Мальчик, который потерял звёзды

– Хёнджин! – Минхо носился по квартире друга из ванны в комнату с окровавленным полотенцем в руках. Обжигающие слёзы водопадом текли по щекам, оставляли за собой белёсые солёные разводы, высыхая. – Что же ты натворил! Ли прикладывал к свежим порезам полотенце, убирая выступившую алую кровь на бледных изрезанных руках, где не было живого места, нетронутого бы лезвием. Хван сидел в окружении крупных зеркальных кровавых осколков и множества сигаретных окурков, которые он скурил за раз. Он никак не реагировал на вопли и всхлипы Минхо, замутнённым взором впиваясь в стену. – Он отказал мне, – его мир уже рухнул. Воздух был пропитан сигаретным дымом, а синева так и не выветривалась, хоть Минхо и открыл все окна в квартире. Его подушечки пальцев уже сморщились от постоянного вошканья с мокрой и холодной тканью, но он продолжал вжимать её в чужие исполосанные руки, прикладывая то к правой, то к левой. Колкий ветер февраля словно льдинками врезался в тело, щекоча тонкий белоснежный кожный покров, теперь уже истекающий кровью. «Почему?» – этот вопрос всё громче и громче раздавался в голове, сильнее напирая на все остальные мысли и вытесняя их, буквально выталкивая. – Почему? Минхо не заметил, как оно сорвалось с губ и прозвучало в какофонии всхлипов и вздохов, смешанной в равной пропорции с тишиной. – Я не знаю, почему, – Хёнджин зачем-то ответил и продолжил, – сам думаю об этом, никак не могу придумать хороший, «правильный» ответ, который бы меня удовлетворил. Белая махра вновь окрасилась в красный цвет, капли, словно россыпь рубинов, проступали на ней. – Сейчас приду, – Минхо поднялся с колен и вновь поспешил в ванную, где во всю хлестала ледяная вода из крана, а он то отжимал, то напитывал водой уже бледно-рыжую, а не белую тряпку. – Может, я настолько плох? Наивный, да я ему и не был нужен! О чём я только думал! Больной дурак влюблённый, – Минхо слышал, что Хёнджин что-то говорил в комнате, но из-за шума воды не мог разобрать. – Джинни, подожди, я сейчас приду, – он старался как можно быстрее закончить с полосканием, чтобы не оставлять его ни на минуту одного. – Покончить бы всё побыстрее, – в руках Хёнджина оказался очередной чертовски острый осколок недавно разбитого зеркала. Оттуда на него смотрел потухшими глазами длинноволосый блондин. Вместе с ним он переживал эту влюблённость, то чувство окрылённости, бабочек в животе и самые счастливые моменты, которые теперь отравляли изнутри. Только не того Хёнджина, что за зеркальным полотном по ту сторону существовал, а настоящего, из плоти и крови, из мыслей и чувств, никотина и горечи, слёз и порезов. Он так сильно сжимал осколок, что тот впивался ему в ладонь, разрезая бледную кожу без особого труда, словно сливочное масло. О это сладостное чувство, когда физическая боль превосходит душевную, а каждая частичка тела ноет и щиплет от свеженанесённой раны. Вместе с кровью из неё вытекают боль и разочарование, чернившие сердце и отравляющие сознание. Как же хочется от них избавиться. Хёнджин медленно ведёт острым краем по бедру, с силой нажимая на «лезвие». Кожа расходится, обнажая мясо. Жаль, что не душу. Но этого чертовски мало. Хочется ещё. Хочется дойти до конца. Тогда на помощь приходит беспорядочность: Хван хаотично наносит себе порезы. По рукам, по бёдрам, по рёбрам, по животу скользит осколок, ведомый замученной рукой. До слуха Минхо доносится громкое рыдание, похожее на рёв зверя. Бросив всё, он бежит в комнату, где видит Хёнджина, который держит кровавой рукой волосы и режет их остриём. – Джинни, прекрати, молю тебя! Остановись! Перестань! – Минхо кидается к нему и пытается сдержать обезумевшее тело, скользкое от крови. – Я никчёмный! Никчёмный! – Хёнджин впивается в руки Ли зубами, кусает ладонь, чтобы не закричать вновь. Но Минхо позволяет и терпит. Он стискивает парня в объятиях, каким-то чудом выбивая осколок из его ладони, и начинает укачивать, пошептывая на ухо «Остановись, всё хорошо, я рядом, я не уйду, я останусь с тобой, тебе не нужно так с собой поступать». Он молча рыдал, сидя с Хёнджином на руках и прижимая его к себе, к сердцу, словно пытался затолкнуть его туда сквозь рёбра и грудную клетку. Рубашка пропиталась кровью, и теперь Минхо ощущал солёно-металлический запах, исходивший от гранатового сока, текущего по человеческим венам и артериям. Его губы как в бреду повторяли «Джинни, Джинни, Джинни». Мантра. Минхо уже сбился со счёта, сколько раз он произнёс её. Хотя, он и не считал. Какой смысл? Хёнджин в ответ лихорадочно прижимался и дрожал. Он истерзал свои губы до крови, кусал их и жевал. Плач иногда разрождался снова, но Минхо жмурился и повторял всё вновь и вновь. Он уже не обращал внимание на раны на теле – ему хотелось закрыть своими руками кровоточащие трещины в душе у Хвана, сделать так, чтобы они больше его никогда не беспокоили. Погрязнув в своих мыслях, он не заметил, как Хёнджин прикрыл глаза. Минхо не мог смотреть на него без слёз: побледневший, с кровавыми скважинами на теле, из которых ещё кое-где сочилась сердечная лава, и прерывистое дыхание. – Джинни? – берёт его ладонь в свою, сжимая. Ледяные пальцы и ноль реакции. – Хёнджин? – более обеспокоенно, но в ответ лишь тишина. – Хёнджин?! Ты меня слышишь? Очнись! – трясёт за плечи – блондинистая голова с патлами болтается безвольно – затем лихорадочно хлещет по щекам, но закрытые синеватые веки всё никак не распахиваются. Минхо прикладывается к обнажённой груди: сердечный ритм слабо, но присутствует. Видимо, большая потеря крови. Грязными руками он берёт телефон и набирает номер скорой помощи. Бригада приезжает спустя минут пятнадцать, и всё это время Минхо сидит с Хёнджином на руках. Он постоянно держит одну ладонь на сонной артерии, а вторую на груди, около сердца. Сердце медленно и глухо стучит, посылает слабую вибрацию и подрагивание, будто бы говоря с сожалением «Я всё ещё бьюсь, чтобы жить». Минхо не без усилия перекладывает Хёнджина на кровать, а после протирает его мокрым полотенцем, стирая с кожи уже застывшие багряные разводы, похожие на кадмиево-красные акварельные кляксы. Жалость щемит его сердце: Хёнджин выглядит как одна большая открытая рана. Под глазами иссиня-чёрные круги, тело бледное и обескровленное, а волосы неровно срезаны и тоже заляпаны кровью. В ней сейчас всё, и это поистине страшное зрелище. Прибывшие медики с подозрением рассматривают Минхо в запятнанной рубашке, а врач, когда услышал от него историю случившегося, без раздумий предлагает госпитализировать Хёнджина в психиатрическую больницу, где ему смогут оказать не только медицинскую, но и психологическую помощь. Ли понимает, что, возможно, это был бы лучший исход, ведь сейчас Хван истощён морально настолько, что непонятно, что произойдёт, когда он придёт в себя и вновь начнёт рефлексировать эту ситуацию. Но с другой стороны, он не может «сдать» друга в психушку, при этом без его же ведома. Лучше уж он всё это время будет рядом, что бы ни случилось, чем вот так вот предательски с ним поступать. Поэтому он отказался от этого варианта, но тут врач, слушая сердечный ритм стетоскопом, сказал, что госпитализировать его нужно экстренно, ибо из-за множественных ран большая кровопотеря, а пульс был значительно выше нормы. – Удивительно, что он всё ещё жив, – доктор нахмурил брови, снимая стетоскоп, – нужно ехать в больницу, если не хотите, чтобы ваш друг умер у вас на руках. – Могу ли я быть с ним? – с надеждой спросил Минхо, когда Хёнджина грузили на носилки. Мужчина утвердительно кивнул, но в ответ кинул, что вряд ли ему разрешать находиться в палате вместе с пациентом. – Собирайте его вещи, мы ждём.