ничто на земле не проходит бесследно

Он спускается с трапа самолёта, глубоко вдыхая холодный воздух, которого так не хватало последние четыре часа. Он спокоен, молчалив и почти безэмоционален, но красные глаза выдают его с головой, со всеми потрохами. Больше всего на свете сейчас ему хотелось бы исчезнуть, раствориться, стать невидимым, чтобы ничего не чувствовать и ни с кем не пересекаться. Он находится в этом состоянии больше суток и уже слабо верит, что когда-нибудь выйдет из него. Он поспал от силы часа четыре и немного подремал в самолёте, но это не спасло. Скорее, разбило ещё сильнее. Почти добило. Она переживает эту ночь с таким же трудом, правда в какой-то момент не выдерживая количества пролитых слёз и невольно засыпая. Она написала ему ещё вчера вечером, успев обнаружить тот крик души в сторис, но он не прочитал и ничего не ответил. И кажется, не отвечал бы и дальше, если бы не произошедшие за ночь события, после которых молчать и игнорировать её было уже невозможно. После трёх вопросов о том, что у него случилось, нужна ли помощь, и не хочет ли он поговорить, она замолчала на несколько часов. И только среди ночи, после той самой новости, от которой внутри всё как будто оборвалось, добавила немногословное: «Дим , это пиздец.. я не верю😭😭». И он наконец-то прочитал сообщения... Её мама приезжает к ней домой рано утром, едва лишь город начинает дышать, откашлявшись от смога и разлепив глаза. Ей хочется поддержать свою чересчур эмоциональную дочь, для которой уход этого человека стал самой настоящей потерей, как, впрочем, и для неё самой. И от этого, конечно, никуда не деться. Она пишет ему: «Приезжай ко мне, ты очень нужен», никак не объясняя самой себе эту острую необходимость в его присутствии рядом. Возможно, потому что никто не поймёт её чувств лучше, чем он, как бы близок ни был к «Голосу» и ко всей этой истории длиною в 10 лет. Они и есть часть этого «золотого состава», который потерял одного «подстаканника», и в этом есть их личная боль. Только их троих. И она не пересекается со всеобщей скорбью и горечью утраты. Это что-то глубже, на уровне подсознания и безусловной любви. Любви и принятия человека со всеми его положительными и отрицательными качествами; со всей его правотой, спорами и колкостями; со всей ворчливостью и юмором на грани, от которого было смешно и неловко одновременно; с большим уважением к его жизненному опыту и выбору в виде музыки, которой он до конца оставался верен и точно знал, где «правильно и безошибочно», потому что, кажется, только он и знал это наверняка, абсолютно точно. Они запомнили его именно таким, и дело оставалось за малым: всего лишь принять его уход и смириться.

Первый тайм мы уже отыграли И одно лишь сумели понять: Чтоб тебя на земле не теряли, Постарайся себя не терять.

Он едет к ней сразу из аэропорта, даже не заезжая домой, чтобы закинуть вещи. Он чувствует, что окончательно сойдёт с ума, если останется дома один в этой пустой тишине, разве что с котами. Он знает, что она всё поймёт и не будет осуждать его ни за вчерашнее, ни за позавчерашнее, ни за любой другой поступок без срока давности. Но переступая порог квартиры, он первым делом встречается взглядом с её мамой, отчего тут же хочется провалиться сквозь землю или зарыть голову в песок. - Здрасте, - тихо и неуверенно здоровается он, отводя взгляд в сторону и боясь даже предположить, что она сейчас думает. Но все его опасения оказываются напрасны, когда женщина отталкивается от стены и, в два шага сокращая расстояние между ними, крепко обнимает его, облегчая страдания. Пелагея появляется в конце коридора чуть позже, одевая дочь на прогулку и попутно выслушивая её недовольство относительно колючего свитера, который до сегодняшнего дня почему-то нигде не колол. Её выдают точно такие же красные от слёз глаза, по которым он мгновенно считывает всё и даже больше. Она обнимает его за шею, снова невольно начиная плакать, а он всячески пытается её успокоить, хотя сам держится из последних сил. Он не видится с её дочерью, успевая пройти в гостиную до того, как та соизволит определиться с выбором игрушек, которые берёт с собой на прогулку. - Я заберу Тасю к себе, - говорит Светлана Геннадьевна, понимающе глядя на дочь, - Вам с Димой сейчас нужна поддержка друг друга... Она считает своим долгом забрать внучку и оставить их наедине, и если час назад ещё оставалось хоть какое-то сомнение в этом, то состояние Димы смело все сомнения, буквально сгребло в одну кучу и выставило за дверь. Она старше и, возможно, чуточку сильнее их. Её внутренний стержень позволяет ей держаться и брать всё в свои руки тогда, когда этого требуют обстоятельства, а сейчас они именно этого и требуют. Когда дверь закрывается, и на лестничной клетке уже не слышно голоса Таси, у которой, вне зависимости от настроения взрослых, возникает тысяча разных «Почему?» в минуту, они остаются совсем одни в квартире. Совсем одни с этим осознанием, что подкрадывается на цыпочках со спины и накидывает петлю на шею, начиная душить своим существованием, пока ты не согласишься со всеми выдвинутыми требованиями. Она входит в гостиную почти бесшумно, и он не сразу оборачивается, рассматривая город за панорамным окном, что ненадолго успокаивает. Временно тормозит процесс необратимого принятия, до которого ещё пару стадий. Он смотрит на неё несколько секунд прежде, чем по его щекам неконтролируемо скатываются слёзы, потому что ему больно. Больнее, чем просто больно. От всего, что навалилось за последнее время. И перед ней не стыдно быть слабым; не стыдно просить о помощи, когда морально ты на самом дне. И на этом дне нет ничего, кроме хронической усталости и недосыпа. Там не за что зацепиться, чтобы выгрести. Она слишком хорошо чувствует его, чтобы держаться, и не берёт на себя ответственность казаться сильнее. Она стирает слёзы с его щеки, поджимая губы и шмыгая носом. Она знает, что нужна ему сейчас так же сильно, как и он ей. И никто другой не подойдёт. Делить вместе боль – это не романтично, но так совпало, сложилось, сошлось... Смотреть друг на друга опухшими от слёз глазами и понимать всё без слов. Знать, что вы есть друг у друга. Сегодня, сейчас, всегда. Быть одинаково слабыми, чтобы чувствовать себя самыми сильными, когда всё это кончится. Через два дня он будет держать её за руку, стоя на кладбище и скрывая глаза под солнцезащитными очками, не пропускающими ни свет, ни эмоции. Через два дня он будет её надежным плечом и опорой, помогая успокоиться и взять себя в руки. И никто никогда не узнает, что было в её гостиной, на этом диване, в этот воскресный осенний день. - Помнишь, как он спалил нас тогда, в Останкино, когда мы вместе опоздали? - неожиданно вспоминает он, решая, что наиболее подходящего момента для таких воспоминаний уже не будет, - Сказал, что всё к этому и шло, начал постоянно шутить на эту тему... А потом как-то подошёл ко мне на одной из репетиций и серьёзно так пригрозил, чтоб я тебя не обижал, и что мне вообще с тобой очень повезло, просто я пока ещё этого не понял... - Это в духе Александра Борисовича, - сквозь слёзы смеётся она, - Он с самого начала был скептически настроен к Ване, потому что думал, что мы с тобой сойдёмся. - Он мне высказал всё, что думает, когда ты вышла замуж, - припоминает он, невесело усмехаясь, - Я на него тогда даже обиделся, а потом понял, что он, в общем-то, прав... - Он всегда говорил прямо, не подбирал слов, и иногда это обижало, но по итогу он оказывался прав, - говорит она, и он не может с ней не согласиться. Они успокаиваются и замолкают на время, как будто оживляя воспоминания в своей голове, от которых становится намного легче. В их личной истории этот человек сыграл огромную роль, и они оба это прекрасно помнят, но крайне редко вспоминают. Тишина в её квартире обладает удивительными свойствами и не угнетает, как это было вчера в его случае, в номере какого-то отеля. Хотя, скорее всего, дело не в квартире, а в ней самой. Его голова раскалывается от боли и не поддаётся уловкам анальгетиков, в действие которых он уже перестал верить, как в Деда Мороза. Его спасёт только чудо, просто он не знает, как оно выглядит. Она гладит его по голове, что лежит на её коленях, и это самое эффективное средство от боли. Почти от любой. Ей спокойнее от того, что он рядом; от того, что он здесь, а не у себя в сторис. И ему не нужно ни перед кем оправдываться. Особенно перед ней. - Что у тебя случилось? - тихо спрашивает блондинка, по вчерашнему его поведению догадавшись, что он не горит желанием обсуждать это. - Я заебался, - честно признаётся он, нервно сглатывая ком, подкативший к горлу, - Мне 40 лет, а я всё бегу куда-то и не понимаю, зачем... И остановиться не могу... У меня кончились силы, я выжат, как лимон. И всё, что я мог сделать, – это напиться и записать кучу тупых сторис, чтобы потом все, кому не лень, просили меня удалить это и не топить себя. Конечно, кто-то предложил помочь, как ты, например... Но мне уже ничего не поможет, к сожалению... Она внимательно слушает его, затаив дыхание и на несколько секунд даже перестав гладить по голове. Она искренне хочет ему помочь, но не знает, чем, будучи бессильна в его сумасшедшем графике. - Пойдём спать, - вдруг говорит она, отыскав самое логичное предложение в своей голове. - В смысле? - непонимающе уточняет он, глядя на неё снизу вверх. - Давай просто выспимся? - поясняет она, считая, что это решит половину его проблем. Они достаточно устали от пережитых эмоций за прошедшие сутки, чтобы сейчас просто пойти и лечь спать. Во сне можно ничего не чувствовать и не помнить. Можно абстрагироваться от внешнего мира и благодаря этому успешно спастись. Спастись бегством в царство Морфея от собственных переживаний. Укрывшись тёплым пледом на застеленной покрывалом огромной двуспальной кровати, они выключают телефоны на «беззвучный» и стараются не думать о том, что их к этому привело. Он прижимает её к себе, утыкаясь носом в шею, а она накрывает его руку своей, устало прикрывая глаза. В этом нет никакой пошлости и даже романтики: они просто достаточно близки для того, чтобы спустя столько лет встретиться одним осенним днём и вместе выспаться. Только и всего. У них было много счастливых совместных моментов, но сегодня не такой момент. Не тот день. Не та фаза Луны. И что-то про неизбежность. Сегодня они делят вместе что-то другое: что-то гораздо сильнее, больнее и глубже, но они всё равно нужны друг другу, и не меньше, чем когда-либо. Всё однажды закончится, прекратится, подойдёт к логическому завершению, и у этого факта нет оценки или характеристики. Это данность. Рождение и смерть – это две данности, которые остаётся просто принять. Тут не получится возразить или поспорить. Всё найдёт свой итог: гештальты закроются, цифры обнулятся, процессы жизнедеятельности остановятся. И многие вещи перестанут иметь хоть какое-то значение. Останется только по-настоящему важное. Всё остальное пройдёт, но не бесследно.

..как искренне любили, как верили в себя.