В ночь с тридцать первого на 1-е

В окнах чужой школы, около которой Антон стоит, — яркие разноцветные гирлянды. Они мерцают, и блики не исчезают даже под закрытыми глазами. Над Антоном — черное небо с пробивающимися темно-фиолетовыми отливами, словно ночь неожиданно решает соответствовать этим мигающим гирляндам: так же менять цвета. Арсению бы, если бы Антон это озвучил, понравилось посмотреть на это с такой стороны, ему самому с некоторого времени нравится тоже — есть в этом что-то особенное, теряющее границы с реальностью. За спиной прячутся иногда проезжающие машины и пешеходный переход, спрятанный под рыхлым, грязноватым снегом. Надо бы идти домой, но Антон все стоит на месте, провожая взглядом темнеющий под фонарями вдали силуэт Арсения. Тот отказался от предложения дойти с ним до его подъезда, только хлопнул по плечу, приобнял и сказал, что его дома уже ждут — и так почти девять, а завтра еще уроки с самого раннего утра. Домой не хочется. Мама, наверное, еще на работе, отчим поехал за ней, и в квартире никого нет. Через пару дней они должны свалить куда-то за город к матери отчима, праздновать там новый год. Антон ехать отказывается, хотя мать настаивает: у нее какие-то бзики в последнее время, ей кажется, что Антон слишком плохо себя ведет — уроки просыпает, какие-то домашки не делает, чаще уходит гулять. С Арсением, конечно, — тот тоже не особо сейчас вовлечен в учебный процесс. И мама явно пытается контролировать его. Даже это ее дурацкое «посмотришь на Москву» никак не работает, его это вообще не трогает. Антону бы просто поваляться, наесться, послушать новогоднюю музыку и посмотреть, что нового скажет президент, — самая интересная часть программы, ей-богу. Скорее всего, он будет один. От этого не грустно и не весело — снова никак. Арсения не позовешь: он будет с родителями, и вероятность, что получится отметить новый год с ним, примерно такая же, как если бы Антон все-таки решил поехать с мамой и отчимом. Повернувшись в сторону собственного дома, чувствуя, как под подошвой хрустит мягкий, выпавший утром снег, Антон покусывает покрывшуюся сухой коркой губу и думает: это будет первый новый год, когда он будет один — даже без мамы. Небо уже темнее, чем было пару минут назад; фиолетовые разводы сменяются темно-синими кляксами. Почему-то именно сейчас, погуляв с Арсением, уже попрощавшись с ним до завтрашнего дня, когда будут последние уроки в этом году, Антон понимает, что на самом деле не хочет он быть один. Ну совсем. Может, даже знает, почему — и с кем. Но думать об этом нет смысла. Антон топчется на месте еще несколько секунд, накидывает капюшон и тянет проводки наушников из кармана. До нового года остается всего четыре дня.

***

Первым уроком стоит геометрия. Обычно их учительница вызывает к доске только тех, кто поднимает руку, но сегодня, видимо, произошло новогоднее чудо: решать задачку про дурацкие плоскости в кубе говорят Антону. Арсений только сочувствующе смотрит, подпирая ладонью щеку, когда Антон оборачивается. Мел противно скрипит, раздражает, огромная линейка постоянно скользит по доске, еще и наклоняться приходится — сверху Оксанка писала решение для другого задания. За спиной слышны голоса, перешептывания, шорохи переворачивающихся страниц, и как будто все как всегда — только Антон, пока подписывает углы куба, почему-то не тут: завтра суббота, уже никакой школы, уроков, только подготовка к новому году, а у Антона нифига не будет, и теперь хочется злиться на маму, что она собирается уехать. Хотя она, наверное, не виновата. Антон же сам отказывается присоединиться; ну не хочется ему знакомиться с какими-то непонятными людьми, да и проводить еще почти семь часов в дороге с отчимом: у того идиотские шутки, и совершенно отсутствует понимание того, что Антону неинтересно слушать, какое у него было подростковое время, в таком нравоучительном тоне. И задачка еще дурацкая, словно профильная. В итоге Антон решает ее только с помощью учительницы, отряхивает руки и брюки от мела и плюхается за их с Арсением парту. Тот увлеченно разрисовывает ему поля обрубком от антоновского карандаша. Червяк, дом, дерево, солнце. Антон улыбается и смотрит на Арсения. — Веселишься? Арсений мычит, приподнимает уголок губ и окончательно тянет тетрадь к себе. Шикает на него, когда Антон двигается ближе, чтобы подглянуть, и дергает локтем — мол, не лезь. Антон пожимает плечами и отворачивается. Вряд ли там будет что-то невероятное, но приятное чувство легкой интриги заседает где-то в ребрах, заставляя то и дело скашивать взор в сторону. Листа тетради не видно, зато заметно, как Арсений явно не рисует — что-то аккуратно пишет, зачем-то повторно обводя карандашом по контуру буквы. У него спокойное, мягко-румяное лицо, сильно наклонена голова — дурак, очки не носит, а потом зрение напрягает, — и он выглядит настолько вовлеченным, что Антон, откровенно залипнув, даже не сразу реагирует на тычок пальцем в бок. Он вздрагивает и встречается с Арсением взглядами. Тот выразительно смотрит на него, словно улыбаясь одними глазами — Антон никогда подобного не отмечал раньше, — и кивает на тетрадь. Антон опускает голову. В ровный, не съезжающий по контуру овал обведено: «Молодой человек, чем вы заняты в ночь с тридцать первого на 1-е?». Эта забавная смена написания формы числительных Антона умиляет, и он вскидывается, уставляясь на Арсения. Тот не отрывает глаз от него; на щеке точно намеренно проткнута ямочка. Смысл написанного доходит через пару секунд: Арсений предлагает провести новый год вместе? — Серьезно? — шепчет Антон. Арсений протягивает ему карандаш. Антон, сглотнув, хватает его и, осмотрев скосившийся острый уголок, оставляет его, берет из пенала другой — новый, наточенный. Пишет быстрое: «а вы?» Арсений фыркает, улыбается и почему-то не пытается забрать новый карандаш — цепляет старый и, снова прикрыв тетрадь локтем, отвечает: «Я не вижу себя дома в этот день» «Хочешь вместе?» Антон задерживает дыхание, когда Арсений, прочитав его ответ, медленно поднимает на него взгляд и едва заметно кивает. Сердце насквозь пробивает теплотой к Арсению, такой искренней, греющей сильнее, чем школьное отопление, врубленное точно на максимум. — А родители? Антон спрашивает это первым делом, когда они с Арсением пропихиваются через толпу младшеклашек около столовой и занимают там место у окна. На Арсения сквозь приоткрытые жалюзи красиво падает неровный, светло-рыжеватый луч солнца, задевающий его щеку, кончик носа и верхнюю губу. — Я еще не спрашивал, если ты об этом, — жмет плечом Арсений. Он достает из рюкзака два небольших красно-зеленых яблока и протягивает одно Антону. — И я не знаю, где это нам все организовать. — У меня можно, — сразу отвечает Антон, не отрываясь смотря на Арсения. Выглядит он, наверное, смешно — с яблочным соком на губах и шевелящейся, пережевывающей челюстью. — Но ведь… — Они уедут. — Серьезно? — удивленно спрашивает Арсений. Его губы медленно растягиваются в радостной, не верящей улыбке. — А ты? Ты не едешь? — Я мягко отказался. — Мягко. Антон улыбается, когда Арсений повторяет это слово, в упор глядя на него — прямо так и говоря, мол, знаем мы твое «мягко». Он усмехается, кусает яблоко и небыстро опускает веки: он делает так всегда, когда задумывается о чем-то и что-то анализирует. Антон раньше такого за ним не замечал, но где-то осенью, когда они ехали в автобусе домой, Антон тыкал Арсения в запястье, чтобы показать ему мем, а тот не откликался — оказалось, что он настолько увлекся собственными мыслями, что потом Антону было неловко: хотелось просить прощения, что он его дергает. Арсений тогда улыбнулся, махнул рукой и наклонился к его плечу, чтобы посмотреть, что Антон хотел показать — настроения смеяться у него самого уже не было. Сейчас Антон снова не лезет. Грызет яблоко, облизывает губы и рассматривает левую руку Арсения, лежащую на столе, — аккуратную, красивую, покрытую темными точками-родинками. Вчера, когда они гуляли, они, смеясь, грели друг другу руки: варежки были только у Антона, одну он отдал Арсению, а на замерзшие ладони они одновременно дули горячий воздух. Со стороны, наверное, это выглядело странно, но Антону было хорошо — рука Арсения в собственной ощущалась приятно. Потом Арсений посмотрел на него, подмигнул и зачем-то прикусил Антону безымянный палец — на секунду задевая его губами. Антон думал об этом перед сном, вспомнил утром, и от скул сразу начали подниматься волнистые горячие пятна — как будто он кипяточного чая напился. Даже мысли о потенциальной одинокой новогодней ночи рассеивались. — Я поговорю с родителями, — говорит вдруг Арсений. Наклоняет голову набок и — да, вот так, как всегда — медленно приподнимает уголок губ. — Поговори, — негромко отвечает Антон. Сглатывает, надеясь, что не заметно, как бесстыдно краснеет его лицо и слетает с пальца кольцо — он не понял, что крутил его всю эту минуту молчания. Арсений ставит локти на стол, подается вперед и спрашивает: — О чем думаешь? — Ни о чем. — Ну-ну. «Ну-ну». Бессовестный. Просто бессовестный человек. Он же сейчас смеется, тянется к антоновской челке, треплет ее и тянет: — Пойдем, Антошенька. «Антошенька». Антону хочется сделать вид, что он злится, но на деле — только хватает рюкзак, улыбается и догоняет Арсения уже в дверях. До нового года — всего три дня, и может, что-то у них все же получится. …Антон подумает о формулировке желания потом. «У них» — у них вообще, во всем. Может быть. Еще одно новогоднее чудо, и оно явно приятнее, чем задачка по геометрии, за которую у Антона теперь красуется выстраданная четверка в журнале. Последняя, он надеется, за этот год.

***

— Что у тебя в третьем было? — Вроде «б», не помню. Антон цокает: он поставил «в», хотя почему-то безосновательно был уверен, что у РНК нет азотистого основания. Дурацкая биология. Из-за того, что он не сдал самостоятельную в начале декабря, ему приходится делать ее сейчас и скидывать учительнице до десяти вечера — кто же знал, что никто не даст ему выполнить это на каникулах. Антону не нравится биология, не нравится, что в школе его заставляют делать вещи, которые ему не интересны. Он хочет бегать на школьный двор гонять мяч, гулять по вечерам и покупать Арсению его любимые ватрушки — без РНК, фосфорной кислоты и моносахаридов. А еще хочется поскорее увидеть красную рамку на «31 декабря» на календаре, висящем в коридоре, никогда новогодняя ночь не интриговала так сильно. Не то чтобы Антон что-то ожидает от нее, но... Может, потому что она раньше была без Арсения. С мамой, бенгальскими огнями и желанием пойти спать уже в половине первого — может, в этот раз будет иначе. — Задолбало все, — бубнит Антон, ставя точку и пролистывая открытый на компьютере документ к началу: надо проверить, все ли он решил. У Арсения тоже открыт этот файл, и он по памяти пытается Антону помочь. — Я тоже? Это не в стиле Арсения — задавать такие вопросы. Даже в шутку. Обычно он поддерживающе отшучивается, просит не грустить и улыбаться, а тут… Это настолько неожиданно, что Антон замирает, чувствуя, как пересыхают губы. Да, обычно Арсений не спрашивает такие вещи в лоб. Даже забавы ради. Антон прикусывает щеку, трогает большим пальцем кольцо на безымянном — то теплое и гладкое, и Антон специально жмет его к коже, чтобы немного привести себя в чувство, словно это правда может помочь. — Конечно, нет. — Так и скажи, что хочешь списать у меня биологию просто. Льсти-ишь. — Подожди, — Антон вздыхает, облокачивается спиной на компьютерный стул и задирает голову. Спрашивает потолок, надеясь, что Арсений вопроса не услышит: — К чему ты это вообще? Арсений, конечно, слышит, но молчит пару секунд; на фоне что-то хрустит, как будто он на улице. На деле, наверное, это просто имитация каких-то природных звуков — всегда открытая вкладка с мелодиями на Ютубе на компьютере Арсения. — Ни к чему, я просто несу бред. — Да нет, — выпрямляется Антон и упрямо смотрит вперед — точно видит лицо Арсения перед собой. — Что-то случилось? «Что-то поменялось?» Арсений снова молчит, и Антону снова не по себе. Он встает из-за стола, перетекает тающим снегом на кровать — почему-то так воспринимать осторожную, будто встревоженную тишину со стороны Арсения легче. Тот ведет себя странно в последнее время: он все так же выделяется в полотне антоновской жизни ярким пятном, но начинает мигать, точно гирлянда, еще ярче — Антон больше не может это игнорировать. — Да это фигня, Шаст. — Так какая? — Не допытывайся, — бурчит Арсений. Антон улыбается: — Смущаешься? — Дурак. Еще чего. — В голосе Арсения слышна ответная улыбка, и Антон прикрывает глаза, ловя себя на приятном желании, чтобы Арсений сейчас был в его комнате. Про тетрадь с биологией они бы забыли, включили что-то на ноутбуке, Арсений бы наверняка предложил включить французскую озвучку, а Антон бы подхватил — и к тому же бы щелкнул на английские субтитры, чтобы «проникнуться двумя культурами», но на самом деле просто поржать. Однажды они пытались так посмотреть Мадагаскар на итальянском и так же закончили — Антон не мог перестать смеяться, когда Арсений начал подражать их акценту. Забавный. — Та-ак. Какие задания еще нужно сделать тебе? Арсений меньше уделяет внимания учебе, но Антону все еще кажется, что тот обгоняет его во многом — и от этого ни капельки не обидно, только радостно, что… оно, такое нужное, есть. Антон стонет: — А-арс, я уже лег… В трубке слышится смех, а потом Арсений говорит: — Тогда мы отключаемся? — Нет, стой, — вздрагивает Антон, приподнимаясь, — ты спать? — Нет. — Не хочешь говорить? — А ты о чем-то хочешь? — Нет, ты точно какие-то приколы чудишь. Антон облизывает губы и ведет пальцем по низу живота — задевает линию волос и щупает кожу. — Да какие? — фыркает, вроде бы улыбаясь, Арсений. — Ты просто сам себе придумал что-то. — Тогда давай, пока. Антон отводит телефон от уха на некоторое расстояния, покусывая нижнюю губу, и снова улыбается, когда Арсений повышает голос: — Ну нет! — Хренов манипулятор. Ты просто хотел услышать, что мне хочется поговорить? — Возможно. — Хочешь по видео? — М-м, — тянет Арсений, и Антон заранее готовится. Не зря. — У тебя планы? Хочешь что-то показать? Ар-р-рс. Ну что ты делаешь. Антон не понимает, что с ним происходит, но он зачем-то садится ровнее, скользит взглядом по плавно, медленно мерцающей гирлянде, висящей на скотче на стене, и прижимает телефон к уху сильнее. Тихо произносит: — Это звучит по-гейски. Ответ Арсения настороженный, такой же негромкий и словно испуганный: — Это я тебе трейлер… трейлер к новому году показываю. — Что? На лоб лезет хмурое выражение. Антон сглатывает, трет между собой пальцы левой руки и подтягивает ноги ближе. Он не знает, какое лицо у Арсения сейчас, что он чувствует — но очень бы хотел. Когда он думал о том, что хочет отпраздновать с ним новый год, у этого не было… какого-то второго дна, намека, чего-то… такого, Антон не знает, — с отсылкой к чему-то… Господи. Он даже не знает, как это назвать, не то что сформулировать нормально мысль. Может, что-то романтическое? С чего бы вообще этому взяться — они же друзья. Бест френдс форевер, б-ф-ф, или как-то так. Нет, конечно, Антон Арсения любит. Очень сильно: считай, столько лет вместе, и связующее звено — не школа, не уроки, не кто-то в классе, кого можно обсудить на перемене, а что-то большее, благодаря чему Антон воспринимает Арсения не как друга-одноклассника, а как… как кого? Видимо, кого-то, с кем хочется провести новогоднюю ночь — даже больше, чем с мамой. Чем с кем угодно. С кем хочет провести и первое январское утро года, и все каникулы, и все последующие… недели-месяцы-года, как бы по-дурацки наивно это не звучало. Антон чувствует, как у него дрожит живот, и не слышит Арсения — только его молчание уже на протяжении нескольких секунд. Арсений и раньше мог как-то… по-гейски шутить. Да, он так делал, точно. Антон просто не обращал внимания или специально пропускал мимо ушей — «они у тебя очень красивые, Антон!» — а потом выбирал забывать об этом, потому что так легче. А сейчас оно все сплывает. Причем не только с арсеньевской стороны. Антон тоже чувствует себя по-новому. Новогоднее чудо или новогоднее помешательство. Антон выдергивает пальцами правой ноги розетку, выключая гирлянды, и щурится от светлого экрана ноутбука на столе — вкладка с тестом по биологии все еще открыта. В уголке виднеется уведомление о скором обновлении системы, на столе валяется ручка и тетрадь. А на колонке стоит фигурка кошки с приподнятой лапой и навостренным хвостом: Арсений нарыл ее у себя дома, а потом вручил Антону, сказав, мол, вот, держи, твое новое домашнее животное, очень похоже на тебя. Через пару дней он написал, что еле с этой кошкой расстался. В шутку или нет, Антон не знает. Но это странное ощущение, что что-то происходит, тронуло его чуть ли не впервые. А теперь они здесь. Получается шепнуть: — Арсений. — Я придурок, прости. — За что? У Антона сжимается за него сердце: неужели он винит себя за что-то? — Я… я совсем себя не контролирую. Антон поджимает губы, промалчивается, хотя внутри него все рвется к Арсению с желанием сказать ему: нет, нет, мне нравится, продолжай говорить все эти вещи, я чувствую то же самое, хотя я не знаю точно, что чувствуешь ты, но оно похоже, продолжай, ты не придурок. Арс, Арс, мне все нравится, мне ты нравишься, и я не знаю — как, но оно есть, и я бы хотел если не поговорить об этом, то хотя бы не игнорировать. Арс. Он пытается собрать эту мысль, размашистую, неровную, какую-то безумную, в одно, но губы точно мажет тонким слоем клея — они размыкаются лишь для судорожного выдоха, когда Арсений говорит: — Давай… давай все. Я хочу спать. Спокойной ночи. Он не сбрасывает сразу — ждет антоновского ответа, и тот только отвечает: «Спокойной», бросая телефон где-то рядом на кровати. Его почему-то трясет, челюсти стукаются друг об друга. Хочется сжать что-то, может, порвать, но все, что Антон делает — сжимает кулак правой руки и закрывает глаза. Через несколько минут Арсений в обычных сообщениях ему пишет, что им лучше не праздновать новый год вместе. Он не объясняет причины, не ставит каких-то смайликов, скобок, он просто… отказывается от идеи, которая еще вчера в Антоне горела той самой красной звездой на верхушке елки. Утром Антон заходит в сеть, надеясь, что Арсений написал что-то еще, но тот не появлялся в онлайне с момента, когда Антон ответил ему «ок» в ответ на «я позвоню минут через пять». Антон не уверен, что должен что-то писать: ему обидно, что Арсений решил все за них двоих, но в то же время — очень грустно, что он не сможет ничего изменить. Если бы он мог — он бы не начал тот разговор, а просто, как когда-то, подхватил шутку. Сейчас Антон только кладет телефон на тумбочку, отворачивается к стене и надеется, что заснет еще на пару часов: сегодня суббота, в обед они наверняка поедут к бабушке, чтобы проведать ее, — не были у нее уже две недели. До нового года остается два с половиной дня — Антон никогда в жизни так сильно не хотел, чтобы он не наступал. Или хотя бы замедлился.

***

Над Антоном — снова небо. Большое, необъемное, залитое темной краской. Звезд не видно — либо Антон недостаточно внимателен. Он вытаскивает из кармана телефон, думая, что надо сфотографировать его, но сразу мнется: по привычке хотел отправить снимок в их с Арсением диалог, который является скопищем самых разных штук — от музыки из недавно просмотренного фильма до фоток Арсения, сделанных, пока он шел от остановки до дома. Антон зависает, листает диалог вверх, поджимает губы, когда выхватывает одно арсеньевское сообщение. «Мне разрешили пойти к тебе». Это было вчера днем. Антон сидел за кухонным столом, ожидая, когда мама закончит болтать с кем-то по телефону, чтобы та расписалась у него в дневнике за четверть, — а потом, бросив его на стол, быстро ушел к себе, чтобы записать Арсению голосовое: — Ну какой же ка-а-айф, Арс! У меня аж настроение поднялось. Антон, ощущая, как трескается сейчас вчерашняя радость от собственного довольного голоса, прикладывает телефон динамиком еще ближе к уху, чтобы никто не услышал, хотя мать с отчимом еще не вышли от бабушки из подъезда. — Да господи, — слышится смеющийся голос Арсения, включающийся вслед за антоновским. Антон покусывает губу, ловит каждое слово здесь, точно любое из них может что-то изменить, — можно было даже не переживать. Я знал, что меня отпустят. «Нет, ты не знал», — думает Антон, опуская телефон и видя, что он написал вчера то же самое. Арсений на это ответил: — Шаст, ты убиваешь всю романтику момента. Романтика момента. Новогодняя, волшебная, прекрасная романтика, да, мой дорогой Арс? Антон сжимает кулак, блокирует телефон и убирает его в карман. В груди будто пробурили скважину — хочется назад, во вчерашний вечер. Что-то исправить, наверное. Либо… либо не оставлять Арсения с этим всем. Нет, конечно, Антон не будет лезть и навязываться, просто ему почему-то не кажется, что Арсений чувствует себя отлично. Не в плане, что ему одиноко или что-то такое — он еще дружит с Сережей из параллели и с другими ребятами, — а просто… погано. Антон уже почти тянется за телефоном снова, как раздается звук открывающейся двери подъезда и он видит маму. Рука, пальцы которой уже заскальзывают в карман, расслабляется и безвольно повисает. Когда Антон приходит домой, у него со стены валится гирлянда. Скотч не выдерживает, и проводки теперь криво висят над кроватью. Антон выругивается, бросает куртку на стул — он никогда не оставляет ее в прихожей, потому что иначе она провоняет дешевыми и вонючими сигаретами отчима, — и открывает ящики, пытаясь найти скотч. Все словно специально бесит: скотч не лепится, все падает, и в итоге Антон сдирает гирлянду окончательно — только сил больше потратил на это. Мама, зайдя в комнату и остановившись на пороге, говорит, что Антон сам не свой и опять предлагает поехать с ними. Антон, разжав до этого напряженные челюсти, тихо говорит: — Я никуда не поеду. — Что-то случилось? — С Арсением поссорился. Это неправда — они не ссорились. Но легче произнести это, чем объяснять то… странное и непонятное у них. Между ними. Мама молчит пару секунд, а потом вставляет произносит ее коронное: — Этого еще не хватало. Помиритесь вы. Антону очень хочется попросить маму уйти, но он только кивает, отводя взгляд на валяющийся около подушки телефон. Оповещений от Арсения так и не было, а спрашивать что-то самому — неловко и, искренне признается себе Антон, даже страшно, будто Арсений пошлет его. — А к бабушке не поедешь? — Нет. Не поеду. Мама проходит внутрь комнаты, задергивает плотнее занавески, останавливается напротив Антона. — Не вешай нос. Антон натянуто улыбается, надеясь, что мама сейчас уйдет, и — слава богам — она сразу скрывается из поля зрения, медленно захлопывая дверь. Это все по-дурацки. Разговор был дурацкий, мысли дурацкие, да и они с Арсением — дураки. Всю романтику момента убили, видимо, окончательно. Перед сном, когда Антон уже убирает гирлянду в небольшую прямоугольную коробку и когда уже включает музыку в наушниках, несколько минут до этого крутя тонкий проводок, чтобы они заработали — они старые, а новые купить так и не получилось, — он заходит в диалог с Арсением еще раз. Тот тоже в сети: сидит через телефон, наверное, лежит в кровати либо валяется у себя в зале на диване. Желание написать увеличивается так стремительно, что Антон не выдерживает и уже заносит палец над строкой сообщения, как вдруг видит «печатает…», и напрягается весь — от поджавшихся на ногах пальцах до плеч, скованных внезапным… внезапным чувством, будто Антона кто-то поймал за тем, что он сидит в их диалоге, даже когда они не говорят. Щеки горят. Антон выходит из приложения, прикрывает глаза. Арсений может написать сейчас что угодно. «Это была плохая идея» — не уточняя сразу, какая именно. «Я не шутил об этом» — а потом еще несколько минут будет писать о том, о чем он не шутил. «Извини». «Давай отпразднуем вместе». «Давай больше не будем». Висок вспыхивает неприятной болью, и Антон трет его пальцами, зажмуриваясь. В комнате непривычно темно — Антон привык к свету гирлянды, — телефон все никак не загорается оповещением. Антон ставит какую-то русскую песню, непонятно откуда взявшуюся у него в плейлисте, на паузу и снова залезает в диалог. Усмехается. Ладно, этого и следовало ожидать, наверное. Арсений не в сети — более того: он не в сети уже минут десять. Как раз столько же, сколько прошло с момента, когда Антон отложил телефон в сторону. Дернув наушники, Антон втягивает воздух через нос, сильно вжимаясь затылком в подушку, и чувствует себя не дураком — идиотом, который думает, что каким-то волшебным — новогодним — образом что-то изменится. Он отворачивается к стене и думает: он обязательно завтра поговорит с Арсением. Хотя бы как-то. К моменту, когда Антон засыпает, на часах уже час-ноль-четыре — это последнее число, какое он помнит, перед тем, как вырубиться после чтения дебатов в комментариях под каким-то постом. До нового года — всего двадцать три часа, и Антону где-то между сном и реальностью кажется, что времени осталось гораздо меньше.

***

Антон натыкается на арсеньевские рисунки. Он улыбается, разглядывая его каракули, и качает головой: он надеется, что в будущем у него будет возможность показать ему их спустя время. Мама с отчимом таскают продукты и вещи, нужные им в поездке, — Антон вызывался помочь, но мать остановила его, сказав сидеть дома и следить, чтобы никто не зашел, пока у них не закрыта на ключ дверь. Кажется, отчим бы справился и сам, но маме нужно все контролировать. Антона тоже. Он же и тут не лезет — убирает стол, щурится, когда луч внезапно вылезшего из-за серости неба солнца касается его лица, и слышит, как вновь хлопает дверь; собственную он не закрыл: уже незачем, он все равно скоро на несколько дней останется один. Сегодня осознать это было гораздо легче, чем вчера вечером, когда Антон ехал на заднем сидении от бабушки домой, разглядывая спрятанные ночной тенью дома в частном секторе и ярко украшенные магазины — чуть дальше. Теперь в ближайшие две недели нет дурацкой биологии, нет надобности тереть подошвой пол около доски в кабинете математики, оставляя темные чирки-полосы, можно спать хоть до обеда и еще больше сбивать режим. Во всем этом чего-то не хватает, и Антон, закидывая пенал и тетради в ящик, исправляет себя: кого-то. Не так все должно быть, но какая уже разница. Пока что Антон не готов написать Арсению, хотя, кажется, ночью себя застолбил именно на это. Утром хотелось от этой мысли, дернувшей Антона по пробуждении, спрятаться — под одеялом, за закрытой дверью, с задернутыми занавесками. Еще лучше: оказаться где-нибудь не здесь, — при этом Антон себя у бабушки или у матери отчима не видит. С Арсением он себя видит в этот новый год — как хотел еще несколько дней назад, стоя как полный дурак на морозе и глядя ему вслед. В тот момент хотелось его догнать, но Антон почему-то это желание осознает только сейчас. — Эй? Антон? Антон вздрагивает, дергает головой в сторону двери. Все, отъехала крыша — а ведь все так хорошо начиналось. — Ты… что? Ты как вообще здесь? А Арсений — реальный. Он чуть наклоняет голову к плечу и прячет руку в карман, шевеля пальцами. Волнуется. — Мама твоя разрешила зайти. — Она ничего не сказала? Арсений улыбается уголком губ. Антон вдруг понимает, как сильно по Арсению скучал — вдоль и поперек. Они обычно не обнимаются, но все, чего хочется сейчас — рвануть вперед и крепко-крепко к нему прижаться. — Она… сказала, что ты очень переживал. — Арсений опускает голову, тяжело вздыхает, снова вскидывается весь — выглядит уже увереннее. Такой… арсеньевский дух: Антон знает, как иногда тому тяжело собрать мысли в кучу, но он это уже сделал — это видно. Либо делает сейчас: глаза Арсения бегают по лицу Антона, наверняка покрасневшему от смущения. По крайней мере у него снова горят скулы и уши. — Мне очень стыдно. — За что именно? Антон делает небольшой шаг вперед, когда Арсений делает его первым. — Что я… как придурок себя повел. Ты знаешь. — Когда? — Шаст, ну что ты… — Нет, я имею в виду, — перебивает Арсения Антон, не отрываясь глядя ему в глаза — иногда фокус съезжает куда-то ему в лоб или переносицу, — о чем именно ты говоришь? Потому что я не понимаю. — Я про то сообщение, где я попросил новый год вместе не праздновать. — И все? Арсений жалостливо морщится: — Я еще где-то себя по-мудацки повел? — Господи, — Антон подходит еще ближе к Арсению, удерживая себя от желания коснуться его щеки, подбородка, плеча, — ну нет. Я имел в виду другое. — Что? — Помнишь, ты… я не помню, ты сказал что-то про новый год и… В прихожей слышен голос мамы, стук ее ботинок об пол. Антон сглатывает, опуская взгляд обратно на лицо Арсения, и медленно, как будто впервые ему улыбается. Тот же выставляет правую ногу вперед — коленкой касается коленки Антона. Тот сглатывает. Мама, кажется, просит подойти. Она дает указания, говорит, что будет звонить и чтобы Антон сам ей позванивал, перечисляет, какая еда есть в холодильнике, а потом прямо в обуви идет в ванную, потому что забыла там телефон. Антон в этот момент смотрел сквозь нее: у него в голове — Арсений, стоящий сейчас в его комнате и громко восклицающий «до свидания», когда мама, чмокнув Антона в щеку, прощается с ними и закрывает дверь. Вот оно. Антон мнет плечо, пьет на кухне воду и — честно-честно — боится вернуться в комнату. Потому что теперь их ничто не отвлечет, теперь надо что-то делать, а если не делать, то смотреть друг на друга — однозначно. Арсений себя лучше не чувствует: когда Антон, стащив с кухни мандарин, заходит к себе, он видит, что Арсений ковыряет заусенец с таким усердием, будто готовится содрать себе всю кожу. Антон стаскивает с мандарина кожуру, складывая ее на столе, и оборачивается к Арсению — тот уже сидит на краю кровати и смотрит на Антона. — Будешь? Антон протягивает несколько долек. — Давай. Сесть рядом с Арсением кажется лучшим решением. Неловкость проседает невидимыми пылинками в воздухе, и это — почему Антон Арсению не писал, почему боялся сделать шаг первым. Его сделал Арсений, но это вязкое, окутывающее чувство смущения никуда не девается, только как будто толкает пинками Антона в спину, сидя позади и упираясь затылком в стену. — Кислая, — морщится Арсений. Антон кивает: еще и с косточками. Он чувствует тепло тела Арсения, соприкасается с ним плечами и не может поднять взгляд — тот приколачивает гвоздем к полу, чуть выше линии приподнятой стопы. В комнате так тихо-тихо; почти нет ощущения, что Арсений у него — обычно они много говорят, смеются и, если смотрят что-то, все равно перекидываются быстрыми комментариями. Нет привычки с Арсением молчать, такое бывает — но редко и не так беспокойно, как сейчас. Валяющийся на столе телефон жужжит пришедшим сообщением: мама, наверное. — Ты гирлянду снял? — тихо спрашивает Арсений. — Она грохнулась вчера, — Антон щупает указательным пальцем подушечку большого. Липко. — Я пытался ее повесить, но она снова… короче, снова упала, и я психанул. — Мы можем повесить ее еще раз. Арсений немного наклоняется. Антон косит на него взглядом, чуть улыбаясь. — Ладно. Не хочется встречаться глазами, потому что плотная неловкость никуда не девается, но это все равно происходит — сейчас Антон пялится в левый арсеньевский, иногда съезжая взором на правый, и думает, что хотел бы сказать Арсению, что ему они нравятся. Он тоже нравится, конечно. Весь — и тоже вдоль и поперек, что бы ни происходило. Нравится безусловно. Антон не готов в этом признаваться вслух, но внутри него оно точно есть. Может, уже долгое время. — Я не знаю, что говорить, — негромко признается Антон, когда Арсений уже принес с антоновского стола влажные салфетки и они вытерли руки. — Типа… я чувствую вину, наверно. — Ты-то за что? — А я не знаю. Дебил. Я должен был заткнуться. — Нет, я должен был, чтобы... — Арс, — Антон сводит брови к переносице и поворачивает голову к нему. Бегает взглядом по его лицу, открытому, тянущемуся к нему — и сердце начинает стучать громко-громко, хочется сжать его в ладони и попросить перестать… делать так. Но кто бы его послушал. — Просто скажи, почему… что случилось тогда. Арсений сцепляет пальцы в замок. Антон сдерживает очередное желание — теперь: расслабить его ладони и потрогать, помассировать. — Я очень давно хотел, чтобы мы вместе отпраздновали новый год, вот. И когда все вроде получилось, я испугался… что что-то пойдет не так. — И почему так подумал? Голос вроде спокойный, но Антону кажется, что его голосовые связки дрожат даже в тот момент, когда он молчит. — Я не знаю, я просто испугался. Антон, не давая себе ни секунды на обдумывание ответа, сразу говорит: — Я тоже боюсь. Тишина после этих трех слов… неприятная. Антон смотрит Арсению в глаза, на его ресницы, расслабленные брови, губы — совсем мимолетом, — и пытается понять, об одном ли они говорят. Он сам для себя боится озвучить что-то… конкретное, а уж вслух произнести, куда там. Зато Арсений касается кончиком пальца его носа, ведет выше и проговаривает чуть ли не шепотом: — Ты очень милый. — Весь в тебя. Улыбка на лице появляется сама по себе — копирует ту радостную, безмятежную напротив. — Пойдем погуляем? Арсений кивает, выводит на кончике антоновского носа, кажется, кружок и встает. Желание поцеловать его в губы появляется последним, и Антон только сглатывает, пытаясь не выглядеть как дурак. Только смеется, когда Арсений говорит, что, раз они съели косточки от мандаринов, теперь в них вырастет мандариновое дерево — по-новогоднему, ничего не скажешь. Антон, когда они быстро собирались на улицу, на время не смотрел, но, кажется, до нового года остается примерно часов десять. Сколько всего еще нужно успеть.

***

В какой-то степени это даже забавно. То, как еще утром Антон думал, как часов в одиннадцать будет жевать прямо из салатницы крабовый, сделанный мамой на скорую руку, как позалипает в телефон — избегая классную беседу, где все такие радостные и счастливые встречают новый год и не спят до шести утра, — и как накануне позвонит бабушке, дедушке, чтобы их поздравить. Забавно и то, как все обернулось в итоге. Антон, прикусив нижнюю губу, скашивает взгляд бок — на Арсения, открывающего небольшую коробочку, врученную Антоном. — Это кольцо? Так быстро? Мне надо поду-умать. — Подумаешь, — хмыкает Антон, внутренне трясясь так, будто это — тот самый момент, отделяющий его жизнь на большие, массивные «до» и «после». Это правда кольцо — печатка, скорее, с гравировкой на внутренней стороне. В середине декабря пришлось провести целый вечер, сидя на кухне с отчимом и пытаясь договориться с каким-то там его другом, делающим украшения с гравировкой, сделать срочный заказ до конца месяца — это был единственный вариант, потому что в другом случае Антону бы пришлось искать где-то кучу денег, а он хотел подарить Арсению именно это. Учитывая, какие мемные подарки он делал до этого, тут оплошать не хотелось. Хотя бы тут. А теперь Арсений, пока Антон задерживает дыхание и не может даже сдвинуться с места, вытаскивает из коробочки кольцо и переводит на него такой взгляд, что Антону хочется раствориться на месте — в нем столько удивления и… чего-то еще, что Антон замечает за ту последнюю секунду до того, как Арсений, опустив голову, выдыхает: — Я не знаю… не знаю, сколько ты на это потратил, — он снова смотрит на Антона, и тот сглатывает, не успевая ничего ответить. — Антошенька, разве на новый год дарят такие дорогие вещи? Антон ведет правым плечом, растягивая губы в улыбке — самой искренней на свете. — Подожди. Ты когда это заказал? Антон, словно сомневаясь, тянет: — Ну-у… недели три назад. — Ты бы подарил мне его, если бы мы сегодня… Арсений замолкает, точно перекатывая неозвученные слова на языке, и Антон думает: офигеть. Арсений обычно не смущается — хотя бы делает вид, — а сегодня в нем столько переживаний, столько чувств, и кажется, что даже если бы они буквально разделили бы их на двоих, выразить было бы тяжело. — Сегодня что? Слышится смешок. — Ты вообще можешь хотя бы раз не допытываться? — Я услышать хочу. — Мне просто интересно, подарил бы ты его мне, если бы даже сегодня не разговаривали. Антон сразу отвечает: — Конечно. Я бы попытался. Оно же для тебя. — Я согла-а-асен. Антон широко улыбается, ощущая, как на мгновение слипаются при размыкании губы, и смеется. — Эти твои гейские штучки. — Шаст, ты подарил мне кольцо и говоришь, что они мои? На это ответить внезапно нечего: как будто козырные карты заканчиваются, и остается лишь одна шестерка — та самая, которая осознанием, что Антон делает и чувствует то же, пусть и неозвученное ими, что и Арсений, ложится на плечо, на погоны. Мысль о дураках становится еще более реальной — кто еще здесь дурак, а, Антон? — Я просто все еще не знаю. Не понимаю, что мне говорить и как. Что сделать. Арсений откладывает коробочку на небольшой столик перед диваном — они уже давно вернулись с улицы, отогрелись, поели, повалялись, а потом Антон полез в шкаф, чтобы принести Арсению подарок, — и поворачивается к нему. Предчувствие, что сейчас что-то произойдет, стискивает Антону грудь. Во рту скапливается слюна, и он касается кончиком языка верхнего ряда зубов, задевая альвеолы. Хочется отвлечь внимание Арсения на телевизор, где идет прошлогодний «Голубой огонек», или дернуться, сбить этот момент, потому что Антон вообще, нафиг, не готов: если они думают об одном и том же, то еще секунда — и их губы столкнутся. Это то, чего Антон так хотел днем на улице, вечером, когда они ехали обратно в квартиру на лифте — тот наконец-то заработал, плюс еще одно новогоднее чудо, — но то, к чему оказывается абсолютно не готов сейчас, когда Арсений на мгновение поджимает губы, видимо, облизывая их, потому что между ними мелькает кончик влажного языка, мысль о котором рождает мурашки на руках, из-за чего приподнимаются светлые волоски. Арсений настолько близко, что его солоновато-древесный запах проникает в Антона насквозь. Антон сжимает мягкое покрытие дивана, прикрывая глаза. Сейчас. Секунда-две-три. Антон выдыхает, приподнимает веки и натыкается на любопытный взгляд напротив — Арсений все еще очень-очень близко, его губы буквально… в нескольких сантиметрах, и это похоже на сон, после которого обычно накрывает тоской, безнадежностью, что это — не реальность. …так близко, что заметны трепетания ресниц и словно простудное покрасневшее пятнышко под носом, обычно не видное. — Что? — шепчет Антон. — Хочешь? — Что? — Ты опя-ять. Арсений вдруг валится на него, и, кажется, это объятие — его руки протискиваются под антоновскими и обхватывают спину. Антон зависает взглядом на чужой пояснице с небольшой полоской из-за приподнявшейся футболки и взволнованно, наверняка слышно сглатывает. Левая ладонь медленно скользит по арсеньевской лопатке, а правая — осторожно обхватывает бок. — Почему ты так стесняешься? — говорит Арсений ему на ухо, и Антон вздрагивает. Господи, насколько охренительно это ощущается — щупать теплую кожу и улавливать мягкий, тихий голос, посылающий сотни мурашек порхать по его затылку и плечам. — Да потому что… ну это непривычно. — Ну это же я, а не кто-то левый. В том-то и дело, Арс. Антон втягивает через нос воздух вместе с запахом Арсения и откидывает голову на спинку дивана, прикрывая глаза. Если бы свет в зале был включен, то Антон бы определенно чувствовал еще больше неловкости — свет от телевизора и гирлянды из коридора определенно спасает его горящее румянцем лицо. Если бы мама с отчимом были дома… даже как-то странно это представлять. Антон общается с мамой более или менее, но он никогда, наверное, не будет уверен в том, что она не приняла бы вот это все с негативом и наездом. И да… вот это все. Облечь это в слова — значит признать, что это есть, а Антон, даже водя кончиками пальцев по ткани арсеньевской футболки, чувствуя, как тот дышит ему в шею, чуть ли не в затылок, все равно страшится. Как будто первого января — уже буквально через час или полтора — все схлопнется. — Обслюнявил тебе все, — бубнит Арсений и смеется — его смех проскальзывает по коже вибрациями. Он приподнимается, отодвигаясь, и смотрит Антону в лицо. Тот не улыбается — кажется, что Арсению сейчас лучше увидеть его искренне серьезное, задумчивое выражение, чем веселость, которая осыпается пылинками вокруг, сталкиваясь с антоновскими мыслями. — Извини, — говорит он, пока Арсений молча продолжает глазеть. Напрягается: сжимает челюсти и шевелит губами, то поджимая, то расслабляя их. — Начал думать про маму. — Почему? — Ну… Арс, ну, из-за вот этого. Арсений вздыхает и, обернувшись, отодвигается окончательно. Антон удерживает себя от очередного желания. Сейчас — потянуться за Арсением вперед. — Шаст, если ты переживаешь, то не надо. Их взгляды пересекаются: Антон смотрит на Арсения дольше, чем тот, — где-то секунды на четыре. В комнате пахнет цитрусом; на небольшом столе валяется кожура от мандарина. Антон вспоминает, как Арсений порывался ее съесть и накормить ей Антона, и тянет уголок губ вверх. Сказать что-то не получается, потому что… нечего. Нет, оно есть, конечно, есть, просто сначала — неделю назад, днем, вечером, минут двадцать до этого — казалось, что так и должно быть, а теперь что-то правда надо делать, а Антон будто не готов. Ключевое слово — будто. — Ты прямо чувствуешь ко мне что-то? Арсений трет лицо, улыбается. Он кажется таким… таким понимающим. Антон снова хочет его поцеловать — в щеки, нос, лоб, в губы и в подбородок, трогая его ладони и пальцы. В груди собирается противоречивый снежный комок, где с одной стороны — страх, что мама все узнает, что все порушится, а с другой — Арсений, который ему нравится, который вызывает эмоции, характеризующиеся словом «слишком», спрятанным в речи выдохом, улыбкой, паузой или этим «я-слишком-очевидный» румянцем. — Да? Нравишься. Антон отводит взгляд, думает: и я должен сказать сейчас, да? Моя очередь? Я чувствую это? Арсений точно смотрит на него — Антон чувствует, как его взгляд скользит по лицу, шее, возвращается к полуприкрытым глазам. — Очень давно. — Насколько? — Может, с весны. — Угораешь? — Антон, это ты угораешь. Тот, понимая, насколько неуместно прозвучало его предположение, морщится: — Да, извини. Я идиот. Арсений едва заметно кивает, а потом добавляет: — Но ты не идиот. — Молчит пару секунд. Говорит, дергаясь вперед: — Я в туалет. Антон согласно мычит, сжимая кулаки и подтягивая к себе ноги, когда Арсений перелезает, вставая с дивана, и буквально растворяется в темноте коридора, потому что гирлянды в этот момент плавно затухают, загораясь ровно в тот момент, когда на периферии слуха хлопает дверь. Антон трясет головой, зачесывая челку, трет кожу над губой и выругивается себе под нос. Ему настолько не плевать на всю эту ситуацию, что он готов сейчас сделать буквально что угодно, лишь бы только не вести себя настолько… узколобо. Арсений ему правда нравится — во всех смыслах, — и нет никакого «но»: это константа, то, что в Антоне пульсировало уже несколько месяцев, неосознаваемое и неочевидное, принимаемое за обычные слишком-нежность, слишком-дружелюбие. Да, то самое дружелюбие, которое вытекает в желание обнять Арсения и крепко его поцеловать — в губы, не отрываясь, чтобы если и разрываться, то только чтобы вдохнуть. Все эти гейские штучки. Антон слезает с дивана, заходит на кухню, где висят на занавесках гирлянды, повешенные мамой пару дней назад, и наливает себе воды. Думает, как Арсений выходит сейчас, как он останавливается рядом, удивленно смотря на Антона, не включившего даже свет. Это было бы классно — сказать Арсению, что он влюблен в него, что… нихрена это не шутки, что, да, он переживает за потенциальную реакцию мамы, но к Арсению хочет больше, с ним хочет больше, потому что если бы не хотел — сейчас бы не дрожал чуть ли целиком. Слышится щелчок открывающейся двери. Арсений, выключив свет, делает шаг вперед и резко останавливается. — Напугал. Антон смотрит ему в лицо, выпивает стакан воды, как будто это прибавляет храбрости, и, шагнув, быстро цепляется ладонями, чуть их вжимая, за чужое лицо. Никакие слова не жгутся на языке, никаких мыслей — только шероховатая, теплая кожа под пальцами. В ушах шумит потоком кровь, приливая к линии челюсти — ровно в тот же момент, когда Антон едва наклоняется и прижимается к Арсению губами. Он прихватывает верхнюю губу, чуть выпячивая собственные, и расслабляет сведенные брови, двигая правой ногой так, что она почти протискивается между арсеньевских. Стоять так — уткнувшись лбом в чужой лоб, чуть ли не зажмурившись, задерживая дыхание, — приятно только несколько первых секунд, а потом хочется дернуться, отстранившись, посмотреть Арсению в лицо снова, такое выразительное и подвижное. Антон целует его еще раз. Уже глубже, соскальзывая левой ладонью на горячую шею, и подталкивает Арсения к кухонной столешнице. — Антон, — шепчет в губы Арсений, отстраняясь и часто дыша, — ты… С кончика языка шепотом слетает вопрос: — Понравилось? — Давай еще раз, — улыбается он. — Давай, — тихо отвечает Антон, поглаживая Арсению щеку и разглядывая его глаза. Светящиеся — от гирлянды и, наверное, от чувств. Арсений поднимает голову, чуть наклоняя ее, и приоткрывает губы — Антон пристально смотрит на них, отсчитывая секунды: одна. две, три… Следующий поцелуй — уже третий? — выходит более смазанным, неловким: нос Антона врезается Арсению в щеку, дыхание сбивается быстрее, и становится так жарко-жарко, точно губы плавятся. Приходится на мгновение отстраниться, шепнуть «прости» и прижаться еще раз, вдыхая чужой запах и проводя кончиком пальца по теплому затылку Арсения. Подцепить кромку воротника футболки и чуть оттянуть. Когда язык сталкивается с арсеньевским, влажным, горячим, таким быстрым и юрким, что не сразу получается поймать внезапный темп, Антон ведет пальцами ниже — по плечам, запястьям, на пару мгновений прихватывая их, по пояснице и бокам. Все происходит так… интуитивно, но в то же время продуманно, как будто Антон еще давно создал мысленный ту-ду-лист, где вместо дел — Арсений. Снова: вдоль и поперек. Все происходит торопливо, но… размеренно, и каждое касание — телом, ладонями, губами и языком — Арсения отдается пульсацией внизу живота, которая то подпрыгивает, набатом стуча по сердцу, то стукается, выскакивая, об пол. — Все, — вновь первым отстраняется Арсений, откидывая голову и громко, слишком громко в тишине кухни дыша. Это «все» вырывается слитым звуком, буквально придыханием, откликающимся одной-единственной мыслью: офигеть. Антон смотрит на его шею, сглатывает и тянется вперед, вжимаясь в нее носом — потом за это, может, будет неловко, но сейчас хочется. — Ты поставишь мне засос? — Нет, — тихо отвечает Антон, водя кончиком пальца по чужому бедру, прямо по плотной ткани джинсов. Он мягко касается губами бьющейся сонной артерии и чуть отодвигается, утыкаясь приоткрытым ртом в плечо. Футболка съезжает — не так, как антоновская голова, но… пойдет. Арсений в ответ то ли фыркает, то ли хмыкает, а потом вдруг говорит: — Спасибо еще раз за кольцо. — Не за что. Антон отстраняется, убирая руки, и потягивается — ему так жарко, что впору было бы выбежать на улицу и поваляться в снегу. Глядишь, и желание раздеться, прижав к себе Арсения, на некоторое время иссякнет. Сейчас он — буквально самое реалистичное воплощение образа того человека, которого Антон представлял, когда думал об отношениях. Зацелованный, румяный и, видимо, очень счастливый — и многое благодаря Антону. Он смотрит на Арсения опять. Трогает большим пальцем собственное кольцо на безымянном, потирая его. Горящая белым гирлянда стабильно освещает лицо Арсения. — А сколько до нового года? Антон оборачивается, глядя на настенные часы, и, прищурившись, произносит: — Кажется… час. — О… надо музычку включить. Нет. Надо сказать. Эта мысль в Антоне прорезает дыру прямо насквозь, и он, собравшись, вновь переводит взор на Арсения, уже, кажется, собравшегося идти обратно в зал. Чужая крепкая ладонь ощущается в руке все так же приятно и горячо. — Нет, стой. Арсений вопросительно смотрит на него. — Ты мне очень нравишься, и я не хочу, чтобы ты думал, что я просто по приколу тут все это. Арсений чуть наклоняет голову к плечу, сжимая крепче антоновские пальцы, и прикрывает глаза. Антон ловит это выражение лица, кивает сам себе и двигается ближе. Понижает тон, словно это помогает давать чувствам, обернутым в слова, выходить наружу: — Я тебя люблю очень. И я думал об этом раньше… А то звучит тупо, конечно, как будто из ниоткуда. Губы, на которые Антон вновь бесстыдно пялится, тянутся в тонкую, нужную сейчас улыбку. Такой… условный знак: давай, продолжай. — Ты сказал, что ты ко мне что-то весной почувствовал, и я, наверно, тоже. Арс-с, посмотришь на меня? Арсений открывает глаза. Блаженный видок. — Кайфуешь стоишь, пока тебе в любви признаются? Арсений, покачав головой, вырывает ладонь из антоновской — удивительно, что он держался так долго, ведь она, влажная, наверное, ему не очень приятна для касания, — и тянется вперед, целуя в верхнюю губу, чуть ли не всасывая ее в рот. Со стороны, может, это выглядит забавно, но это — последнее, о чем Антон хочет думать. Он целует Арсения крепче, прокручивая на задворках последние слова и понимая: произнесенные, они как будто становятся еще более весомыми и искренними. Антон надеется, что Арсений чувствует то же самое. А если не то же самое — то так же сильно. Приоткрыв глаза и посмотрев на прикрытые арсеньевские веки, Антон улыбается в поцелуй и теряет мысленную нить. Она буквально рассеивается невидимыми снежинками, которые Антон сцеловывает с чужих губ. — Ты мне тоже, — шепчет Арсений, — я тоже. Хорошо, Арс. Хорошо.

***

Антон начинает засыпать примерно за полчаса до нового года, и Арсений тормошит его, чтобы щелкнуть по носу, поздравив, и сфотографироваться. Еще Антону звонит мама, и голос перестает хрипеть только к концу первой минуты разговора. Клонит в сон и немного — к Арсению, несмотря на пробивающийся сквозь сонную пелену бой курантов. — Можно я на колени к тебе лягу? — Ложись. Арсений улыбается, вытягивая ноги, и Антон плюхается на них, прикрывая глаза. Его гладят по макушке, трогают мочку уха, и, наверное, если бы эта ночь могла пройти иначе, лучше, она бы прошла — но Антону и здесь хорошо. Он трогает коленку Арсения, обводя ее по кругу, и, не сдерживаясь, улыбается, краем уха улавливая чужое дыхание и чьи-то негромкие поздравления по телевизору на каком-то шоу. До нового года остается триста шестьдесят пять дней.