У нас в поселении всё хорошо

      Перетекающий звон китайского колокольчика, красиво называемого «музыкой ветра», журчал как полный энергии ручей, оповещая прикорнувшего продавца о госте своей сладкой мелодией. Вслед за захлопнувшейся дверью по деревянному полу довольно старой конструкции прошлась череда неторопливых шагов, после остановившихся недалеко от темноволосой макушки, едва выглядывавшей из-за кассы. Делал посетитель это, конечно, невероятно аккуратно и грациозно, как все из семейства кошачьих, плавно перемещал, надо сказать, довольно маленький вес с пятки на носок несуразных в современных реалиях шлёпанцев коричневатого оттенка, скорее, появившегося на белом кожзаме исключительно за счёт времени их передачи от одного умершего человека к другому. Но всё-таки молодой паренёк подскочил со стула с постеленным на него вязаным ковриком и, чудом не ударившись о разного предназначения симпатичные обереги над его рабочим местом, удивлённо и вместе с тем благодушно оскалился, увидев знакомое лицо, давно забывшее, как ходить по протоптанной сюда дорожке.       Продавцом в этой травяной лавке для своих был необычайно отзывчивый паренёк, работавший тут, кажется, уже целый год. Когда в первый его день взгляд Шастуна только-только коснулся бежевого воротника свитера крупной вязки, он чудом не сбежал отсюда, потеряв привычное лицо хозяина магазина, который хоть и был в два раза старше его, компанией всё же был лучшей, чем кто-либо дома. Но его почти что насильно затащили обратно, за стеклянные витрины, обхватив за предплечья, а потом и вовсе безучастно, будто видели такое сотни и тысячи раз, затыкали в метку на его левом запястье, о происхождении которой Антон до пены изо рта пытался расспрашивать у родителей, пару раз даже натыкавшись на нелицеприятные оскорбления за слишком большой интерес к священному и закрытому вопросу. Тогда он намеренно пытался скрыть её, растянув рукава аж до кончиков пальцев. Но его собеседнику и слишком назойливой особе по совместительству не понадобилось рассматривать причудливый узор — в тот раз он указал чётко в неё, обдав эту больную тему своим внутренним огнём, который, по первому мнению Антона, надо было бы попридержать в узде. Парень, оказавшийся при более тесном знакомстве Максимом, едва не крикнул прямо ему в ухо о том, что знает, что это значит, а также что Дмитрий Темурович обо всём ему рассказал и проинформировал.       Тогда ему Шастун, привыкший к зову своей души, воспитанной в крайне обрезанных условиях с полным ворохом недоверия к другим, конечно, не спешил выкладывать всё как на духу, приучившись общаться обо всём лишь со знающим Позовым, который сбежал из-под власти поселения во время его переезда не иначе, как чудом. Но карие глаза Загайского были уж слишком по-доброму хитрыми, лисьими, что Антон не смог выдержать и пары приветливых объятий по приходу сюда, а поэтому совсем скоро эти двое сдружились, здраво игнорируя все его запреты на общение с чужими.       — Я уж думал, что ты помер, — Макс резким рывком перегнулся через деревянную полку прилавка и, недолго подумав, обнял Антона, положив его голову рядом с сердцем.       — Я тоже скучал, Макс, — от неожиданного прилива нежности он аж опешил, а поэтому только через несколько секунд смог отмереть и дружески похлопать по плечу довольно короткого для его роста Загайского.       — Бедного тебя, наверное, в этой секте совсем загоняли, раз ты так долго не появлялся, — он отстранил его от своей груди, к которой русоволосый был беспрекословно прижат, да так, что на толику был близок к хрусту рёбер и выплёвыванию кишок, глянул в болотного цвета глаза, которые, как и всегда, показались ему слишком грустными и жалостливыми, а потом вновь прильнул к нему, на этот раз не как к несчастному котёнку, а как к старому другу, которого давно не видел, — крепко, надёжно и со всем желанием показать, что может доверить ему любую свою тайну, наравне с заговором про свержение лидера этого «кружка по интересам», которым он нарёк его после душещипательного антоновского рассказа.       Говорил Максим о том поселении, в которое Антону посчастливилось попасть по факту рождения, безоговорочно и без права на «подумать». Посчастливилось, конечно, было в громаднейших кавычках. На деле же он едва ли отходил от правды, когда называл это сектой. А что, тут тебе и духовный лидер, которому все приклонялись даже не вынужденно, под натиском плёток и пыток, — хотя и такое, он знал это так же, как и все поселенцы, было, — а добровольно, с распростёртыми объятиями приглашая в свою жизнь, которая и без того приватной не была. Тут тебе и замкнутая территория, за которую позволялось выйти лишь — этим Антон даже в пределах разумного гордился — его родителям, травникам или лекарям, называть их можно было как угодно, кроме как по имени. Они по очереди таскались до чётко обговоренного места, этой лавки, для восполнения припасов, но со временем, когда количество детей, стариков и всё новых и новых видов болезней дошло до вселенского уровня, возможностей для вылазки у них не было. А шестнадцатилетний сын был. Немного переговорив с ним, они удивительно быстро выбили право и для Антона выходить за забор.       Ну и, конечно, куда без какой-то собственной, выдуманной религии, законы которой были суровы, непоколебимы, но вместе с тем ужасно абсурдны и упоминались лишь тогда, когда всё доходило до грехов. А доходило крайне и крайне часто. Сколько Антон себя помнил в детстве, играя дома возле окна, он видел то плачущих женщин, которых под руки вели в главное здание их поселения, то мужчин, которые даже не пытались сопротивляться, хотя в один хлопок могли бы сбить с ног двух коротышек, идущих рядом. Но что те, что другие не делали ничего, чтобы противостоять вынужденному злу, ведь прекрасно понимали — уже согрешили. А если согрешат ещё больше, распинав его посланников, то обрекут себя, как минимум, на супчик в аду.       Они боялись его.       А он этим юрко пользовался.       — Как у вас дела хоть? — Максим, в это время уже прекративший до удушья сминать в своих руках Антона, теперь ловко перепрыгнул через прилавок и очутился рядом, оперевшись на него же. — Кормят не только кровью ягнят? Что-нибудь посытнее предлагают? — его издёвка чувствовалась бы, наверное, и за километр и уже едва ли не полностью пропитала собой весь магазин. — Горе ты моё, давай я тебе хоть конфеток в карманы насую, чтобы ты калорий набирался, а то, вон, — болезненный тык от худого пальца прилетел куда-то между рёбер. — одни кожа да кости остались.       — У нас в поселении всё хорошо, — заученная фраза всё никак не хотела меняться на что-то более-менее правдивое даже под натиском пронзительных карих глаз Загайского, который, между прочим, был не просто чужим человеком, а другом.       От этого Шастуну перед ним было очень неловко временами, но потом, пересекая территорию, очерченную деревянным забором, он сам себе напоминал, что ему нельзя. Ни в какие грехи и уж тем более в него, как посланника Создателя, он хоть и скрытно, но твёрдо не верил, ожидать всё же можно было чего угодно. Проблемы никому не были нужны.       — Заяц, отвянь от него, — Дмитрий Темурович вышел из смежной комнаты, отделённой от основного помещения лишь стеной из звенящих друг об друга висюлек, держа в руках деревянный ящик с большим количеством трав, чая и безделушек для наивных туристов. — Знаешь же, что им нельзя ничего рассказывать. Не хочешь же, чтобы твой дорогой дружок лишился еды на пару дней и точно, как ты говоришь, помер? — голос Позова был крайне суров, но в нём всё же хорошо прослеживались не присущие обычному мужчине в его возрасте игривость, ребячество и явная насмешка.       Ну, или это ему только казалось, потому что дома мужики мало заботились о своей дружелюбности и открытости, а делали упор исключительно на всех качествах истинных глав семейства. По крайней мере, они отчаянно старались хотя бы немного притвориться не зашуганными лангустами под широким каблуком жутко дорогих туфель, а бойкими львами, пусть и в клетке с шипами вовнутрь и рвом с лавой вокруг.       По истине же главным в их поселении, во всех семьях и персонально над каждым жителем был их духовный лидер из важнейшей четы основателя. Он, имени которого так никто и не удостоился узнать во время многолетнего руководства, восседал в святой и неприкосновенной избушке, знатно отличавшейся от каждого дома там находившегося. Даже не так. Это все поселенцы жили в избушках, где-то прогнувшихся, охваченных едко пахнущей плесенью в углах, обставленных скупо и едва имевших всё необходимое для существования, а он уже распоряжался каждым с помощью одного лишь пальца, глянув из окна своего крупного дома на «нарушителя порядка». Но, к сожалению или к счастью, он успешно подох около года назад, когда, как донесла слухи до антоновской матери соседка, устал бороться со страшной болезнью и ушёл на упокой, в последний момент бессвязно промямлив одно лишь имя.       Арсений.       В отличие от своего отца, его довольно взрослый сын сразу же вышел из тени, едва родительская спина коснулась дна могилы с мокрой землёй. Он был амбициозен, эксцентричен, но вместе с тем серьёзен и сух на улыбки, радость и малейшую похвалу в сторону своих трудящихся. Удивительно, но довольно молодой парень смог быстро завоевать доверие не только в глазах девочек-подростков и девушек постарше, но и у всего поселения в целом, сразу наметив планы по устранению неполадок, которые, очевидно, не устраивали его во время главенствования отца. Система со скрипом двигалась, сменив ни один виток развития в разных сферах жизни, но в итоге они всё равно оставались на месте, как первобытные, — в один момент мог прийти злой саблезубый тигр и позариться на спокойный семейный быт.       — Ну, Антон, скажи, что тебя там не пытают, не отбирают еду и ты хорошо спишь, а синяки под глазами и худоба — просто физиология, — Загайский умоляюще склонил голову, когда схватился за антоновские руки, но на его ладони тут же пришёлся не сильный, но увесистый шлепок от начальства.       — Ещё раз тебе говорю, нельзя им говорить об этом — грех это, — вслед вошедшему в свою каморку Дмитрию Темуровичу прилетело раздражённое закатывание глаз и смешное передразнивание.       — Всё хорошо, Макс. Правда, — Антон положил свою ладонь на плечо Максима и ненадолго сжал. — у нас там одна барышня в пятый раз беременна — у них в доме места нет, поэтому решили строить дом, вот и не сплю от стука молотков, — он пожал плечами, признавая весь идиотизм ситуации с пятой беременностью этой крольчихи.       Из комнаты с новой порцией товара вышел Позов, стрельнув глазами на парочку, против которой он хоть и ничего не имел, понимал — дело молодое, но всё-таки предпочитал, чтобы в его присутствии никаких непотребств не было.       — Так что тебе нужно, Антош?

***

      С охапкой необходимых трав самой страшной степени непроизносимости он вошёл в дом, который как восемнадцать лет назад был отдан его семье, так и до сих пор оставался с ними. Привычные деревянные стены, деревянная дверь, обшарпавшаяся снизу от любви Антона открывать её ногой, зеркало с деревянной окантовкой, деревянные вешалки в прихожей и стул, заменявший и сидение, и тумбочку для хранения всяких мелких вещей, — всё было удивительно скучным, деревянным и стояло так уже несколько лет без малейших изменений. Только три пары тапочек разного вида стояли тут и успешно перемещались им для разнообразия стабильно два раза в день. Обычно три. Сегодня пар обуви было аж пять и две из них принадлежали определённо точно не рядовым поселенцам. Точнее, он прекрасно знал, чьи они, ведь, слоняясь по ограждённой территории, ему только и оставалось, что рассматривать обувь каждого. Он рассмотрел и эти две, ходившие постоянно вместе и дополнявшие друг друга с удивительной точностью. Одни — едва отличались от шлёпанцев Шастуна, а вторые были диаметрально противоположными — дорогими и красиво поблёскивающими под лучами солнца из окна туфлями.       Скоро Антону, сходившему на кухню с поразительной осторожностью, стали слышны доносившиеся из его комнаты голоса. Он знал это точно, ведь она была прямо через стену с кухней. Все говорили спокойно, тихо, ни на долю не повышая голос, будто обсуждали что-то будничное. Но для будничного разговора не закрываются в комнате сына, единственной без окон в доме, а встречаются по пути в баню или церковь.       — …понимаете, что сделали…       — …грубое нарушение…       — …мой отец сразу бы принёс вас двоих в жертву, даже не посмотрев на сына, но я предлагаю альтернативу…       Под сопровождением голосов, которые заговорщически шептались вот уже какую минуту, Антон стоял перед приоткрывшейся дверью, всматривался, вслушивался во всё, происходившее в комнате.       На небрежно заправленной кровати сидели его родители. Мама нервно теребила край платка, в котором, отчего-то, ходила почти всё время, а папа успокаивал её, схватив за мизинец на свободной руке. Оба их взгляда были непременно направлены вверх — туда, где стояли ещё двое, заметно отличавшихся от них не только видом и качеством одежды, но и более серьёзными лицами, лишёнными всякой блаженности.       Ближе к выходу из комнаты и его обзору разместился Арсений в своей привычной рясе без всяких дополнительных узоров. Его, надо скрипя сердцем признать, красивый профиль был строг, безучастен и мало переживал о том, какая степень волнения была у женщины напротив, а в руках, смиренно сложенных одна на другую, ютилась довольно крупная книга с широким кожаным переплётом, который не пощадило время. Это был завет их поселения — сборник всевозможных правил, рекомендаций, инструкций к применению, беспрекословных запретов и грехов различной тяжести с наказаниями за них. Её — конечно, копию — они учили в школе наизусть и это было чуть ли не единственным, что требовалось от детей с семи до семнадцати лет — знать то, что им было можно, а что нельзя. Но сейчас, как Антон мог судить по воспоминаниям из детства, он пришёл тыкать их носом в неё, чтобы окончательно сломить дух. На его шее болталась нитка с тонким витиеватым символом из дерева, напоминавшим уроборос, которым он непременно шлёпнет о лбы двух «нарушителей порядка».       Рядом же с ним стоял его подручный, Серёжа Матвиенко, с тех пор, как стал правой рукой Арсения, просивший называть себя только Сергеем. Не делал исключения даже Антону, с которым они играли в детстве в одной луже, да и вообще были погодками. Ходил он за духовным лидером хвостиком, бегал выполнять любое, даже самое премерзкое, его поручение, только и семеня по тропинкам в сероватого цвета рясе. К тому же, говоря о его характере после неожиданного приобретения важности, он стал нелюдимым и заносчивым малым. Через его шею был точно также перекинут символ их религии, но был он гораздо меньших размеров, чтобы не затмевать главного.       Больше не выдержав слушать разговоры родителей, похоже, про него же и том, что плохого они сотворили, он с размаху открыл дверь в комнату и сложил руки на груди, уставившись прямо в глаза повернувшегося к нему Арсению. В обычной жизни он его совсем не боялся — шла да шла темноволосая голова, изредка зыркая на него своими ледяными глазами. Но сейчас, когда он буквально стоял посередине его комнаты, его власть и влияние вдруг начали ощущаться более весомо.       Особенно, когда он подошёл к нему ближе, направляясь к выходу.       — Наш разговор окончен. Надеюсь на ваше благоразумие, — завидев вошедшего, он шепнул что-то на ухо Сергею, а после они вдвоём удалились из дома, прижав Антона к стене одним лишь своим видом.       — Антошенька, сыночек, — мама, не медля и секунды после ухода Арсения, поднялась с кровати и захватила под руку мужа. — мы с папой совершили большущую ошибку…       — Какую ошибку? О чём речь? — Антон стоял, по-прежнему прижавшись к стене, не желая отпускать её и на секунду, а то ноги бы непременно подкосились.       — У нас просто нет другого выбора, понимаешь? — они даже не слушали его.       — В его времена, — папа выделил имя прошлого духовного лидера непроизвольно, придавшись прошлым законам. — нас бы непременно принесли в жертву Создателю за наши грехи… Прямо сегодня, представляешь?       — О чём вы с ним говорили? — Антон тоже выделил обращение, только теперь к настоящему руководителю, но сделал это он, скорее, чтобы показать презрение, нежели уважение, как это делали родители.       — Понимаешь, нам дали благословение! — мама прильнула к осунувшимся плечам сына, наспех их приобняла. — Мы можем остаться с тобой, но взамен ты должен пожертвовать частью себя… Своего тела… — она говорила блаженно, расслабленно, так, будто была на седьмом небе от счастья.       — Что? Меня?! Какая ещё часть моего тела?!       В голову, почему-то, полезли крайне нелицеприятные мысли о том, что именно они могли у него забрать взамен на жизнь его родителей. Нет, это же точно не будет безобидная мочка уха или, например, одно ребро. Нет, это слишком просто!       — Неужели ты против? — мама наивно подняла брови, положив руки ему на грудь.       — Конечно я против!       Казалось, что родителей действительно обидел и оскорбил этот ответ Антона. На их лицах даже почти что появилось презрение, но оно успешно было скрыто за по-детски надутыми губами.       — Ну, что же, ты уже взрослый, за тебя решать мы не можем, — они прошли по комнате несколько кругов, двигаясь сумбурно и бессмысленно, — Ложись, тогда, спать, а завтра с утра мы сходим к Арсению и попробуем решить эту ситуацию.       Папа, кивнув маме на догорающую свечу на тумбочке возле кровати, вышел из комнаты, а вслед за ним вышла и мама, закрыв дверь.       Антон, хоть и немного, успокоился от того, что, кажется, сдавать его духовному лидеру никто не собирался, но где-то на задворках души всё ещё скреблись кошки, которые так и говорили ему.       Не ложись спать.

***

      Антон не знал, сколько времени прошло с того момента, когда он просто лёг в кровать. Мог только предпологать, что прошло несколько дней. Имели они сначала совсем странный, пугающий, после — стыдно привычный режим: приходил Арсений, «играл» с ним, а после, связывая Антона каждый раз в новых положениях, чтобы избежать монотонности, он ходил и рассматривал красивые следы, оставленные им же на всём мальчишечьем теле.       Но иногда случалось разнообразие. Всё-таки, Арсений — личность крайне важная, так ещё и проводившая «ритуал» прямо в церкви в воскресный день, запрещая входить во внутрь кому-либо, кроме Сергея. Он отвечал на вопросы сосредоточенного Матвиенко, нисколько не стесняясь того вида на обнажённое, измученное тело, лежащее на полу священного места, который открывался за спинами. Но у бородатого парня в глазах не мелькало и капли интереса к кровавому месиву, потому что он просто выполнял свою работу, правда, иногда мерзко облизывая губы, а потом быстро уходя наружу и перебирая короткими ножками под длинной и сковывавшей движения рясой.       Через слабое состояние полудрёма, в которое его автоматически отпустило тело после очередного прихода Арсения, он смог расслышать знакомые встревоженные голоса.       — Арсений, а можно узнать, где наш сын?       Это был папа.       — Когда мы вновь сможем его увидеть?       Это была мама.       «Которые меня предали».       Сил кричать не было, из груди не вырвался даже хриплый стон.       Он амёбой лежал на каменном полу, который за этот час? два? день? неделю? уже перестал быть таким холодным, а его поверхность больше не казалась такой твёрдой и неудобной.       За всё время, сколько бы много его не прошло, Арсений испробовал с ним столько поз, столько своих продуманных до мелочей фантазий, что любое его прикосновение с полом означало, что пока с него было достаточно.       И это сравнивалось со спасением.       — Понимаете, — тон Арсения ни на толику не отличался от того, каким он говорил в те редкие дни, когда они пересекались на тропах поселения, от того, с каким он над ним издевался, и, наверняка, от того, с которым он приносил людей в жертву, — при общении с Создателем он сказал, что ваши грехи перед людьми были слишком большими…       — Не хотите ли вы сказать..? — мамин голос истерически пульсировал, а последние слова и вовсе не были произнесены.       — Я вынужден.       Дальше послышался лишь удаляющийся женский плач, а Антон снова потерял сознание.       — Эй, солнце, — привыкнув уже к этому обращению, к мерзкому мужскому тону, он не пытался язвить, а лишь легко поддался на слабые шлепки по щекам, призванные привести его в сознание.       Он открыл глаза. Перед ними всё плыло, отказывалось фокусироваться и соединяться в единую картинку. Он никого не видел, но к губам приложили холодное дерево, которое он жадно обхватил и начал судорожно глотать воду, не разбираясь.       Вода стала тем единственным, ради чего он ещё существовал. Не было бы воды — давно бы опустил руки, приказав организму больше не терять сознание, чтобы сохранить хотя бы каплю энергии.       — Антоша, — его подняли на руки, куда-то понесли, но он лишь обессилено упал на плечо впереди. — ну-ну, постарайся, остался твой последний раз и потом уже можешь быть свободен.       Последний раз?       Неужели его отпустят?       Привычные пальцы внутри, короткая череда толчков, что-то из многочисленного арсенала, член, к которому он уже успел привыкнуть, привычный темп, привычное тепло от спермы внутри и гадкая влажность от его собственной на простыни.       Непривычный холод острого металла на коже, непривычное отсутствие от верёвок на руках и ногах, непривычная лёгкость в голове, непривычная мягкость мокрой земли.       Непривычная, но долгожданная свобода.

***

      — Дмитрий Темурович, — голос Максима в лавке утром в понедельник оглушил хозяина слишком сильно. — а вам Антон не говорил, что он пропадёт куда-то? — на его лице виднелось неподдельное волнение.       Антона не было уже два месяца.       В прошлый раз, когда он пропал на целый месяц, Загайский переживал — Позов отлично видел, как же сильно это сказывалось на качестве его обслуживания по прошествии двух недель, — но сейчас он едва ли мог не выносить начальнику мозг, приходить на работу, хоть и таким взвинченным, а после невероятно талантливо — или так казалось только ему — делать вид, что всё было хорошо, а о стенки черепа вот уже какую неделю не билась навязчивая, тревожная мысль о том, что сейчас всё было по-другому.       Сейчас — не потому, что никто не болел, а поэтому за травами ходить не было необходимости.       Сейчас случилось что-то иное.       Что-то ужасное.       И непоправимое.       Дмитрий Темурович ясно понимал, что это значило, потому что хорошо был знаком с этой системой, в отличии от нервного Максима. Потому что двадцатипятилетним пареньком прекрасно видел все ужасы, происходившие на территории не один год и даже не один десяток лет. Потому что сам чудом сбежал именно от этого. Потому что знал.       Предполагал. Приходил к выводам. Знал.       Но Загайского расстраивать он никак не хотел. Просто не мог. Он же видел, как тот горел добрым русоволосым пареньком, приходившим сюда каждую неделю и радовавшимся встрече не хуже, чем сам Максим.       А теперь он больше не войдет в магазин со списком нужных трав в руках.       Ему уже больше ничего не было нужно.       И когда в следующий раз в лавку придёт его мать или отец, он будет это знать.       — Нет, Максим, я не знаю, где он, — Позов проглотил тугой ком в горле и спрятал взгляд на полку с книгами, сделав вид, что вытирал появившуюся на переплётах пыль.       Когда-нибудь надежда в молодых карих глазах перестанет светиться так ярко и уже тогда он сможет ему рассказать, что же творилось в секте при нём, и что, вероятнее всего, произошло с Антоном.