When I was 17

Гибискус... Да, именно он. Только сейчас, когда невесомая взъерошенная голова Фрэнка упирается лбом в мое плечо, я чувствую, что от Синатры веет гибискусом. Чувствовал и раньше, но не мог распознать, не мог ухватить. До этого были только яблоки, и они, более четкие, простые и знакомые, скрывали гибискус в тени. Но теперь, когда он показался, ему больше не спрятаться. Я поймал его. Чертов гибискус. Он стоял в моей школе, куда я не так уж часто заглядывал. Он стоял в конце одного из классов и был единственным растением в помещении. Никакого другого цветка он бы рядом с собой не потерпел. Я закрываю глаза и вдыхаю запах, осторожно, потому что если сделать это слишком сильно, он сотрется. Вдыхаю, и перед моими глазами появляется залитый солнцем класс с большими окнами по одной стороне. Исцарапанная зеленая доска, покосившиеся парты, географические карты и рисунки на стенах. В конце класса по углам, словно колонны, стоят два шкафа до потолка, а между ними... Между ними алтарь, сгусток тени, хранитель тайны и красоты. В большом треснувшем горшке, на стуле с поломанной спинкой возвышается словно на капище гибискус. Или китайская роза, как его называла учительница. Огромный цветок, почти деревце, со изогнутыми пепельного цвета ветками и крупными темно-зелеными листьями. И как бы плотно листья ни закрывали, как бы ни прятали, все равно видны, все равно ярко светят и выжигают глаза рубиново-фиолетовые цветы, состоящие из скрученных лепестков. Цветков несколько, и сколько я себя помню, когда бы я ни приходил в тот класс, цветки были на месте, не вяли и никем не были сорваны. Они вечно маячили пятнами неземной крови. Они неустанно смотрели в детские спины словно глаза дракона. Такие яркие. Наша с гибискусом первая и последняя встреча произошла, когда мне было одиннадцать. Я забыл после урока свою кофту и вернулся за ней. В классе никого не было, не считая гибискуса. В тот день я подобрался к нему непозволительно близко. Обычно учительница, женщина строгая, не разрешала детям подходить к китайской розе, она не хотела, чтобы ее уронили или задели. Напрасные опасения. Даже когда дети оставались в классе без присмотра никто не трогал цветок. Никто даже не глядел на него. Страшновато было, что гибискус посмотрит в ответ. Слишком живыми были его цветки. Правда, порой кто-то из новеньких и бросал восхищенный взгляд, и позволял себе что-то вроде: "Ух ты! Ничего себе", но это внимание быстро иссякало. И дело не в том, что географические карты были интереснее, а в том, что сам гибискус не хотел, чтобы его разглядывали. Он был темным. Даже когда его освещало солнце. В его плотных листьях таились дремучие чащи, и в ветках вили гнезда дикие звери. А в цветах покоилось что-то недетское, что-то древнее. В тот день я остался один. Меня не защищали от чар китайской розы ни болтовня товарищей, ни запрет учительницы, ни собственные мысли. В голове было пусто. "Почему бы тебе не подойти, мальчик? Посмотри на меня", - Неперебиваемый другими, аромат гибискуса висел в воздухе, и он написал эти слова мурашками на моей коже. И я услышал. Послушно пошел к нему. Как только он оказался на расстоянии вытянутой руки, я смял в пальцах один из его колких листьев, чтобы показать, кто тут главный. Гибискус лишь усмехнулся. И открыл мне один из своих цветов на уровне моих глаз. Я не ожидал, что цветы этого сурового растения так чисты и прекрасны вблизи. Фиолетовые лепестки были нежными, такими, что на них оставались темные отпечатки после прикосновения пальцев, когда я их гладил. Лепестки были сладкими и воздушными, когда я попробовал их на вкус, даже не верилось, что они одно целое с тяжелыми листьями и узловатыми ветками. Лепестки были покрыты тончайшими бордовыми прожилками и дарили мне свой запах, когда я прятал в них нос. Эти маленькие рубиновые сердечки, как они пахли. Это невозможно запомнить, это надо чувствовать... - Ладно, пойдем. Нужно еще отогнать грузовик в гаражи. А потом можно ехать к Анук. Меня резко вытряхивает из аромата гибискуса. Фрэнк поднимается из-за стола и уходит. Кивает на прощанье Фредди. Я с умным видом делаю то же самое. Мы снова садимся в грузовик и едем куда-то. Фрэнк помалкивает, и я понимаю, что дорога недостаточно длинная для очередной истории. Фрэнк точно знает, сколько времени ему нужно, чтобы уложиться. Мы подъезжаем к гаражам, я вылезаю из кабины. Фрэнк загоняет грузовик и извлекает на свет божий какую-то старую развалину. - Это и есть твоя тачка? - я сажусь в машину. Все не так уж плохо, нормальный четырехместный автомобиль с изорванной обивкой на заднем сиденье и стойким, даже немного приторным запахом китайской розы. Неужели Фрэнк здесь этого набрался? Нет, запахи похожи, но разные. Они как братья. Запах в машине - старший, а запах Фрэнка - младший. Братья с разницей лет эдак, в десять. - Ага. Я сказал тебе, что угнал, но это не совсем так. Это машина принадлежала одному парню. На сколько я знаю, он работал на Луку, но потом с ним повздорил и решил провернуть собственное дело. Он пристрелил ребят, что собирали дань с наших заведений в Ойстер-Бэй и заграбастал деньги. Наверное, думал, что успеет удрать. - Не успел? - Не успел. Его поймали. Связали и поставили ногами в таз. А в таз залили цемент, и когда все застыло, сбросили с причала в Саус-Порте. В машине повисает неловкое молчание. Я смотрю на профиль Фрэнка, еле различимый на фоне темного окна. Он поворачивается ко мне, отблески фонарей в его глазах кажутся рубиновыми. В приторном запахе китайской розы я не чувствую даже недозрелых яблок. - Так о каких же странностях ты говорил? Помнишь? - Помню, - Фрэнк тяжело вздыхает. - Даже не знаю с чего начать... Наверно, с того, что эта Анук - сумасшедшая. И все что ее окружает, автоматически становится ненормальным. С тех пор как она меня к себе привела, я перекантовываюсь у нее, когда больше идти некуда. Впрочем, так бывает почти каждый день... Анук особо не разговорчивая, но иногда она берется объяснять мне тот бардак, что у нее в голове, и тогда у меня просто уши вянут, честное слово. Мы с ней вообще нечасто видимся. Она либо сидит в кинотеатре, либо шатается по городу, а я на нее то и дело натыкаюсь. Иногда по утрам я просыпаюсь, а она дома. Тогда мы пьем вместе чай. Иногда она зовет меня в кино и мы идем туда, а потом просто сидим где-нибудь. И, если тебе интересно, нет, мы не трахаемся. Хотелось бы, но нет. Анук, черт бы ее побрал, все время ко мне принюхивается. По началу меня это смущало, но теперь я уже привык, тем более, что у нее есть объяснение, но какое... Ты умрешь со смеху, Генри. Это похоже на детскую страшилку, правда, в детских страшилках и то логики больше. Оказывается, мир наш не так прост как мы думаем... Неплохое начало истории, да? В нашем мире есть много чего, для понимания большинства людей недоступного, чего они просто не замечают. Но есть среди нас и такие восприимчивые личности, как Анук. И есть одна книга. Называется "Арсмориенди", или как-то так. Книга эта, вроде как волшебная. Черт, слово "волшебная" тут не подходит, но я не могу подобрать другого. Древняя, мистическая, мозгосломная, изотерическая, иная. Да, слово "иная", наверно, то, что надо. Эта книга путешествует по миру, люди ее таскают туда-сюда, и она всплывает то там, то тут в разное время. Эта книга Анук и интересует. На этой почве Анук, судя по всему, и двинулась. И вот, значит, лежит себе эта книга где-нибудь годами, пылится, пока рано или поздно не возникнет человек, который в нее заглянет. А заглянет в нее далеко не каждый. Тот кому не суждено, просто пройдет мимо, не обратив внимания. Но тот кто заглянет, да еще, не дай бог, прочитает, у того поедет крыша. И ему приоткроется некое тайное знание - искусство умирания. Знание жизни и смерти, времени и пространства, ну хрен его знает, короче, клиника. По словам Анук, это "искусство", оно неопределенное, оно для каждого свое. В смысле, разным читателям разное мерещится. Но действует почти на всех одинаково. Человек, чьи мозги поплыли, или быстренько сводит счеты с жизнью или постигает высшую, одному ему понятную цель и начинает убивать. Банально, не правда ли? Становится маньяком-убийцей. Именно не насильником или садистом, а потрошителем. Ценность для него имеет только отнятая жизнь и способ, каким ее отняли. Наш сумасшедший убивает по своей схеме, и чем дальше, тем меньше в нем остается человеческого. Он пытается добиться того, что вычитал в книге, и, если его не ловят копы, добивается. А что с ним происходит дальше, этого и Анук не знает. А жертвы убийцы, они тоже непростые. Маньяк не убивает первого, кто под руку попадется, а только определенного, избранного. И угадай, кто у нас избранный? Я. - Серьезно? Тебе Анук все это наплела? Да она, небось, над тобой прикалывалась, а ты уши и развесил... - Ну разумеется, я не верю. Но ты дальше слушай. Дальше круче будет... Эти избранные... Мне не очень нравится слово "избранный", больше подходит "особенный". Так вот, эти особенные, они до поры до времени обычные люди. Обычные, но не совсем. Они с самого рождения отличаются от других, но сами почти никогда этого не замечают. Замечают такие как Анук, но не они сами. В чем их отличие заключается? Анук сказала, в их содержимом. И черт знает, что она имела в виду, их требуху или внутренний мир, или их воображение, или тайное знание в их головах, я не знаю. Эти особенные живут себе, никого не трогают. По наследству особенность не передается, воздушно-капельным путем тоже. Особенные могут родиться и умереть своей смертью, и прожить обычную долгую жизнь. Но этого не будет, если кто-то не в добрый час откроет "Арсмориенди". Особенные, они кучкуются вокруг книги. Или же сама книга к ним льнет, так или иначе, они связаны. И в книге отложен для каждого особенного некий запах. Для каждого свой, и все эти запахи, как говорит Анук, не похожи друг на друга, они уникальные, как и сами особенные. Особенные приобретают свой запах в тот момент, когда кто-то сует нос в "Арсмориенди". И это не человеческий запах, он чужеродный, он с носителем даже не связан, он просто оседает на своем особенном как пыль, которую не смахнешь, и паразитирует на нем, пока особенного не выпотрошат. А когда выпотрошат, запах получает убийца. Правда, убийца не обязательно этот запах почувствует, но, так или иначе, ему эта отнятая у избранного особенность перейдет. И для убийцы это как деталь мозаики. Запах этот, он никогда не ясен полностью, кроме момента смерти. Понимаешь? Анук мне долго втолковывала, что у каждой смерти свой запах. Но запах, связанный с "Арсмориенди", он самый лучший, он как дизайнерская вещь среди ширпотреба, он ключ к большему, к искусству умирания, будь оно не ладно. И именно смерть раскладывает все по полочкам. Чем ближе момент смерти, тем яснее запах. Его начинают чувствовать такие как Анук, а иногда даже и обычные люди. Ты, кстати, ничего такого не чувствуешь? Да брось, я шучу. Анук действительно разбирается в запахах. Мы, бывает, гуляем, а она все узнает. По запаху. Знает, кто что ел, кто чем занимался и даже кто о чем думает. Представляешь? И ведь не врет, я ее проверял пару раз. Анук мне как-то сказала, что со мной цацкается, да, именно так и сказала: "Я с тобой цацкаюсь, потому что ты не такой как все. В тебе сидит то, с чем я раньше не сталкивалась. И это не твое. Ты вообще этого не заслужил и не достоин. Это мое, но никак не достать". А я ей и говорю: "Да забирай, не жалко". А она мне: "Пока не могу, но вот подохнешь, тогда я буду рядом и непременно заберу". Черт, иногда она меня пугает. - Получается, книга здесь, в Эмпайр-Бэе? - Получается, что так. И кто-то там взахлеб читает. Анук обмолвилась, что уже вычислила будущих жертв, сказала, что их пять, а я - последний, особенный из особенных, со мной что-то эдакое сделают, что прям феерия. Анук ждет не дождется. - Так она не собирается это предотвратить? - Неет. Анук не считает себя супергероем. Она наоборот рада радехонька, что тут бойня намечается. Ей интересны только запахи смерти. Ну и сам убийца. Ей очень хочется его найти, вот она, небось, по киношкам его и разыскивает. И книгу тоже ищет. - Анук тоже хочет убивать? - Хрен ее знает. И вообще, это все такой бред! Ты что, на полном серьезе меня спрашиваешь? Нет никаких запахов смерти и волшебных книг! Есть только сумасшедшая девчонка, в доме которой мы переночуем. Давай, вылезай. Я и не заметил, что мы уже пару минут не едем, а стоим. Мы выходим из машины. Я оказываюсь на холодном, каком-то кладбищенском воздухе, наполненном свистом и потрескиванием. Снег перестал. Я поднимаю голову и вижу, как в темном небе раскачиваются голые макушки высоченных тополей. То что это тополи, мне говорит их запах. К черту, меня уже ни чем не удивить. Фрэнк проходит мимо меня по направлению к дому. Даже не дому, а, судя по размерам, особняку, но темнота обманчива. Я иду за Фрэнком, то и дело спотыкаясь о всякий хлам. Мы поднимаемся по хлипкому крыльцу и Фрэнк распахивает входную дверь. И тут мне приходится ухватиться за обледеневшие перила, чтобы не упасть. Потому что меня просто сносит волной запахов этого дома. И с каждой секундой их все больше, запахи гарцуют друг за другом, сплетаются и дерутся за возможность выскользнуть за дверь. Запахов сотни и тысячи, я не успеваю их определить, как они, взмахнув хвостом, скрываются, но на их место тут же набегают другие. - Чеерт... - только и могу прошептать я. - Да, пованивает чем-то, - беспечно бросает мой новый друг. - Надо будет проветрить. Я вхожу в темное помещение, судя по большим окнам в мелких переплетах рам, - веранду. Неясный отсвет снега лежит на различных горизонтальных поверхностях. Ничего не видно. Фрэнк пробирается в другой конец комнаты, чем-то погромыхивает, а я, придя в себя, наконец, перестаю задерживать дыхание. Я ничего не вижу, но все равно закрываю глаза. И когда чувствую, что готов, втягиваю носом и ртом воздух, осторожно и медленно. Воздух будто бы жидкий, густой как сливки, он стекает по горлу и застилает все остальные чувства. Нет, это не просто сборище ароматов. Это целый зоопарк запахов. Да, именно зоопарк, а не музей, потому что все запахи живые и своенравные. Одни из них резкие, опасные как львы и тигры, они сильнее остальных и готовы сожрать кого-нибудь, и поэтому они заперты в надежных клетках, где-то на втором этаже. Другие запахи помягче - безопасные травоядные, жирафы и зебры, - бродят по первому, где им вздумается, гуляют и щиплют листву с деревьев других запахов. Некоторые лезут ко мне, словно приставучие мартышки, а некоторые даже не потрудились проснуться и дремлют во внутренних комнатах, как бегемоты. Одни запахи рвутся ко мне, словно цепные псы, и обдают злобным лаем, а другие приветливо трутся о ноги, подобно домашним кошкам. А самые прекрасные из запахов, похлопав крыльями, садятся мне на плечи, и они вольны улететь, когда им вздумается. Но далеко не улетят, голубчики, они - окольцованные птицы. Все запахи в доме - окольцованные. Кто-то создал этот зоопарк, устроил вольеры и клетки, наполнил миски и подписал таблички. Кто-то принес сюда эти запахи. Но не бросил в кучу, а рассадил по местам с вниманием и любовью фанатика-зоолога. Это Анук. Наверное, это она. Да, это она привела запахи. Один из маленьких ревнивых ароматов, кажется, подмерзших ягод ландыша, наябедничал мне про хозяйку. Анук обошлась с запахами жестоко. Ей достаточно было поманить пальцем, и они шли за ней, как дети за крысоловом. Она притащила их сюда и заперла, словно в тюрьме. Ее слово крепче оков и решеток. И теперь запахи, побледневшие и запуганные, сидят здесь, словно узники концлагеря, белые лабораторные мышки в ожидании своего доктора Менгеле. Доктора Менгеле по имени Анук... Фрэнк чиркает спичками и зажигает мутную керосиновую лампу. С появлением слабого света запахи разбегаются, как тараканы, только самые смелые остаются: горький шоколад, дубовая кора, многолетнее сено, рассохшиеся корешки книг и немного гнилой капусты. Должно быть, эти ребята чувствуют себя хозяевами, пока Анук нет дома. Должно быть, они были здесь изначально. - Сейчас нам впотьмах делать нечего, так что давай спать. Пошли, кровать одна, так что, смотри, руки не распускай... В темноте, а от лампы толку мало, я нашариваю рукав Фрэнка и держусь за него. Мы входим в какую-то дверь и оказываемся в полнейшей тьме. Внезапное отражение лампы в зеркале заставляет меня вздрогнуть. Фрэнк усмехается. Он, кажется, видит в темноте не хуже кошки. В следующей комнате он ставит лампу и снова чиркает спичками. Раза с пятого у него получается и он зажигает свечку. Становится намного светлее. Это спальня. Большое, в пол стены окно напротив широкой кровати с резным металлическим изголовьем. Пара древних комодов, пожелтевшие фотографии на стенах. Комната слишком большая для спальни и выглядит пусто. Должно быть, из нее что-то вынесли. - Если хочешь, на подоконнике стоит банка с кипяченой водой, только все не выхлебай... Уж извини, удобств никаких. Если в туалет, - милости прошу во двор, от веранды налево, там будка. Я стою посреди комнаты и смотрю, как Фрэнк устало стягивает с плеч куртку, расшнуровывает ботинки и заваливается на кровать. Без этой одежды он кажется еще меньше, тем более на такой большой кровати. - Ну? Чего ждешь? Если собираешься спать стоя, то погаси, пожалуйста, свет. - Здесь холодно... - Да ничего. Тут несколько одеял, я один согреваюсь, а от тебя, как я уже заметил, разит как от печки, так что обойдется. Да и ночь сегодня не самая холодная. Фрэнк зевает, переваливается на другой бок и отворачивается от меня, забиваясь под одеяла. Разговор окончен, спокойной ночи. Я снимаю куртку и обувь, гашу свечку. Я не привык спать в одежде. Черт, я не знаю, как спать в одежде, в которой проходил целый день, никогда с этим не сталкивался. Я присаживаюсь на кровать и подлезаю под тяжелое, изорванное с краев одеяло, которым укрылся Фрэнк. Запах истлевшего войлока и пыли бьет в нос, но хотя бы перекрывает все остальные запахи дома. Кровать жесткая, а подушки твердые как камень. И от них, как от камней, веет могильным холодом. И мне холодно, а единственный источник тепла уже вовсю сопит. Так быстро засыпают только те, у кого совесть чиста. И кто набегался за день. Я переворачиваюсь и прижимаюсь спиной к его спине.

***

Проснувшись с утра, я не сразу понимаю, где нахожусь. В глаза мне настойчиво лезет свет, проникающий сквозь покрытое многолетним слоем грязи окно. Я лежу под весом нескольких килограммов пыльных тряпок, а вокруг меня скачет с десяток запахов-ранних пташек. Тут и древесная плесень, и козье молоко, и морковная ботва, и явно главенствующий в этой компании, не очень-то приятный, склизкий тип - запах капустных гусениц. В кровати я один. Где-то рядом рядом с собой я нащупываю уже остывший отголосок тепла. И невесомый аромат гибискуса на подушке. Я приподнимаюсь и оглядываюсь. В утреннем свете комната выглядит еще больше. Два покосившихся комода начала века, как часовые, стоят по сторонам от окна. А само окно тоже, отставшее от своих тысяча девятисотых, сковывает небольшие запыленные стекла идеальным геометрическим переплетом и сходится наверху в полукруг. За окном... Ба, да за окном яблони! Это точно яблони, только они так изгибаются отяжелевшими ветками и измучено раскорячиваются. Старый яблоневый сад, помнящий Вудро Вильсона, и глухой забор за ним. Наверняка весной очень красиво. А сейчас - не больше, чем печально. По стенам ползут вздувшиеся белесые обои и скукожившиеся фотографии. Я поднимаюсь с кровати, чтобы их рассмотреть. Ноги касаются ледяного пола, и я быстренько натягиваю ботинки. На фотографиях самые разные люди, одни и те же не встречаются. Тут и очаровательные маленькие девочки, и серьезные мальчики, и офицеры в форме, и женщины, одетые по моде конца прошлого века. Здесь есть и ковбои, и индейцы, и вылизанные до блеска актеры немого кино... До моего слуха доносится веселый голос Фрэнка. Он говорит по-английски. Черт, с кем он там треплется?Потягиваясь, я иду на голос, но попадаю в самый настоящий лабиринт из комнат. Никаких коридоров, только проходные, заваленные хламом комнаты. Гостиная, столовая, кабинет, библиотека, еще несколько помещений, чье предназначение не угадывается, несколько запертых дверей. Всюду лишь запустение и бледная хандра, нет никаких ярких красок. Все выцвело, состарилось, и если когда-то и было красивым, то теперь вызывает лишь грусть и раздражение. Кто хотел ярких красок? Я открываю очередную дверь и сходу попадаю в силки. Рухаюсь в капкан фиалковых глаз. Фиалковые – не самое точное определение. Такой цвет почти не встречается в природе, разве что – в самом сердце грозового неба, в самом сердце неспокойного моря, в самом сердце старинных фресок. Анук и сама похожа на фреску, и так же, как от фрески, от нее веет вечностью и тайной. Если не в глазах Анук, этот цвет можно увидеть, разве что, будучи смытым за борт во время бури. Да, ты умрешь, но увидишь. А умрешь ты в любом случае. А я умер? Нет. Анук топит меня в океане, но я на плаву. Но какой смысл держаться, ведь отказаться от ее глаз невозможно. Как невозможно отвести свои. Анук смотрит на меня несколько секунд. Непозволительно долго. Так долго она, наверное, еще ни на кого не смотрела, разве что на Фрэнка. Но потом она все-таки опускает взгляд к раскрытой на коленях книге. И я снова принадлежу себе. Но полностью ли? Я стою в дверном проеме и пялюсь на Анук. Анук... Вот она какая... Девочка... Сидит посреди кухни на высоком табурете, рассеяно прыгает глазами по строчкам книги. Я вижу, я чувствую запахи этого дома, так и ластящиеся к ее ногам. К ее высоким ботинкам со сбитыми носами. Но запахи здесь не все. Далеко не все. У ее ног только избранные, только монархи и знаменитости среди ароматов, те кому позволено. Остальные же нетерпеливо толпятся за дверью и подглядывают в замочную скважину. Как же она хороша... И ее лицо ускользает, и именно в этом и скрыта главная прелесть. Его невозможно запомнить, ухватить, понять его тайну. Но если попытаться... Это лицо молодой девушки, и это все еще лицо ребенка. С идеальными чертами, выверенными до миллиметра, до последнего волоска в бровях, до складки в собранном веке, до невидимой ямочки на подбородке. Запоздало я чувствую, как под свитер заползает тепло. Неужели Анук и это может? Нет. Конечно, нет, Анук уже, наверно, забыла о моем существовании. Это печка. Древняя печка в пол стены, уютно потрескивает и застит оконные стекла. Внезапно я ловлю себя на том, что печка на пару секунд отвлекла мое внимание от Анук. Какого черта? Я осторожно вхожу в кухню и подбираюсь к Анук, чтобы получше ее рассмотреть. Темно-синий свитер под горло и длинная шерстяная юбка. Короткие темные волосы и полнейшая безмятежность на лице. На совершенном лице. Темная, чуть склоненная головушка на тонкой шее. Легкие кости где-то под свитером. И улыбка Моны Лизы на бледных губах. Хотя нет. Это Мона Лиза смогла урвать улыбку Анук. Она выглядит на восемнадцать. Нет, на семнадцать, которым хочется вырасти. И все эти семнадцать так прекрасны... И вдруг в кухню врывается вихрь зимнего ветра. Это Фрэнк, будь он неладен, распахнул дверь, ведущую на задний двор и заставил нас с Анук синхронно повернуть головы. Я только и успеваю заметить в его руках ведро воды, на его лице - приветливую улыбку, на его волосах - чуточку инея... Дальше все слишком быстро. Слишком быстро несется волна запаха. Анук сидит ближе ко входу и поэтому она делает это первой. Прикрывает глаза и, чуть раздув ноздри, втягивает в себя то, что притащил Синатра. А я, хочешь-не хочешь, долей секунды позже повторяю за ней. Сразу, без всяких сомнений, откидываю в сторону запахи замшелого колодца и ржавого железа, туда же летят вымороженная труха и бензин, и еще что-то, чего я даже не тружусь определить, и вот. Барабанная дробь. Словно цирковая лошадь, мимо меня гарцуют недозрелые яблоки. Жестом фокусника сам себя извлекает из шляпы гибискус. И после под куполом проносится воздушный гимнаст. Летит по кольцам, как серая вспышка. Слишком быстро, чтобы его рассмотреть... Постой! Куда? Помедленней! Куда ты?! Нет! Нет... Удрал. Вот ублюдок. Смылся. Я рассерженно открываю глаза, чтобы увидеть искоса смотрящую на меня Анук и слегка растерянного Фрэнка. Синатра, водружая кастрюлю с водой на печку, что-то лопочет на гребаном английском. А Анук, не отвечая ему, ехидно смотрит на меня. Смотрит и будто спрашивает: "Ну что? Ну как? Что там после гибискуса и яблок? Ты и понятия не имеешь, глупый! А я знаю". Не торопись, Анук, маленькая девочка. Я закрываю глаза. Время назад. Ты не исчез бесследно, маленький засранец, ты был здесь, а значит... Я пойду по твоим следам. Ты бывал в моей голове и не раз и не мог не оставить зацепок. Ты наверняка прячешься в этом доме. Ты не смог бы избежать этой участи. Анук нашла бы тебя, как бы ты не прятался. Анук нашла бы тебя и волоком притащила бы, никуда бы ты, голубчик, не делся. Я вдыхаю. Эй, все, кто есть в доме, все сюда! Я вам говорю! Слушайтесь! И они слушаются. Нехотя и ворча, но идут ко мне. Я быстро учусь. Я учусь со скоростью света. Я уже знаю, как пустить их всех по кругу. Их всех, и тигров, и травоядных, и притихших цепных псов, и птиц. Я окидываю беглым взглядом каждого. Накидываю лассо. Плету паутину. Не позволяю себя обдурить проходимцам вроде кошачьей шерсти и стертой замши. Сюда же подлезают шелк, мокрые желуди, воробьиные перья и семена мака. Но это не вы, не вы. Уходите! Дайте мне его. Его одного. Он нужен мне... Но его нет. Я запоздало понимаю, что зря злюсь на него. Он не издевается надо мной и не прячется. Его просто нет здесь. Мой старый знакомый, маленький предатель - аромат подмерзших ягод ландыша, заговорщически мне подмигивает. Я беру его за трепещущую глотку. - Где он?! - О чем ты? - Не валяй дурака! Тот маленький серый засранец. Где он? - Его здесь нет. - Но он был? - Да был. Он сбежал вчера ночью, когда ты приперся. Он проскользнул мимо твоего носа, а ты и не заметил, глупый. Я отбрасываю в сторону аромат подмерзших ягод ландыша. Вчерашняя ночь. Время назад, назад, назад. Это трудно, но я справлюсь, я смогу. Прокрутить эту кассету с камеры слежения в моей голове, на которую записывается все, что я чувствую. Она запрятана глубоко и очень сложна. Она настолько наполнена неизвестным, что прочитать ее невозможно. Но я и не буду читать, я только перемотаю ее до определенного момента и остановлю. Я прокручу ее на километры назад. Надо только сосредо... - Эй, Генри! Генри, тебе плохо? Фрэнк. Синатра, да провалиться тебе! Фрэнк стоит напротив меня и что-то говорит. Я с трудом переключаюсь на слух. Как огромный завод с одного типа производства на другой. - Ну что тебе, Фрэнк? - Что мне? А я-то что? Это ты тут стоишь с таким лицом, будто у тебя, уж извини, несварение желудка, - Фрэнк улыбается. Смотрит на меня своими полевыми глазами. Такой хорошенький. Растрепанные волосы и сбившийся набок растянутый ворот свитера. Мертвецки бледная кожа. А под этой кожей свил себе уютное гнездышко маленький серый засранец. - Все нормально, я просто задумался. - Ты уж не задумывайся так, ладно? Мне и одной сумасшедшей хватит... Вот. Это Анук. Это про нее я тебе рассказывал. Она не говорит по-итальянски, так что, если приспичит пообщаться, могу побыть переводчиком... Доброе утро, Генри! - Привет. - Жрать у нас нечего, но вода, вот, есть. Бери горячую с плиты, если надо помыться. Или побриться. У тебя щетина, приятель, - Фрэнк весело толкает меня кулаком по щеке. - Да... Спасибо. Фрэнк отходит к плите, начинает возиться с чайником, при этом что-то напевая. Он красиво поет. Но я не хочу сейчас ничего слышать. Я перевожу взгляд на снова уткнувшуюся в книгу Анук. В какой-то момент в голове возникает желание спросить у нее, попросить Фрэнка перевести... Но я быстро понимаю, что это бесполезно. Что я спрошу? Что после гибискуса? Синатра не поймет моего вопроса, а Анук не ответит. С чего ей отвечать? Ей, маленькой девочке, знающей в сотни раз больше меня. Да и зачем мне спрашивать?! Я сам найду! Эта ревностная мысль заставляет меня сорваться с места, быстро подойти к печке и, обжигая пальцы, ухватить одну из кастрюль. - В комнате налево отсюда есть дверь - там ванная. Ну что-то вроде ванной. - Спасибо, Фрэнк, - грубовато бросаю я, и под аккомпанемент фиалковых глаз выхожу из кухни. Вдогонку мне несется голос Анук, что даже заставляет меня немного притормозить. Голос Анук нежный, но изменчивый, совсем еще девчоночий, чистый как ручеек, но бесконечно самодовольный. Она говорит что-то Фрэнку на английском, он отвечает ей. Да ну их к черту! Я иду в указанном направлении и оказываюсь в ванной комнате. Тут стоит огромная, потрескавшаяся ванна на ножках в виде львиных лап. Тут же вычурная мраморная раковина. Единственный источник света - зарешеченное окошко под потолком. Какие-то полки, выбитый кафель на полу и огромное, покрытое темным налетом зеркало. Да уж, зеркало. Его опоясывает массивная ржавая рама с завитками и узорами. А само зеркало, вернее, его поверхность... Его поверхность словно гладь озера, покрытая рябью и непонятными темными кругами. Его поверхность будто бы даже двигается, там, на глубине. И я вижу свое отражение в ореоле из тысяч пылинок, вросших в стекло. И лицо мое кажется совершенно другим, чем я привык его видеть. Я постарел лет эдак на пять. Я возмужал и похудел одновременно. Мои глаза потемнели с просто серых на серо-зеленые, или это игра света? Брови чуть опустились на глаза, сделав взгляд испытующе-печальным. Губы потрескались от мороза. А в остальном, все такой же стопроцентный сицилиец, черноволосый и смуглый. Разве что, черты мягковаты. Моему лицу всегда не доставало мужественности. Хотя, я, наверное, слишком строг к себе. Да вот только за всей этой внешностью, там, на глубине заросшего зеркала, на илистом дне подземного озера лежит то, чего я не вижу, но чувствую. И сейчас запоздало понимаю, что чувствовал и раньше, да вот только раньше... Раньше все как-то было не до этого. Одно, другое, жизнь, работа, девушки, драки. Такие мелочи, как гибискус не могли до меня достучаться. Да и запахи... Я слышал их и раньше, и даже догадывался, что слышу намного больше, чем другие люди, но не обращал внимания. Наверное, еще в детстве я понял, что если пойду по этому пути, то дороги назад не будет. Либо я выберу то, что внутри меня, либо я выберу все остальное. И когда мне стукнуло двенадцать, я окончательно выбрал "все остальное". И все последующие годы старательно держался за это "остальное", за свою нормальную жизнь. И даже втайне гордился собой. Гордился, что не одинок, что у меня есть друзья, есть казаки-разбойники и подглядывания за девчонками, есть разбитое в школе окно и игры в карты до темноты. Гордился, потому что все это у меня было, несмотря на зияющую пустоту внутри, требующую заполнения. И заполнить ее нельзя было ничем, кроме запахов. Но я смог сказать этой пустоте: "Закрой пасть", и она и правда заткнулась. Ну как тут не гордиться собой? Пустота то и дело привязывалась ко мне и после, но что она могла? Меня надежно защищали любящая семья и друзья. Поэтому к моим семнадцати пустота, разбив лоб о стену игнорирования, окончательно махнула на меня рукой. Как там говорил Фрэнк? Сумасшедшие? Восприимчивые личности? Что ж, одна такая, еще не до конца проснувшаяся, восприимчивая личность смотрит на меня мутно-зелеными глазами со дна зеркала. "Я такой же, как Анук", - от этой мысли по спине пробегают мурашки. Нет... Нет, не такой. Куда мне до Анук? Я абсолютно другой, но и с той же оперы. И с той же оперы... Я наконец ставлю кастрюлю, которую так и держу в руках, на край раковины. Здесь же нахожу мыло и тронутую ржавчиной опасную бритву и даже тряпку, которая может сойти за полотенце. Привожу себя в порядок. Бреюсь. Как могу тяну время перед тем, чтобы сделать то, что должен. Я должен решить. А надо оно мне? Еще не слишком поздно, чтобы все это бросить. Бросить и запахи, и Анук, и себя самого, и Фрэнка. Да, бросить Синатру придется в первую очередь. Бросить и сделать вид, что ничего не было. Скорей всего, у меня это получится, если я постараюсь. Нет, не так. Если я постараюсь, у меня все получится. Я смогу сделать то, чего даже Анук не может. "Ты сильнее, чем сам себе кажешься", - тихо говорит мне отражение в зеркале. - "Ты создан для этого. Только подумай, сколько тебе откроется на этом пути... " - Почему я? - осторожно спрашиваю у зеркала. - Я, может, не хочу... "У тебя, мой мальчик, нет того, что есть у всех других". - Что? Ты ничего не путаешь? "Подумай, чего ты никогда не испытывал?" - Давай-ка без намеков, а? Говори прямо! "Ты не боишься. Ты совсем ничего не боишься... А это редкость." Я удивленно смотрю в зеркало. Неплохой комплимент. Я даже никогда и не задумывался. Да, в детстве, если нужно было влезть в чужой сад или нырнуть с моста в реку, я всегда был в первых рядах, но разве это и есть бесстрашие? Никаких подвигов за мной, вроде, не числилось... Ну да ладно, плевать. Меня больше интересует другой вопрос, готовый сорваться с языка, но никак не находящий слов для выхода. И я почему-то спрашиваю про Анук. - А Анук? "Она тоже смелая. Но не смелее тебя. Просто она догадалась обо всем намного раньше. И не отказалась..." - последние слова звучат как упрек. Как горькое сожаление. Произнося это, нужно пожать плечами и выгнуть губы в дугу. Можно даже руками развести, лишним не будет. Мне немножко стыдно. Но разве я виноват? Разве виноват, что не хотел оставаться один? Разве виноват, что на уровне подсознания понимал, что если отдамся той пустоте внутри меня, то возведу непреодолимую стену между собой и всеми остальными? Я не хотел становится изгоем. Я не хотел оставаться один. Я и сейчас не хочу. Да... Виноват. Я споласкиваю бритву и бросаю ее на край раковины. Вытираю полотенцем лицо. - Ладно, - уверенно говорю я зеркалу. - Гулять, так гулять. "Тогда ты знаешь, что делать. Знаешь, кого искать", - повеселев, отвечает мне зеркало. - "Ты быстро учишься. Намного быстрее, чем училась Анук..." Я упираюсь руками в края раковины. Ну ладно, посмотрим где ты, маленький серый засранец. Я опускаю голову и прислушиваюсь к себе. Это как гнать на санках с высокой ледяной горки. Я никогда не катался с горки, но запахи мне уже разболтали, каково это. Мое воображение, запущенное на полную мощность, даже меня самого пугает своей силой. Я несусь с огромной скоростью к вчерашней ночи. К тому моменту, когда Фрэнк распахнул дверь дома. Я уже чувствую могильный холод, забирающийся под свитер, уже слышу заунывный свист ветра в верхушках тополей. Холодный край раковины под рукой превращается в обледеневшую доску перил. Еще секунда. Стоп. Дальше - замедленная перемотка. Первым, с разгона, будто бы он только этого и ждал, в лицо ударяет запах свежей хвои. Он силен, и поэтому, растолкав остальных, вылетает на улицу, искать свою родину на заснеженных холмах. Я ему не мешаю. Уцепившись за хвост хвои, вслед проносится его близкий друг - светло-зеленый влажный мох, что наверное рос у подножья сосны, с которой Анук украла запах. Старая паутина, осока, лакрица, клубника, гниющее на солнце мясо, лягушка, мокрый картон, ваниль, земляные черви... Поглядывая исподлобья, они проходят мимо меня, маленькие эмигранты. А я стою на проходной, (это, конечно, только мое воображение) соблюдаю порядок, проверяю у каждого документы. И мимо меня мышь не проскочит, пусть только попробует! Еще немного и я найду его. Тот, кто мне нужен, он здесь, в толпе, я чувствую его присутствие, но не его самого. Как я ни стараюсь, у проходной снова начинается толкотня. Даже в моей памяти запахи не хотят ждать ни секунды. Снова начинается драка. Я извлекаю из толпы зачинщика - коровий навоз, и выкидываю подальше. Убирайся к дьяволу, тебе здесь не рады! И вдруг из тени выходит целая группа ароматов. Ох, они просто шикарны... Они не спешат, они знают себе цену. Они уже встречались мне по отдельности, но сейчас они вместе - водой не разольешь. Держатся за руки, чуть ли не обнимаются. Они идеально дополняют друг друга, но не забивают. Переплетаются, но не смешиваются. Эти ребята настолько внушительны и прекрасны в своем союзе, что все остальные одинокие запахи почтительно расступаются. Они грациозно проплывают передо мной, позволяя себя как следует узнать. И это не трудно, тем более, что на каждом висит табличка с именем, подписанная кривоватым почерком Анук (разумеется, подписанные таблички это только мое воображение). Алые розы, застывшая кровь, мокрый шелк, склизкие камни, сталь изогнутого ножа и промозглый туман. И еще двое - невероятные, будто с другой планеты, дать им названия не смогла даже Анук. Ах да, еще вода, загнанная в бетонный мешок. И уж совсем никуда не годится - рваные раны на ухоженном женском теле и выколотые глаза (но это скорее не запахи, а их бледные тени). Предводитель этой компании - мокрый шелк, с уважением приподнимает шляпу-цилиндр и представляется: "Очищение духа". Я стою открыв рот, глядя, как они вышагивают мимо. Уже когда они скрываются в темноте, недоступной моей памяти, за ними все еще тянется их шлейф, и я запоздало понимаю, что это и был аромат чьей-то смерти. Да, смерти, я вижу ее, словно картину. Женщина (и важно ли, что она проститутка?) лежит на краю бетонного резервуара с водой (или это бассейн?) Она раздета, лишь накрыта ярко-красным шелковым покрывалом, большая часть которого плавает в воде подобно огромной алой розе (вперемешку с кровью этот цвет и вовсе фантастический). Ее каштановые, нет, темно-рыжие недлинные волосы стелются по мокрому серому камню. Ее тонкая белая рука закинута за голову, и это было бы соблазнительно, если бы глаза женщины не были выворочены, а покрывало не прятало бы глубокие раны на груди. Раны, оставленные длинным тонким лезвием, блестящим даже в полной темноте. И все это тонет в нескончаемом тумане, где-то на водяной мельнице. Я обалдело смотрю вслед "Очищению духа". Господи, где Анук это откопала? Мои яблоки и гибискус кажутся просто неразумными детишками по сравнению с этими великими художниками. И почему меня не оставляет чувство, что я уже сталкивался, нет, не с "Очищением духа" (такого я бы не забыл), а будто бы с его дальним родственником? И заметил в их лицах (у запахов, конечно, лиц нет, это только мое воображение) некое фамильное сходство сквозь поколения? Мне нужна минута, чтобы переварить. Этот запах... Обычный человек, даже если и почувствует, вряд ли назовет его приятным. "Приятным" - фу, как пошло и тривиально. Черт, когда это я успел стать таким снобом? Известно когда. Только что. Просто понюхать и сказать, хорошо или нет - это уже не для меня. С этой секунды подобное в моем случае не работает. Для меня теперь нет "приятно-неприятно". Для меня теперь, как для профессионала, имеет значение сама суть запаха, его глубина, его направленность. Его сложность. И чтобы научиться различать эту сложность, мне необходимо было увидеть на примере. Необходимо было услышать что-то вроде "Очищения духа". И я услышал. И теперь мне сам черт не брат. Теперь я могу с видом знатока сказать (хотя кому мне это говорить?), что у меня есть один из самых сложных и глубоких ароматов. Я знаю "Очищение духа". Теперь знаю. Хоть он и не ясен полностью. Именно в этой неясности (так же как в лице Анук) и состоит его красота. Он как симфония среди разрозненных нот - одиноких запахов. Симфония всего из одиннадцати звуков, но эти одиннадцать так идеально подогнаны друг к другу, что являют собой совершенство. Шедевр. Тот, кто создал его - гений. И Анук тоже - гений, потому что нашла его, потому что смогла привести к себе в дом и распознать. Хоть и не смогла удержать. Впрочем, удержать его было невозможно в принципе. Слишком самостоятелен этот запах. Запах - шедевр. Картина - шедевр. Смерть - шеде... Черт! Мне не нужно думать в подобном направлении. Хотя, судя по всему, мне таки придется думать, и именно в этом направлении, раз уж я пошел по этому пути... И тут-то я понимаю, что сглупил. Что слишком много внимания уделил "Очищению духа". Слишком долго на него пялился, забыв обо всем на свете. Так долго, что остальным запахам надоело ждать своей очереди, и они уже пару минут как бьют копытом. Я превысил лимит времени. Я поворачиваюсь к маленьким эмигрантам и понимаю, что не смогу. Я устал, и мне не удержать их. Я не в силах вести такую же тщательную проверку, как до "Очищения духа". Но как выйти отсюда, как остановить воображение, я понятия не имею. Не читал инструкцию по применению. И поэтому, как только нетерпеливые запахи видят слабину на моем лице, так сразу теряют всю свою кротость и бросаются на меня гурьбой. Опрокидывают на спину и топчутся по мне. С улюлюканьем бьют мне по ушам и отдавливают пальцы, устраивают маленькую сумасшедшую сиесту в моей голове, цель которой побыстрее сбежать, перед этим вдоволь набесновавшись. Мой мозг будто пинают ногами. Черт. Черт. Черт! Я же не знал, что так бывает. Что это небезопасно. Хотя, чего именно я не знал? Что во всем надо знать меру? Мой процессор перегрелся, а у меня нет вилки, которую можно выдернуть из розетки, чтобы все остановить. Кнопки аварийного выключения тоже нет. Поэтому я падаю на выбитый кафельный пол, но не чувствую удара, потому что бьюсь под переменным током. Остановите, я сойду... Но остановят только вылетевшие пробки... И вдруг среди шумной вакханалии в моей я голове, я будто бы слышу звон колокольчика. Я, не в силах поверить, распахиваю глаза. Я не вижу его, но он здесь. Он здесь, близко как никогда. Но где? Где?! Запахи носятся вокруг не останавливаясь ни на секунду. Если бы они притормозили хоть на мгновение, то я бы его ухватил... Но все скачут, как сумасшедшие. Они - космический мусор, а я - переполнившаяся черная дыра, которая вот-вот взорвется. Я уже не могу их поглотить, но и не могу перестать держать, не могу их узнать и не могу отпустить. Все закончится большим взрывом совсем скоро. Космический мусор несется так быстро, что сливается в одну полосу. Мой маленький воздушный гимнаст тоже здесь - наматывает вокруг меня круги. Попался, засранец, но толку от этого мало. Звать бесполезно. Я не знаю его имени. Я из последних сил собираю размазанные по выбитому полу остатки силы воли. Я уже не соображаю, знаю только, что должен, во что бы то ни стало должен поймать его. Я перекатываюсь на живот. Голова разваливается от боли. Но... Я же сильный? Я же сильнее, чем сам себе кажусь, так какого черта? У меня еще осталось для тебя немного воображения. Иди сюда, маленький ублюдок, мы еще незакочили! И за что ты меня так ненавидишь? Словно ответом на мой вопрос, до меня долетают искорки, выбитые точеными копытцами. По орбите космического мусора скачет, все пытаясь от меня удрать, олененок (воображение подсовывает мне олененка? Чтож, пусть так). Убегает, но я его вижу. Он шевелит слишком длинными для олененка шелковыми ушками в розовых прожилках. Он прячется в невидимой траве, за ветками несуществующей виноградной лозы, но вот он! Вот он! Вот он, мой милый... Хрупкий олененок, с удивительной шерсткой. Она серебристо-серая, отливает металлом. Металлический цвет, такой мягкий и нежный, совсем далекий от железа и стали. Нет-нет, жесткие металлы - это из другой оперы. Круп моего олененка покрыт самой мягкостью. Спинка моего олененка в черных подпалинах, а подшерсток - пегий. Его глазки блестят темно-серым, они смотрят на меня недобро. Но что я тебе сделал? Ну если и сделал что-то, то прости. Я не хотел... Олененок быстро меня прощает, стоило мне извиниться. Оленята, они такие. Звонко цокнув копытцами, он проносится мимо моего лица, металлическая шерстка щекочет мне губы. Еще одно усилие, и я вдохну его запах. Он сам приподносит себя на блюдечке... - Генри! Генри, очнись! Какого черта, Генри?! Меня с силой вышвыривает из космического вихря на щербатый кафельный пол. Меня, такого большого и сильного, за долю секунды протягивают через соломинку из одного мира в другой. Мгновенно вся шумиха прекращается, как и вся боль. Как топором отрубили. В ушах звенит тишина. Чьи-то холодные пальцы оттягивают мне веко. Фрэнк... Ну твою мать... Если бы у меня были силы, я бы его ударил. Неужели нельзя было вернуть меня секундой позже? Или, чтобы не было так обидно, парой минут раньше? Фрэнк мечется вокруг, водружает меня в сидячие положение. Его рука на моей щеке. Холодная. Его глаза плывут напротив. Как полевые вьюнки. - Генри, какого хрена ты в обморок шлепаешься? Эй, ты меня слышишь? Скажи что-нибудь... Ты такой горячий. У тебя температура, небось, под сорок. Все же только что нормально было, что случилось? Черт, это, наверно, Анук, стерва, с тобой что-то сделала. Она и не такое может... Ведьма, блин, недоделанная!..