“Присядьте те, кому одиноко”

Сонхва, наклеив громоздкую табличку со слишком кричащей фразой на крылья скульптуры, обрёл крылья собственные.

Пак Сонхва не сказать, что был озабочен своим вокалом, просто порою в нём просыпался человек. И он не хотел быть на виду, нет, он даже не располагал мыслью, что когда-нибудь его поймут, но хотелось кричать неистово, чтобы от крика этого собирались люди и разлетались птицы. Чтобы его просто слышали, слышали, что он есть. Возможно, его лирика никому не была нужна. Сонхва знал наверняка лишь одно: он был чужим и здесь, и там, и никому не были интересны его имя или история, о которой он рассказывал, когда душа его плакала. Он получал деньги, и, признаться, мог спокойно жить, ни в чём себе не отказывая. Стоил ли он сам чего-то? Никто не давал ему ответа на вопрос, который каждый день замещал все его мысли, а сам Сонхва найти его был не в силах. Однажды мрачное небо стало светлее, и тучи начали рассеиваться. (Потому что) Кто-то обратил внимание на табличку. Парень, выделяющийся из толпы своей красной макушкой, держал за спиной гитару, словно она и была его спасением. На прочем фоне он смотрелся как изгой. Как человек, отвергнутый самым близким — таким же человеком. Несмотря на всю глубину своего прошлого, на его лице не было сожаления, только всепоглощающее любопытство. Как будто он заново учился доверять людям. Хонджун решил, что тот парнишка, поющий вечерами около фонтана, похож на него самого. У него в глазах, кажется, собралась печаль всей вселенной, что мерцала среди ночных улиц, привлекая Хонджуна. Он возьмёт ответственность, если потребуется. Потому что теперь поздно отступать. Плюшевый попугай оказался у ног Сонхва, и парень вдруг подумал, что именно его всегда не хватало. Хонджун, вынув гитару из чехла, молчаливо встал рядом. Так, что плечом к плечу. «Мне нечего терять», — сказали как-то Сонхва, улыбаясь. И он не думал, что та улыбка станет чем-то, чем он будет дорожить больше всего на свете.