bloodshed

      Как всегда.       Как будто кровью раскрашивается дорога — чернота под ногами, облеченная в серость костей и грязный бордовый ошметков тел; где-то между хлюпами, мокрой травой и охрой чьих-то внутренностей чернеет флаг сегуната, пропитываясь слизью и размоченной после дождя землей. Молния, зарытая в лужу, вымокшая серебром в жалкое подобие блеска; как лезвие его меча или свет замурованных в бесконечность потухших глаз бога; день, неотличимый от дня, заполненный полностью ничем.       В этом он всегда находит только себя и больше никого; кроме ветра, сквозящего в волосах, холодно обнимающего со спины, и своей руки, застрявшей в чужой диафрагме. Иногда кажется, что ничего кроме этого у него нет. Солнца, скрывшегося за туманом, башен из островов вдали бескрайнего океана, его горизонт — неразборчивая, смазанная линия. «Таков наш путь», — словами его отца, настолько старыми, что их следовало бы уже высекать на камне, вырезать, чтобы не забыть, чтобы время не стерло это в никуда; потому что теряется, растворяется в бесконечностях, перестает ощущаться важным. Само по себе вспоминается об этом, когда бьющееся сердце в его ладони, горячее, мокрое и плотное — все еще живое, — рассыпается светящимся прахом.       Итто редко слушал отца. Он был слишком маленьким, а отец всегда рассказывал тяжело и сложно; о живых и уже мертвых, добре и зле, о всемирном балансе, инь и янь, белое и черное — синее и красное, — всем том, что имело смысла больше, чем вся его жизнь и все ей принадлежащее. Теперь уже это не имеет значения. Если вообще хоть когда-то имело — остается только верить. Вера — сугубо человеческое, «не наше», — говорил, — как вера в будущее или вера в кровь; «вера от слова верить», и единственное, что Итто все еще помнит из того, что говорили родители — не верить в людей.       Поэтому Итто сплевывает кровь на землю. Она шипит где-то около ботинка, он не обращает внимания. Не обратил бы, даже если бы хотел — перед глазами все расплывается, двоится и смазывается; на горле собирается слизь, ею почти приходится захлебываться, когда мутные пятна перед собой вырисовываются в отдельные фигуры.       Без глаза бога он чувствует себя заметно слабее. Гораздо хуже, чем обычно — судорогами вдоль позвоночника, будто пустоту внутри заполняет необъяснимая тяжесть. Сейчас тело ощущается странно легко и тяжело одновременно, не как что-то единое, цельное; будто оно распадется на части, ничего его не держит вместе и обратно не соберет. За ребрами — пустота, холодом обжигающая, разъедающая, чуть дальше — еще более глубокое ничего, и это пугает; будто что-то определенно важное вырывают вместе с корнем, и теперь это жжется и болит. В ногах, с трудом выдерживающих вес вмиг потяжелевшего тела, в руках, исцарапанных и перепачканных в земле — песок налипает на кровь, — в груди, где теперь не ощущается ни смысла, ни света, ни пути.       Пятеро. Не то, чтобы он не мог с ними разобраться — в его венах течет демоническая кровь, а «мы для того и нужны этому миру; спасать утопающих, их защищать» — кислотно-въедливо в память. Картинки, мутные и такие же плывущие, возникают перед глазами и почти заменяют собой действительное. Может это и не от этого; от того, как сильно кровоточит бок — пять минут назад ядовито поблескивающее лезвие катаны кайраги прошивает его живот, рассекая плоть чуть ниже ребра с мокрым хлюпом, глубоко, но не настолько, чтобы разрезать насквозь, пока он отвлекается на другого, — или от того, как тело тянет к земле, а та манит, и под подошвой кажется слишком мягкой для того, чтобы не поддаться соблазну и закрыть глаза; едва ли не рвущиеся от перенапряжения мышцы. В левом глазу застревает темнота, открывать его резко больно — ресницы рвутся, — из-за затекающей со лба крови. Немного трясущейся рукой Итто скользит от брови вверх по липкому горячему следу — голову серьезно приложило; пульсация в ней создает ощущение жара, но он чувствует, как холодеют конечности и озноб скользит выше и выше — вероятно, теряет много крови. Не впервые; с губ срывается ироничный смешок. У него есть еще десять минут, пока он не потеряет сознание, пять демонов перед собой и пыль после троих в воздухе.       Упасть хочется больше, чем сражаться. Песок под ногами слишком мягок, а шум тихо набегающих на прибрежные камни волн ласкает слух; успокаивает, почти баюкает — колыбельная, — практически получается убедить его сдаться. Итто знает — он просто ищет оправдания, — снова плюет на землю, потому что все, что сглотнется, может выйти через зияющее рассечение в боку, — потому что признавать этого не хочется. Этого? В голове — резь, удары гонга на площади; этого — того, что не вспомнится. Лучше и не думать.       Красные глаза пятерых кайраги выжигают на нем мишень взглядом. Итто перехватывает покрепче рукоять меча — старается держать его так, чтобы меньше веса приходилось на него самого, но получается плохо — мышцы живота напрягаются, рану пронзает боль, расползающаяся по всей левой части тела, и мир перед глазами мутнеет чуть сильней на пару секунд. Он улавливает быстрое движение справа, вибрацию ветра и россыпь песка и, уклонившись от горящего лезвия, делает выпад вперед, замахиваясь мечом. Свист режущего ветер металла — он врезается в грудь самурая так, что слышится треск несуществующих демонических костей, и со злобным воем, назойливое эхо которого захлестывает воспалённое сознание волнами боли, кайраги рассыпается в сверкающую пыль.       Не успевает развернуться — резкая боль обжигает внешнюю сторону предплечья, которой Итто прикрывает истекающий кровью бок, но это дает ему возможность сделать подсечку снизу — демон рычит, лишаясь левой голени, падает ему в ноги, — и, не давая опомниться, он с разворота сносит мечом чужую голову с плеч; та сразу же превращается сначала в что-то отвратительное, хлюпающее и склизкое, но сразу же белеющее, светящиеся, исчезающее в невесомости, уходящей вверх. Внезапно небо кажется стремительно темнеющим, и жжение внутри его черепа пугающе холодное, кажущееся далеким, отступающим. В туманности горизонта вырисовывается Ясиори и два торчащих из-под леса холмов и склонов черепа змея; резь пронзает глаза, когда приходит осознание — нет ни тумана, ни второго черепа. Кровь стремительно продолжает вытекать из раны на боку, ее края глухо пульсируют, по ощущениям — разъезжаются, разрываются.       На переферии Итто слышит чужой крик и видит заносимую над ним катану, рука начинает дрожать, когда он делает усилие поднять меч над собой и блокирует ее удар; плечо сводит судорогой от нагрузки, рукоять немного скользит от пота — долго не выдержит; отпустит сейчас, чтобы ударить — искрящееся лезвие вероятно пройдет по касательной в шею, может — в плечо.       Думать времени не остается; горящие алым глаза над ним высасывают остатки сил; под ногами песок и вода уже сливаются во что-то серое, а лязг металла становится тише; будто под толщей воды. Итто делает глубокий вдох. Приходится растянуть корпус, позволяя ране на боку сильнее раскрыться, чтобы левая нога оказалась в точке опоры; надеяться, что его внутренности не начнут выпадать — от очередной резко прострелившей боли он непроизвольно судорожно выдыхает, ненадолго теряет концентрацию, когда перед глазами все погружается в темноту; молиться, что он не упадет и устоит на ногах. Толчок для рывка — Итто отпрыгивает, отпускает меч и тянется здоровой рукой в пересечение чужих несуществующих ребер; кулаком — в гнилые доспехи, кости, пораженные проклятиями, момент соприкосновения — с костяшек сходит кожа, — ощущение разваливающихся костей, хруст и треск, неприятное демоническое морозящее тепло, и глухой удар — лопатки. Насквозь. Демон рассыпается вокруг его ноющей руки.       Итто оборачивается к последнему. Силуэт чужих доспехов сливается с чернотой пейзажей на фоне, скрип железа не отличим от шума прибоя. Единственное, что он отличает от подступающей темноты — кровь глаз напротив — нечеловеческих, — следом после себя тонущих в ветре, пламя в них, потухшее, пустое; пропитанное ядом. Кайраги оценивающе скользит по нему взглядом — у демонов нет лиц, но он определенно улыбается, зло играет на его растянувшихся в несуществующей усмешке губах, на них ощущается вкус приближающей победы.       Итто понимает почему. Он едва ли выглядит так, будто способен дожить до следующего рассвета, и дело даже не в том, что на мертвеца он похож больше, чем на живого. Это не обидно, не больно в груди, как этому следует быть, как Итто чувствует — должно. Пусто — забрали, лишили, — там, где обычно ощущается боль, чуть ближе к центру ребер болезненным спазмом; в горле, собираясь комом; где-то глубже, чем это можно понять. Этого нет и не будет — с металла ошейника веет холодом. Воспаленное сознание рисует перед глазами — глазом, еще способным различать перед собой хоть что-то, — теплый оранжевый; его тепло и свет. Единственное, что не пусто.       Итто поднимает меч, но ребро дергает от напряжения слишком сильно; неустойчиво — заблокировать чужой удар в таком состоянии почти не представляется возможным. Демон напротив уже встает в стойку атаки. Слышится скрежет металла, катана режет пространство слишком быстро; солнечные блики отражаются на ней яркостью греющего тепла.       Итто ничего не чувствует.       Потому что ничего и не происходит; за солнечным бликом ничего не следует, удар не разрубает пространство вокруг или его плечо. Лезвие в чужих руках рассыпается, как и тело рядом начинает исчезать. Последнее, что он видит — затухающий огонь кровавых глаз и искрящаяся знакомым золотом стрела, пробившая голову демона насквозь. — Ты! — крик слышится издалека, постепенно приближаясь. — Ты в порядке?       Глухой голос сменяется едва слышным шуршанием песка. Что-то знакомое, что-то, что он знает, но в голове все слишком мыльно, чтобы вспомнить — виски пульсируют от боли сильнее, взрываются резью. Итто медленно оборачивается — перед глазами все кружится, углы смазываются слишком сильно, — и недалеко он замечает приближающееся зелено-коричневое пятно, постепенно складывающееся в силуэт. — Спрашиваю еще раз, нужна ли помощь? Я-       Генерал Горо из армии Ватацуми. Едва ли достающий до его груди, с лохматыми волосами, из-под которых торчат собачьи уши, с обвивающимся вокруг ног, спрятанных в военную форму Сангономии, пушистым хвостом. Уставший; сейчас выглядит как тень себя из недалекого прошлого; на нескрытом тканью животе рисуются желтоватые синяки и заживающие ссадины. Под глазами — два темных пятна, а в них — тридцать часов стратегического планирования и кровавые победы — о таком обычно не говорят; молчат и игнорируют. Он будто стоит здесь и отсутствует одновременно, остается в пяти часах назад, когда под ногами песок, застывший камнем от крови, свежей и человеческой. Позади сжатых плеч небо кажется темнее.       Его брови поднимаются в удивлении — не ожидал увидеть. Он скользит взглядом по Итто — или тому, что от него осталось, — и громко тяжело выдыхает. Горо останавливается в пяти шагах, и чем больше он смотрит, тем больше хмурится. Застревает на его левом боку — том, который Итто уже и не чувствует от слова вообще, — мрачнеет, вглядываясь в алые полосы на его теле; и те, что проклятыми врожденными линиями, и те, что неровными мазками его же крови по коже вниз.       Горо что-то усиленно обдумывает — его лоб раскрашивают три мимические морщины. Он выдерживает с ним зрительный контакт — или Итто так кажется, — но смотрит сквозь него, и все еще крепко сжимает рукоять лука — скорее больше привычка, чем нужда в нем, — до четко очерчивающихся костяшек, так, будто он уже с ним сросся в единое целое. — Я думал, демоны будут посильнее, — наконец говорит. Больше утверждает, чем хочет получить ответ. На его губах, пытающимися казаться довольным изгибом, играет усмешка, но он напряжен — как тетива в его же руках, — стоит слишком натянуто, неестественно отставляя влево ногу.       Слышится грохот — слишком далеко, чтобы обращать внимания — но его ухо непроизвольно дергается в сторону источника шума. — Ну, — Итто хочет ответить. Так, как привык, так, как у них складывается с самого начала войны: притворяясь, что все не так уж и плохо. Он облизывает сухие губы в попытках сложить звуки в слова, а те — в предложения; мало получается, не представляется возможным: вместо языка ощущается вата, а единственное, что застревает в мыслях — то, как солнце ослепляющими бликами скачет по краям лезвия оставленного на земле меча, плавно скользит с него на прозрачно-голубоватую гладь воды, на изумруд глаз напротив. Тремя мутными звездами расцветает в них, как будто именно этого света в них и не хватает. — Что с раной?       Итто знает: он выглядит жалко, вполне уверен в этом; ощущает, как Горо продолжает внимательно наблюдать — за тем, как его шатает из стороны в сторону, как он продолжительно смотрит в одну точку, которая расходится в другие, исчезающие и собирающееся в непонятные плывущие образы. Это не ощущается важным — как и ничего таким не чувствуется. Разве что становится чуть легче: не так бессмысленно и пусто, не так безнадежно. По крайней мере, Горо не оставит его здесь умирать; не сможет, даже если захочет — Итто кажется, за его спиной — темнота, которая не позволит; с первого дня войны его преследующая мрачным следом, та, что отсутствием и присутствием могильных холодов, а не он сам ею является; если только первое очевидно не срослось со вторым. От одной такой мысли становится неприятно, и признать это оказывается чуть проще, чем кажется — ему не хочется, чтобы с Горо такое случилось; они мало знакомы, но в его глазах он заслуживает большее, чем то, что преследует по ночам, в тенях и в кошмарах, то, что в реальности не существует, но пожирает изнутри.       Горо подскакивает незаметно, снова пробегается взглядом по ранам, незаметно цокает и перебрасывает его здоровую руку через плечо. Пытается сделать вид, что ему плевать — отчего-то эта мысль вызывает смешок, — но та аккуратность, с которой он помогает ему идти, и горящий вниманием взгляд, прикованный к каждому совершаемому ими шагу, заполняет все пространство вокруг. Итто не удивляется, когда кожей к коже чувствует крепкую спину — Горо выглядит не так, какой он есть на самом деле, каким его ожидают увидеть люди, когда слышат о генерале армии Сангономии, он кажется слабым, но под ладонью — жилистые, немного сухие, перекатывающиеся под кожей мышцы. Он много сражается, еще больше — тренируется, и Итто долгое время не верит, что такое маленькое тело способно хотя бы поднять стрелу — пока два месяца назад сам не видит, как Горо проламывает рукоятью лука чей-то череп и дробит ребра ударом локтя. Это и пугает — то, что глубоко скрывается внутри, скрытое от всех на шесть футов земли, и то, как это сосуществует в нем в шатком равновесии.       Они незаметно доходят до небольшой пещеры — выемки в скале, окруженной высокими камнями и заросшими высокими кустами. Ближе к берегу растет несколько юмэмиру — через лазурные листья просвечивается чистое голубое небо, блестит в мнимых зеркалах капель росы. Горо оставляет его у одного из деревьев, расстеливая покрывало, чтобы песок, горячий и обжигающий, не попал в открытые раны, пока он разводит костер. Сухое дерево быстро вспыхивает — так ярко, что отпечатывается на сетчатке глаза. Трещит где-то под ухом, тихий хруст касается его слуха; по правой части тела прокатывается волна тепла, больше — жара, убаюкивающего и мягкого, как постель. Нестерпимо клонит в сон, и Итто старается не смыкать веки.       Горо появляется перед глазами с небольшим ящиком, на крышке которого поперек начерчен красный крест. Он заглядывает в его опущенные глаза, будто пытаясь там найти хоть что-то, кроме полусознательных взглядов, и слабо трясет за плечо — боится спровоцировать вспышку боли. — Надо промыть и перебинтовать, — звучит слишком спокойно, чтобы действительно это значить, — могу еще и зашить, но ты же демон. Должно зажить. Наверное.       Его голос становится чуть глуше, будто последним словом он давится, будто оно — то, что прозносить нельзя, то, что проклято, но Итто давно его знает: практически с начала войны, помнит — Горо опускает взгляд в пол, когда вычищает из-под ногтей чужую кровь; глушит голос и неопределенно смотрит в сторону рассвета, когда небо давит на плечи слишком сильно, склоняя к земле, не оставляя и шанса, будто с началом нового дня им действительно станет лучше.       Это их отличает больше всего, как Итто кажется — то, как Горо продолжает верить в людей, то, как его глаза до сих пор блестят и в них не затухает свет, когда он говорит о будущем, несмотря на то, через что проходит и уже прошел; то, как он продолжает заботливо тянуть руку помощи, даже если это — на отсечение. Спустя три месяца его взгляд уже не такой пылающий — война и поражения ужасно хорошо отпечатывают свои следы, — но в нем, внутри, за клеткой из ребер, и снаружи, в стекляшке глубокого золотого цвета, все еще негаснущим пламенем горит стремление двигаться вперед. Даже если снаружи этого не видно.       Это удивляет — последний раз, когда Итто сам смотрит в зеркало, он не видит у себя ничего, кроме давно потухших алых глаз. — Единственное, в чем нам можно позавидовать. — Нам?       Не ожидает услышать — Горо замирает, опешивает, но ничего не говорит. Будто они оба понимают то, что за этим следует — без лишних слов и определений. — Ты такой же, — отвечает Итто и легким кивком головы указывает на хвост, прижавшийся к бинтам на правом бедре. Посеревший, весь в пыли, слипшийся сосульками от кусков грязи и крови, — «Вот, что люди делают с нами», — Горо неосознанно им дергает, будто кто-то его трогает — его личное, — и тяжело вздыхает. — Может.       У Горо холодные пальцы, температурой ниже, чем влажная тряпка, которой он стирает с кожи багровые разводы грязи и отколупливает засохшие пласты крови. Под ними — пара ссадин, кровоподтеков и темнеющая дыра в боку, уходящая вовнутрь резко и страшно, с рваными краями, воспаленным белым топорщащиеся в стороны от рассечения; от нее расходятся нездорово зеленовато-фиолетовые, просвечивающиеся вены — действия яда с лезвия, — и Горо ненадолго останавливает на них свой взгляд — больше печальный, чем обычно, — и, очертив края раны, ладонью скользит по коже вверх, под ребра, надавливает в некоторых местах — проверяет на переломы. Его касания, влажные, оточенные — Итто думает, как много раз ему приходится делать подобное на поле боя, — ощущаются кусками льда. — Выглядит паршиво, — хмурится, и между его бровей залегает складка. — Уверен, что тебя не нужно шить? — Знаешь же: мне не впервые, генерал.       Горо на это ничего не отвечает, только вздыхает и начинает раскручивать бинты. Его руки не дрожат, и белая марля слой за слоем быстро скрывает ранение. Он туго фиксирует ее через плечо несколькими намотками — механически помогает приподняться и обматывает вокруг груди, — и, закончив, отсаживается. Пытается сохранить дистанцию.       Итто знает — в этом и есть весь Горо. Его глаза блестят от напускного равнодушия, но на их дне — глубоко погребенное сочувствие и надежно спрятанная забота, которую тот старается скрыть. В отведенных взглядах и строгих голосах. Потому что они оба понимают — эмоциям и жалости здесь времени нет, только перевести дыхание и зализать раны.       Силуэт Горо на фоне голубого неба размывается, но Итто четко видит контур его губ, покусанных, плотно сжатых. Он смотрит в костер, отвернувшись и ничего не замечая вокруг — слишком внутри себя, чтобы видеть что-то снаружи, — и на его лице играют ярко-оранжевые блики от огня.       Итто, не долго думая, тянется к нему — у него нет причины, и это не кажется чем-то важным; но почему-то ощущается нужным. Он касается его руки, все еще такой же ледяной, как и раньше, и Горо дергается, резко оборачивается и смотрит на него широко открытыми глазами, но ничего больше не делает — не отдергивает плечо, не уходит. Только тяжело вздыхает и молчит — будто останавливается в моменте.       Итто ведет рукой чуть выше, кожа к коже, его ладонь — горячая и влажная, — контрастами температур по ощущениям едва ли не оставляет ожоги. Нелепо и неловко — так это и чувствуется, — как спрашивая или проверяя грани того, что позволено. Грани — то, что тканью по ткани, зеленым к фиолетовому, то, как кожа натягивается на вмиг напрягшихся сухих узлах мышц живота; холод чужой кожи ощущается жаром, резким и неправильным, отталкивающим, будто единственное верное — уйти, сорвать свою руку с чужого тела, убежать. Будто это хоть что-то принесет, создаст, подарит кроме ничем не заполняемой, дробящей кости изнутри пустоты.       Он поддается чуть вперед — чтобы быть ближе, — и заглядывает прямо в глаза, исключая все, что лишнее; есть в этом что-то личное — то, что они делят на двоих, но не говорят вслух, но это существует между — расцветает теплом и светом, к которому тянет сквозь все остальное, — связывает невидимыми нитями; будто только истинное сейчас — не потерять это, когда это — руками выше, к красным ремням на груди, ногтями по шву и вовнутрь, царапая кожу, поднимая рукава накидки и щелкая кнопками на одежде; жаром пальцев под бинты, их сминая, пачкая.       Горо переносит вес вперед, заваливается немного на бок и тянется к чужой шее, потому что так хочется; кажется таким, каким и должно быть. Разгоряченная как ад, — Итто клонит голову вбок, — кровь под его тонкой, шершавой кожей громко бьется в венке; под пальцами — ритмом, слишком уязвимо и открыто, чтобы они не были знакомы, чтобы не тянуло.       Туда, где нет ничего, кроме этого; кроме бликов костра, разгорающихся в глазах напротив, и оттенков пламени, раскрашивающих кожу. Горо выдыхает куда-то ему в плечо — чистым огнем, сквозь ткань обжигающим и согревающим одновременно.       У него сухие губы, — царапающие и нежные, последнее за первое как извинения, — ложатся на его слабо и легко, едва ли ощущаемо, как будто он сам сомневается в том, что делает; его пальцы дергаются, виновато сползают с ремней вниз; смотрит куда-то сквозь, снова проваливается в никуда. Итто целует в ответ — невесомо и легко, но все равно выбивает дыхание и ощущается слишком на своем месте, чтобы этому не быть.       Горо старается — аккуратно пальцами по замкам, их в тишине сдергивая с плеч, — немного напирает, но не так, чтобы резко, подталкивает, сцепляет пальцы в замок на белых волосах; от этого веет чем-то, что отдаленно Итто что-то напоминает, энергия и сила в простых движениях, блеск золота на зеленой радужке, что он теряется. Прикосновения — то, что молнией, то, из-за чего из головы все исчезает, тонет где-то там, где уже неважно.       Он кусает чужие губы — на вкус не вишня и не закаты и рассветы, немного порох, сухая корочка и песок, застрявших в ранках от зубов. Хочется это убрать, — слизать, — потому что Горо это не подходит; ни оружие, ни стрелы, ни война, никому из них, — языком по теплому розовому, зубами тянуть на себя, но не больно, скорее комом в горле от волнения, чем по-иному.       Его прикосновения, одновременно ледяные и жаркие — по пуговицам и заклепкам замков, накидкой, отброшенной тряпкой в сторону, и дрожью сквозящего ветра по обнаженной коже. Воздух саднит открывшиеся царапины и ссадины, кусает спину морозом, но они этого не замечают, не обращают внимания.       Горо избавляет себя от штанов и, стуча ногтем по металлу чужой пряжки ремня, расстегивает его и спускает ниже чужие штаны, шурша тканью. Кожа под ним блестит от пота, и они оба — в бинтах, края которых неприятно намокают и сворачиваются; будто может быть иначе — здесь слишком много точек пересечений, и это — невесомым подтвержением. Он чувствует руки Итто у себя на спине, большие и шершавые, мозолистые, медленно и слабо очерчивающие круги его позвоночника, постепенно спускающиеся вниз; от этого — легкая дрожь по телу, в голове — глухие удары сердца. Чужая ладонь на его ноге, немного сжимая, скользит под пыльную, уже слабо натянутую марлю — по внутренней стороне бедра.       Итто приподнимается на локтях, и рана на его боку начинает просвечиваться болезненным алым; он дышит немного неровно — грудь опускается тяжело, со сбитым ритмом, ребра почти дрожат. Горо замечает это, чуть дергается в попытках остановить, пока чужие пальцы с нажимом западают в маленькую складку между ногой и ягодицей, ее нежно гладят. Выбивает дыхание. — У тебя же… рана, — захлебываясь, больше вопрос — если бы он был — к самому себе, чем кому-либо.       Еще выше. — Заживет. Будто ты, — делает паузу, и тишина тонет в его тяжелом выдохе, — не знаешь?       Горо ничего не отвечает — не ответил бы, если бы хотел; есть что-то неправильное в том, чтобы говорить — будто все, что у них есть сейчас — что-то не похожее на реальность, — треснет и разломается на куски от простых слов. Поэтому Горо только давится вздохом, когда чувствует горячее прикосновение пальцев между ягодиц, дразняще обводящих колечко сжатых мыщц.       Под его бедрами — твердо, и их не разделяет ничего, кроме тонких слоев бинтов. Жар чужого тела чувствуется как свой — они буквально сливаются во что-то цельное, потому что по отдельности такими быть не получается.       Горо легко целует выпирающие ключицы — нежно и мягко, губами липнет к очертаниям костей, языком рисует их параллели, покрывает мокрой дорожкой, но не кусает; когда отстраняется, ветер на коже влагу холодит, и с рта Итто срывается судорожный вздох. Не понятно для самого себя как, руки переносятся на сжимающие грудь, так и не снятые ремни; он их немного тянет также, как на шее вырисовываются красноватые пятна.       Горо замирает, когда перед его лицом два пальца, — указательный и средний, — разукрашенные темно-красными линиями, скрываются во рту напротив. Он на секунду видит показавшиеся демонические клыки, и, немного смутившись, отводит взгляд — это кажется личным, как собственный хвост, и тот, подтверждая, дергается.       Но Итто разворачивает его к себе. Между ними едва ли наберется сантиметров семь, которые не ощущаются вообще, их будто и нет вовсе — только он, не в состоянии оторваться от лица перед собой, уже вдоль и поперек выученного, от глубокого алого блестящей кожи возле висков и багрового в росчерками под глазами, и пальцы, исчезающие в чужом рту непринужденно, выпускаемые с характерным чмоком, что это не выходит из его головы. Навсегда запомнится — то, что расфокусом взглядов снизу-вверх, мутной пеленой в них же.       Горо хочет его поцеловать снова, но мажет губами куда-то мимо, около щеки, когда чувствует мокрое у входа. Он готовится, что будет немного больно — Итто аккуратно проникает одним пальцем на одну фалангу, давая привыкнуть, и Горо старается расслабиться — делает глубокий вдох и выдох, тихо кивая.       У обоих губы обветренные, легко рвутся, когда друг друга касаются в едва ощутимом движении; на своих он ощущает тепловатую кровь, втягивает на язык и размазывает по небу — чтобы осталось, въелось, не покидало; искусанные и яркие, они пульсируют.       Итто приближается чуть ближе, обнимает за плечи, в шею выдыхает, и его вздохи — тяжелые, неровные, — опаляют кожу; сжигают. Он проталкивает палец чуть глубже, раздвигая стенки и постепенно добавляя второй. С губ срывается непонятное мычание. Собственный член с хлюпом мажет по животу, пачкая бинты, распухший и твердый, его неприятно холодит вечерний воздух.       Пальцы внутри раздвигаются, и Горо закусывает губу, чтобы не издать звуков, зная, что это бессмысленно. Итто перед его лицом заискивающе смотрит, — ждет, — и они соприкасаются друг с другом так много и сильно, что уже не отделить, где заканчивается одно и начинается другое; где есть он сам, а где — они вместе. Сталкиваются губами — немного резко, чуть больнее, чем обычно.       Горо соскальзывает с пальцев и на ощупь находит чужой член — с раной в боку Итто едва ли может двигаться, — кивает, и, помогая себе рукой, аккуратно на него опускается. Медленно и осторожно — будто время для них ничего не значит, утопленное в бесконечности прикосновений и тепла. Он также, не торопясь, приподнимается и садится снова, вопреки желанию, тому, что огнем по крови, быстрее и резче; сразу и все.       Итто обхватывает в кольцо его член и водит вверх и вниз, размазывая его семя и их друг с другом — он не привык так, спокойно и размеренно, но практически этого не чувствует.       Горо жмурится от распаляющих чувств — заполненности внутри и ощущения тела рядом, его жара, проникающего под кожу так естественно, что хочется вжаться в него еще сильнее, опуститься ниже — до звезд перед глазами и шлепающих звуков кожи о кожу; впускать внутрь себя — до сердца колью. Он ждет, что проникновение будет немного болезненно — но почти не ощущает; вместо этого — захлестывающими волнами, негой, которая струной удовольствия тянется вдоль позвоночника, что углы зрения темнеют, пересыхающим горлом и закатывающимися глазами.       Итто проезжается кольцом пальцев по крайней плоти — большим пальцем чуть тянет ее вниз; сжимает у основания, что бьет судорогой — Горо чувствует, как трясется сам и как дрожат мышцы живота. Он вытягивает руки и хватается за чужую шею, как за спасательный круг, загнанно дышит и только через пару секунд понимает, что они дышат в одном ритме.       В таком же и двигаются — Итто кладет свои ладони под его бедра, поднимает — под кожей его рук из-за тяжести тянутся мышцы, — и головка его члена, мокрая и красная, выскальзывает из задницы — чувствуется непривычно пусто, — и Горо уже хочет спросить, в чем дело, но его тут же опускают назад с громким хлюпом и липким шлепком. Он не сдерживается, и пещера заполняется его полузадушенным стоном-всхлипом, в ней больше нет места никому, кроме их; все вокруг темнеет и единственное, что ощущается — как член проезжается внутри, резко так, как хочется, раздвигает его изнутри и где-то глубоко задевает комок нервов, раз за разом продолжая ударять по нему сильнее.       В глазах искрится, Горо ничего не чувствует, кроме смазанных легких прикосновений губ к щеке, шее, виску, своей хватки в белые волосы, оттягивающей их до боли, и того, как внутри его попросту разрывает от ощущений крепкого члена, продолжающего двигаться внутри.       Горо стонет чуть громче, жмурясь, когда Итто вновь ускоряет темп, и смотрит за тем, как глаза напротив широко раскрываются от удовольствия. Он прижимает его к себе в объятиях еще крепче, чем до этого, как будто пытаясь вжать его внутрь себя — объединить.       Живот тянет, и внизу него стягивается узел — он заходится дрожью, как судорожно начинают сокращаться мыщцы вокруг члена Итто, который топит пространство в громких стонах и липких шлепках. Тоже прижимает к себе — потому что это кажется единственно верным, — в полусознании ведет мокрой дорожкой поцелуев, клыками расчерчивая след, вдоль ребер.       Горо кажется — здесь он и закончится, потерявшись среди ощущений. Он опускает ладонь на свой живот, сквозь кожу ощущая толчки и очертания, смахивает со лба пот и ему кажется, он отключается и теряет силы, когда кончает, выплескивая сперму на его кожу и бинты поперек чужого торса, и он, удерживая себя на коленях, мягко опускается на него, своими руками вокруг его шеи обвиваясь — теперь уже окончательно, — и наблюдая, как под алыми линиями на коже вздуваются вены. Горо чувствует, как член внутри него пару раз сильно дергается, и видит, как Итто закусывает губу, когда изливается внутрь, горячо и жарко.       У него нет сил, но он наклоняется вперед и оставляет призрачное прикосновение губ где-то в районе шеи, прежде чем подняться на ноги. Они оба — влажные и уставшие, едва восстановившие дыхание, и остаться здесь хочется больше всего, но вдвоем знают — этого просто не позволено. Не сейчас.       Где-то внутри Итто понимает — это не так, как должно быть, как им стоит быть, но ничего не чувствуется неправильным — только тепло, которое его внезапно заполняет, и понимание, призрачно сквозящее в открытом взгляде напротив, все вокруг собой вытесняющее; ему хорошо — и это, наверное, все, что имеет значение. —       Может быть, это — то, что их объединяет; что высекается на камне, чтобы не забыться — ради чего все и делается, то, ради чего Горо продолжает сражаться и двигаться вперед, и то, ради чего Итто тратит последние силы, чтобы срастить кости и не отключиться.       Может, эту веру в людей они делят на двоих.