничным вечером, второе — беззастенчиво держит за талию все такого же чертовски красивого парня на своих бедрах, третье — позволяет ему буквально все, от глубоких дурманящий поцелуев до собственного обнажения в незапертом, вообще-то, помещении, где за стенкой грохочет клубная музыка и напиваются десятки таких же, как они.       — Ким Тэхен, — и это развратное чудо, теперь обретшее имя, опять глубоко целует его, прикрыв глаза, а Чонгук вплетает пальцы в его растрепанные волосы и не может сопротивляться, издавая гулкий стон.       ...И именно это имя тихо выстанывает Чонгук над кончиком его же носа, приникнув к чужому взмокшему лбу, куда неровно налипли каштановые пряди челки. Лицо Тэхена сейчас меж его рук, совсем близкое: глаза блаженно прикрыты, губы безнадежно искусаны и им самим, и Чонгуком, а на щеках проступил легкий румянец. Его лодыжки все еще скрещены на чужой пояснице, когда Чонгук доводит его до исступления несколькими смазанными движениями своей руки и млеет от того, как он несдержанно стонет в их поцелуй.       Они видятся снова только спустя две недели, и если тогда, долгим пятничным вечером, Чонгук испытывал легкое опьянение и тягучее закравшееся возбуждение, то сейчас, стоя за своей кафедрой, с тонкими очками на переносице и в костюме-тройке, который уже успел раскритиковать Намджун на перерыве, испытывает… панику. Ни с чем не сравнимую, хлесткую и растекающуюся по телу мгновенно, стоит только бросить единственный взгляд на уже прикрытую дверь аудитории. А там мнется опоздавший, неловко переступает с ноги на ногу и молчит, так и не найдя сил выдавить из себя банальное «извините за опоздание» и «можно войти?». Чонгук его понимает, и потому молчит тоже, прервав свою речь на полуслове после легкого хлопка двери, пронзенный иглой осознания насквозь.       Парень, который представился ему Ким Тэхеном, как Чонгук почему-то запомнил (надолго), смотрит на него, поджав губы, своими большими глазами и по-прежнему не решается сказать хоть слова. У него на лице — полнейшее непонимание, каштановые (пушистые, сука, и наверняка сладко пахнущие шампунем) волосы растрепаны в беспорядке, пальцы мнут лямки рюкзака на ссутуленных плечах, а под просторным худи с аляпистым рисунком скрывается гибкое жилистое тело и Чонгук, вроде как, об этом знать уже не должен.       А еще преподаватели, вроде как, не должны знать, как хорошо умеют целоваться их студенты и как они умеют гортанно стонать, сидя поверх чужих крепких бедер, обтянутых темной тканью брюк, например. Или как они сорвано выдыхают через рот, кончая себе на живот от чужой ласкающей ладони, но это уже точно ни в какие ворота, и потому Чонгук экстренно отключает все картинки, которые вереницей потянулись в распаленном воображении.       — Проходите, — Чонгук сглатывает вставший поперек горла ком, а Тэхен, быстро поклонившийся, тенью скользит к свободному месту на задних рядах. Чонгук не смотрит ему вслед, вместо этого отвернувшись к доске, и судорожно пытается отделаться от мысли, что напрасно было думать об отсутствии последствий, но он точно не думал, что они настигнут его настолько быстро и неожиданно.       После лекции Чонгук пишет Юнги, что больше никогда в жизни не будет заменять его на парах. Его доброй душе аспиранта, кажется, довольно.       После лекции Чонгук обещает себе, что никому и никогда в жизни не расскажет об этом случайном вечере двухнедельной давности. Даже Намджуну и даже по пьяни. Особенно по пьяни. Вообще, блять, лучше перестать пить и тем более ходить по клубам — в его-то возрасте… С его-то, сука, профессией?..       После лекции Чонгук запирается в маленькой лаборантской и, прикрыв лицо ладонями, сидит за столом и пытается осознать, в какое же дерьмо он все-таки влип, блять.       Чонгук верит, что ни в какой из других моментов не смог бы понять, насколько же мир, будь он неладен, все-таки тесен. И насколько его ненавидит эта коварная сука, что судьба, которая насмехается над ним сейчас совершенно бесстыдно.       В дверь коротко стучат, когда Чонгук все еще сидит за столом и устало трет виски, мучимый ненужными сожалениями и пустыми мыслями о том, что ему, блять, делать дальше.       — Этот костюм на тебе смотрится уже получше, — это развратное чудо, которое Ким Тэхен и, сука, на секундочку — студент университета, где преподает (или уже преподавал) Чонгук, стоит сейчас прямо перед ним, вальяжно привалившись к дверному косяку и оглядывая преподавателя, хоть и не своего ни разу, с ног до головы.       Чонгук тяжело сглатывает и скрещивает руки на груди, будто в попытке укрыться от чужого оценивающего взгляда, но заранее чувствует привкус полного провала — этот парень, блять, видел его без всего, и это еще меньшее из бед, потому что помимо этого Ким Тэхен чувствовал внутри себя его член, например. И после этого Чонгук понимает, что не имеет ни малейшего понятия, что после этого делать, собственно, дальше, потому что ощущение полного пиздеца окружило со всех сторон. Стоящий напротив Тэхен с кривой ухмылкой и вздернутой бровью его размышлениям тоже не способствует.       — Я никому ничего не скажу, — тихо говорит Тэхен, вмиг став серьезным и прекратив бесстыдно рассматривать напряженного Чонгука, который и слова выдавить из себя не может. — Если ты сделаешь для меня кое-что.       Чонгук же напрягается еще больше: у него сводит скулы, а внутри все холодеет, хоть и Тэхен, вроде как, пообещал не распространяться об их «времяпрепровождении». Но то, с какой хитрой улыбкой он попросил об одолжении и как в его глазах сверкнула нехорошая искра, не может не вызывать стыдливую дрожь где-то в коленях. Тэхен неловко протискивается внутрь лаборантской, а Чонгук прикрывает за ним дверь, приваливаясь к ней спиной в следующий момент.       — И чего ты хочешь? — негромко спрашивает он, прочистив горло и постаравшись придать своему тону как можно больше уверенности. Тэхен же хмыкает и, совершенно не стесняясь, садится на преподавательский стол. Он намеренно долго думает, нагнав на лицо как можно больше сосредоточенности и приставив к подбородку руку, чтобы потом выдать простое:       — А что ты можешь предложить? — и это застигает Чонгука врасплох: Тэхен зашел сюда, вроде как, с вполне обрисованными желаниями, которые оставалось только озвучить, а теперь он сидит тут, на треклятом столе, беззаботно болтает ногами с этим своим рюкзаком за спиной и тем, что Чонгук, вроде как, все еще не должен знать, под толстовкой, и смотрит на растерянного преподавателя с неприкрытым восторгом.       Чонгук, нахмурившись, замолкает в непонимании и стягивает с переносицы очки, повесив их на нагрудный карман своего пиджака. Тэхен неотрывно следит за каждым его движением, закусив нижнюю губу и уже стерев с лица всю напускную веселость. Воздух между ними как будто раскаляется, напряжение повисает неподъемным грузом, сгущается, как ночь за окном, изо дня в день сменяющая солнце.       — Деньги? Выпивка? Договорюсь об автомате, в конце кон-, — и не договаривает, потому что к нему в один шаг подходит спрыгнувший со стола Тэхен и берет его за лацканы пиджака, резко приближая к себе до недопустимой близости: не в этот, блять, раз. Не в этом помещении, не в этот час, не в этой, блять, жизни. Чонгук ударяется затылком о дверь, когда Тэхен увлекает его в совершенно безумный поцелуй, абсолютно бесстыдно кусая чужие губы и сплетая их языки.       Ким Тэхен все еще чертовски красивый и охуительно чувствуется в руках, когда отзывается на каждое прикосновение сбитым вздохом и зажмуренными в нетерпении глазами, под веками которых звезды взрываются одна за другой. Чонгука безбожно кроет многочисленными воспоминаниями, которые дрожью отдаются даже в кончиках пальцев и покалывают в искусанных губах, распускаются румянцем по щекам у обоих. Тэхен, не отрываясь от голодных поцелуев, расстегивает сначала пиджак, а потом и жилет несопротивляющегося Чонгука, который старательно отвечает на всю похоть, которая потоком льется на него от этого развратного чуда.       Чонгук не хочет думать о последствиях, которые непременно напомнят о себе вновь и ударят куда больнее, чем сейчас, когда щелкает замком двери в маленькую лаборантскую. Не хочет думать и о том, что ему делать со всем этим дерьмом дальше — гораздо важнее подумать сейчас, что делать с Ким Тэхеном, у которого от одних поцелуев и ласк сквозь одежду тягуче растеклось возбуждение по всему телу и рассудку, застлав пеленой. Он снова сидит на столе, забрался туда, скинув рюкзак, как только расстегнул все крупные пуговицы — на мелочь рубашки не хватило бы распаленных нервов. Чонгук нависает над ним, ухватившись за столешницу по обе стороны до побеления костяшек, коротко целует его, не позволяя себе заходить дальше, но Тэхену же снова позволяя многое: тот обнимает его ногами за талию, притираясь бедрами, и заводит руки за его спину, широко оглаживая плечи горячими ладонями.       — Ты не думаешь, что это немного… неправильно? — шепчет Тэхен ему куда-то на ухо с легким смешком и мягко кусает мочку, а Чонгук падает головой ему на плечо, тяжело дыша. Расстегнутые пиджак и жилет уже не сковывают его, но глубоко вдохнуть по-прежнему не получается: в ноздри бьет разгоряченный воздух, повисший между ними, и запах тэхеновой кожи, потому что Чонгук утыкается носом ровно в основание шеи у оттянутого ворота его толстовки.       — Неправильно только то, что на тебе все еще эта ублюдская толстовка, — парирует и тянет ее вверх одним слитным движением — Тэхен еле успел поднять руки. Чонгук берет его за плечи, притягивает ближе к себе в нетерпении и смотрит в его глаза, прежде чем прыгнуть с головой. А у Тэхена там искрит все, жжет немилосердно опасными всполохами и манит к себе все больше, как магнитом. Чонгук и поддается: льнет к его обнаженной груди, чувствуя, как у того сердце колотится, как и у самого Чонгука, который забывает вдохнуть поглубже, прежде чем приникнуть к чужим влажным губам и утонуть.       У Чонгука — все еще наступающий пиздец со всех сторон, но гораздо важнее — нагой по пояс Ким Тэхен, который льнет вздымающейся грудью и кусает губы, отзывающийся на прикосновения и поцелуи вдоль шеи и больно оттягивающий за волосы, чтобы потом поцеловать в губы совершенно крышесносяще.