Медовые

Утром — суета, утром гриффиндорская спальня гудит пчелиным ульем; постороннему и не понять, что шум этот — лишь от нескольких пятикурсниц. Все, что успевает Парвати утром: капнуть лимонный сок в оливковое масло, сосредоточенно глядя, как мутные белесые капли неохотно смешиваются с тяжелой, прозрачно-янтарной жидкостью, и протереть губы как следует. Состав неприятно обволакивает губы жирной пленкой и чуть кислит, попав на язык. На большой перемене время, если с умом распорядиться, можно растянуть как свежую камедь. Гермиона Грейнджер успевает прочитать очередную невыносимо нудную главу из учебника по истории магии, исправить — дописать, если честно — эссе по ЗоТС для своего Уизли и, кажется, решить вчерашнюю задачу по нумерологии, над которой они всей группой безуспешно бились целый урок. По-хорошему, надо бы подойти и попросить списать — Гермиона не откажет; но Парвати ненавидит потрескавшиеся губы. Поэтому она выбирает свободный подоконник, наколдовывает слабый синеватый огонек, растапливает в металлической чашке для благовоний — мама узнает, убьет — унцию меда, добавляет в него поблескивающую бусину сливочного масла, тщательно перемешивает состав до однородной массы — вот бы на зельях да столько старания! — и мажет губы. Перед уроком она быстро слизывает вкусную маску и успевает одним отработанным движением нанести бальзам. Он не такой вкусный. За обедом Парвати старается не злоупотреблять соленым, кислым — ничем, что раздражает или стягивает кожу на губах. Затем она изменяет меду с пчелиным воском. Симус и Дин громко шепчутся, что одну из сестер Патил разыскивают авроры за разорение пасеки. Парвати не обращает на шутников внимания: треть унции подсолнечного масла и чуть-чуть меньше — масла какао растираются с воском и надежной броней ложатся на губы. Парвати смотрит в зеркальце, разнообразно кривя рот, и улыбается — кажется, помогает… После ужина Парвати снова топит мед. К ее причуде все уже привыкли и почти не обращают внимания: есть в мире вещи и поинтереснее. Тем более, что губы у Парвати действительно стали сильно обветриваться и трескаться. Это даже… неприятно. В вечернее снадобье Парвати добавляет чайную ложку свежего клубничного сока — один Мерлин знает, где она берет его зимой — и вновь ходит с блестящим от алого меда ртом, при взгляде на который Рон непроизвольно облизывается, а Гермиона, заметив это, поджимает губы — ненакрашенные, бесцветные, зато совсем не шелушащиеся. По выходным хогвартцам хорошо, по выходным они отдыхают. По выходным Парвати готовит более сложные составы. «Четыре капли огуречного сока смешать с пятью каплями морковного… — повторяют беззвучно беловатые, снова стянутые сухостью губы. — По четверти ложки меда и сметаны... Полчайной ложки оливкового масла, добавить сок, вымешать тщательно…». Грязно-белая масса на ее губах выглядит совсем неаппетитно и очень странно, будто из охрой и углем написанного портрета вырвали лоскут. На ночь выдохшаяся от борьбы с капризными губами Парвати просто мажет их медом. Сладость остается до утра, а на губы за ночь налипает невидимый глазу пух с подушки… Утром все начинается сначала. Одногруппники даже начинают уважать Парвати: не за результаты ее стараний, а за упертость, с которой она их добивается. Парвати знает, что Падма не выносит обветренных губ. У самой Падмы губы ни на каком английском морозе не трескаются. А еще говорят — близнецы… Парвати забывает о своих проблемах только в те минуты, когда за старыми теплицами они с Падмой целуются, вжимаясь друг в друга, пока не продрогнут напрочь… От прикосновений Падмы губы сохнут мгновенно; а холодный ветер, как оголодавший дементор, набрасывается на них радостно, пока Парвати смотрит вслед уходящей к замку сестре и тяжело дышит, беспрестанно облизываясь и сводя на нет все свои косметические ухищрения… И весь этот внезапный февраль Парвати варит свои чудо-составы, а Падма день за днем слизывает с губ легкий привкус меда и мечты о лете.